Пособие для начинающих чудовищ

Я обернулась.

Мая стояла, картинно подбоченившись, и щурилась от удовольствия. Ее подруга Лисанна прыснула ей в плечо:

— Аматы тебя дери, Мая, она же не бродяга, она баку. Ты что, не слушала? Она рабыня Ордена и должна замаливать перед нами свои грехи. А не есть мороженное.

У меня на руке действительно был браслет. Поддельный, созданный Таркосом специально, чтобы поддерживать мою легенду. Как иронично получилось, что фальшивый браслет потом сменился на настоящий.

Девочка тем временем повернулась ко мне.

— Давай-ка, встань на колени и начинай замаливать.

Через мгновение к девицам присоединились несколько особей мужского пола, видимо из тех, кто вчера накинул на меня мешок.

— Что стоишь, не слышала Лисанну? — рыжий мальчик с вздернутым веснушчатым носом толкнул меня в плечо. Толчок отозвался острой болью. — Быстрее, а то протащим лицом по площади, и мамка тебя не узнает. А может у тебя и мамки то нет?

Именно в этот момент внутри меня что-то проснулось. Впервые я ощутила присутствие моего второго «я».

В ту секунду на площади Коростени, под бронзовым взглядом Великого инквизитора, во мне впервые подняла голову демоница.

Цвета вокруг приобрели болезненную резкость. Запахи стали другими. Я почувствовала вкус железа на языке. Увидела как отчетливо пульсирует жилка под тонкой кожей у Маи на шее.

Я ничего не сделала. Я даже, кажется, не двинулась с места, просто смотрела.

Мая отшатнулась первая. Я вдруг услышала, как запахло страхом — чем то кислым, с горчинкой. В глазах рыжего мальчика мелькнула тень, а затем они расширились. Я отчетливо слышала как быстро забились сердца людей вокруг. Лисанна схватила Маю за рукав и потянула прочь, бормоча что-то про мороженое, про маму, про то, что они опаздывают. Через мгновения вокруг меня уже не было ни души.

Домой я шла молча.

Тельвин открыла мне дверь, посмотрела один раз и больше ни о чём не спрашивала. Просто притянула к себе. Я уткнулась ей в плечо и наконец позволила себе расклеиться. Я ревела, и вздрагивала, и говорила что-то совершенно бессвязное, а Тельвин гладила меня по спине и шептала на ухо что-то тихое и нежное. Под этот тембр я и уснула. И проспала полтора суток подряд обычным человеческим сном, никуда не проваливаясь, ни в какие иные пространства.

После того дня меня перестали задирать.

В среднюю академию я перешла уже другой. Спокойной и уравновешенной. На потоке стало чуть больше людей, и среди них появилась ещё одна носительница браслета. Настоящего. К ней уже относились иначе, чем ко мне. Не трогали.

Первые недели она за мной наблюдала. Я ловила её внимательный взгляд краем глаза и делала вид, что не замечаю. А потом, на одной из больших перемен, она подошла сама.

Кудряшки, веснушки, прямой взгляд, смело протянутая рука.

— Сонора Вельфи.

Я смотрела на её руку, наверное, целую секунду. Никто до этого со мной не знакомился подобным образом.

— Налирр Энзу Суэн, — сказала я наконец и крепко сжала её ладонь. Сильнее, чем нужно было. Сонора не поморщилась. Она улыбнулась.

Наконец наш многострадальный топливный трейбер въехал на конечную станцию — большое бетонное сооружение с заборами-решётками и бравыми охранниками у каждой щели. Они стояли у входов, выходов и, кажется, даже у окон. Над крышей терминала разворачивалась мерцающая проекция расписания, буквы плыли в воздухе. Запахло цивилизацией — бензином, выхлопными газами, резиной, мазутом и чем-то ещё, синтетическим, без названия.

Выбравшись из транспорта, мы направились к главному входу, а затем двинулись к железнодорожным кассам. Огромный тип в форменной чёрной одежде с бронежилетом, оранжевыми погонами и шлемом с глухим прозрачным забралом, с коротким лучевым жгутом на плече и тонким коммуникатором на запястье, проскользил по мне цепким взглядом. А затем переключился на других людей. Две худенькие девушки — не самые опасные персоны в округе, даже если у одной из них рукоять меча торчит над плечом. Внимание охранника привлёк какой-то горец в тёмно-зелёном костюме, с военными ботинками, большим баулом, нестриженый и бородатый.

Через пять минут мы погрузились в электричку, и я сделала то, о чём втайне мечтала последние дни, — просто-напросто уснула. Без снов. Глухо, по-человечески.

В последнее время я мало спала и пила много кофе. Говорят, от такого образа жизни портится цвет лица. Что именно у меня там портится судить не берусь, цвет как цвет. Слегка бледноватый. Но, во-первых, замуж я выходить не собиралась, так что о лице можно не беспокоиться, а во-вторых, оттенок отлично контрастирует с волосами.

Спала я, надо признать, самозабвенно. А потом электричка встала.

Состав замер, не доехав до Вербницы каких-то несколько миль. За окном тянулись пригородные пакгаузы, серые бетонные коробки, опутанные кабелями энергожил толщиной с мою руку. Над дальними путями плыли проекции диспетчерских меток — оранжевые ромбы, медленно вращавшиеся в воздухе. Что-то прошипело в динамике под потолком, голос диспетчера прорвался сквозь треск:

«…задержка по техническим причинам… просим оставаться на местах… ориентировочное время простоя — двадцать минут…»

— Ну вот, приехали, — пробормотала я и прислонилась лбом к окну.

Сонора закатила глаза и уткнулась в экран эфирника. А я смотрела.

На соседнем пути стоял длинный рельсовый транспортник с плоскими бронированными платформами. По бокам платформ полыхали жёлтые предупреждающие огни. И на каждую из них, медленно и тяжело, поднимались костоходы.

Тяжёлые, четырёхногие, с приземистыми корпусами и поворотными башнями, на которых отчётливо угадывались жерла спаренных лучемётов. Лапы сочленённые, угловатые, с резко выступающими «коленями», вывернутыми назад, как у птицы или хищного ящера. Длинные «голени» сужались книзу и заканчивались тремя растопыренными опорами-пальцами. Бронепластины сидели на этих лапах внахлёст, точно сегменты панциря, и в просветах между ними угадывались тёмные тяги и тросы — сухожилия из стали.

На сером бронекорпусе ближайшего был выведен полустёртый герб: воронье крыло и скрещённые молнии. Армейский.

Я насчитала семь машин. Они поднимались на платформы, медленно разворачивались и опускались, поджимая лапы под брюхо. Над каждой башней мигал тонкий маячок, передающий код на узел эфира у диспетчерской вышки. Техники в оранжевых жилетах суетились внизу, цепляли к корпусам толстые крепёжные тросы, что-то выкрикивали в свои коммуникаторы. Один из них пробежал прямо под поднятой лапой костохода — даже не пригнулся. Привык.

Куда их везут — я знала. На север, на фронт. На войну с Коррумом, которая тлела, а иногда и полыхала уже около полувека.

Через двадцать пять минут электричка тронулась. Транспортник остался позади, медленно набирая скорость в обратном направлении.

Мы вышли в город через контрольные пункты. Здесь нас проверили куда тщательнее: сканер прошёлся от макушки до пяток, просвечивая одежду и вещи. Искали нелегальное лазерное оружие и ручные камертоны, запрещенные среди гражданских. Узлы над турникетом мигнули зелёным, и кто-то невидимый отметил наш приезд в своих реестрах. Впрочем, не найдя повода придраться, нас быстро отпустили.

По дороге завернули в местную харчевню, взяли на вынос горячие напитки и внушительных размеров бутерброды.

— Сразу едем в гости к Филу, — сообщила Сонора, расстёгивая пуговицы жакета. Сегодня в столице было тепло, несмотря на то что время шло к вечеру. — У него есть свободная комната, там и переночуем.

— Это твой бывший парень? — улыбнулась я.

Помню, был какой-то скандал. Нора училась в школе баку при Ордене, уже после выпуска из Академии. Приезжала на каникулы в Коростень злая и колючая.

— Он самый, — Сонора уверенно вела меня по оживлённой улице вдоль дороги.

Мимо проносились магнитные трейберы — стальные машины обтекаемых форм, скользившие в полуметре над полотном. Они шли почти бесшумно, только воздух вокруг дрожал, и от каждого тянулся короткий шлейф потревоженного света. Трасса отделялась от пешеходной части бортиками и клумбами. Вдоль дороги цвели высокие каштаны — единственная живая деталь, которую город ещё не успел поглотить. Переходы на другую сторону уходили под землю, в коридоры с лотками и ларьками, залитые холодноватым голубым светом диодов. По бокам улицы возвышались постройки разной высоты, почти все с тёмными зеркальными фасадами, по которым медленно текли рекламные проекции: товары, лица, цены, снова лица. Узлы эфира висели гроздьями на каждом перекрёстке, перемигивались между собой, передавая по воздуху тонны чьих-то разговоров, переводов, тайн.

— Когда-то у нас с ним был роман. А потом я случайно заглянула к нему в сон и увидела обрывки свежих воспоминаний. Обжимался с нашей общей знакомой баку.

Она сделала паузу.

— Был у нас серьёзный разговор. Он злился, что я без спроса залезла в его сон. Я злилась, что он изменял мне с этой белобрысой стервой. Дело житейское, разругались и разошлись.

— Но в итоге мы едем именно к нему. Помирились?

— Ну, сколько лет прошло, — Сонора чуть помолчала. — К тому же у него отличная задница. Жаль было терять из виду.

Я подавилась смехом.

— Да, это весомый аргумент в пользу примирения.

— Ещё какой, — она совершенно серьёзно кивнула. — Вообще, я тебе скажу: при выборе мужчины на задницу нужно смотреть в первую очередь. Лицо со временем меняется, характер усугубляется. А хорошая задница — это константа.

— Звучит как жизненная философия.

— Это и есть жизненная философия, — Сонора подняла палец. — Записывай. Пункт первый: задница. Пункт второй — руки. Мужчина с красивыми руками автоматически получает кредит доверия. Не знаю почему. Это иррационально, но это работает.

— Ладно, — сказала я. — Ещё?

— Голос. Если голос низкий и при этом он не бубнит себе под нос, как дед на завалинке, — уже половина дела сделана.

Мы переглянулись и заржали самым откровенным образом, как в былые студенческие времена.

— Прекрасная система оценки, — сказала я сквозь смех.

— Научный подход, — согласилась Сонора, с трудом сохраняя серьёзный вид. — Кроме того, у него много полезных связей в Вербнице и в Подвербье. Полезный человек в нашем деле. К тому же, его тоже беспокоит эта история со смертями. Собственно, он первый ко мне и обратился — интересовался, как дела в провинции.

— То есть задница — это уже бонус сверху, — уточнила я.

— Приятное к полезному, — кивнула Сонора.

— Вообще-то, — сказала я, подняв руку, — мы забыли нечто важное.

— Да? — Сонора вопросительно изогнула бровь.

— Чувство юмора. Сразу после задницы. Это обязательный пункт.

Сонора замерла на секунду, потом медленно кивнула.

— Ты права. Грубая ошибка с моей стороны, — она выпрямилась и сделала глоток кофе. — Итак, исправленная редакция: пункт первый — задница. Пункт полтора — чувство юмора. Пункт второй — руки.

— Пункт полтора? — удивлённо переспросила я.

— Ну не могу же я его на второе место ставить, там руки. Но и перед задницей он не стоит, это очевидно. Значит, полтора. Это математически корректно.

— Это математически безумно.

— В этом и есть его прелесть, — невозмутимо ответила Сонора. — Я согласна, что мужчина без чувства юмора с красивой задницей — это просто красивая статуя. Любоваться можно, жить рядом невозможно.

— Философски, — оценила я.

— Я вообще очень глубокий человек, ты же знаешь, — согласилась она и откусила кусок от бутерброда.

Мы сели на городскую электричку и ехали ещё около получаса.

За окном постепенно темнело, и город переключался на ночной режим. Сейчас наша задача была простой — побыстрее оказаться под крышей красавчика Фила. В Вербнице комендантский час. Нечего добрым людям шататься в темноте. И недобрым тоже.

Вскоре мы добрались.

Над нами возвышалась одна из многих неразличимых стекляшек — таких в городе целые кварталы. Красивая и холодная снаружи и абсолютно угрюмая внутри. Человейник.

В вестибюле за столиком сидела грузная женщина в форме — комендантша. Она не слишком вежливо поинтересовалась, к кому нас аматы принесли, сделала пометку в электронном журнале на мерцающей голубоватым светом панели и кивнула, буркнув себе под нос что-то неразличимое. Чистый лифт с красными бархатными панелями и зеркалом во всю стену встретил нас тёмным зевом распахнутых дверей. Лампочка под потолком мигала.

Приехали. Сонора подошла к двери с цифрами 578 и нажала на кнопку.

Открыл высокий обаятельный, немного нескладный темноволосый парень, лохматый, как будто проспал полдня и только что встал с кровати. Улыбнулся обезоруживающе, почесал нос и жестом пригласил внутрь.

— Я Фил, — он по-свойски протянул мне свою правую руку для рукопожатия. По-мужски. Я вложила ему свою левую руку. На женский манер. От него пахло ромашкой и совсем немного абрикосами.

— Налирр.

В квартире было просто и со вкусом. Столичные жители давно научились жить скромно. Время непростое, лишние сбережения лучше вложить в дело, ну или в крайнем случае потратить на кофе с шоколадом. Это приятно и не то чтобы совсем бесполезно.

— Как добрались? — Фил потянулся к холодильнику и извлёк бутылку вина. Сонора неуверенно покачала головой, но парень сделал вид, что не заметил. Достал три стакана, разлил понемногу и всучил нам в руки. — Да ладно тебе, не кипишуй. По паре глотков за встречу, и сразу работать.

Сонора вопросительно посмотрела на своего бывшего:

— В смысле — уже? И ты молчал?

— Почему молчал. Вот, говорю. Принесли буквально за пятнадцать минут до вашего прибытия, так что расслабься, — он повернулся ко мне и окинул взглядом — любопытным, чуть бесцеремонным. — Готова?

Я кивнула. Что ещё скажешь.

Пригубила кисло-сладкое вино. Один небольшой глоток, не больше. Алкоголь притупляет нюх. В других обстоятельствах он даже неплохой помощник — развязывает руки, убирает зажимы в сновидениях. Но не в охоте.

— Ну что, девчонки, постель нас ждёт. Развлечёмся? — Фил ухмыльнулся и хитро мне подмигнул.

Сонора в ответ отвесила ему пару дружеских подзатыльников и добавила коленом под зад. Она была угрюмой и сосредоточенной. Фил только расхохотался. Не скажешь, что его хоть сколько-нибудь беспокоят больные сновидцы. Абсолютно.

Тем временем парень провёл нас в зал с диванчиком, журнальным столиком, большой чёрной инфопанелью эфира на стене. Прямой клинок длиной с локоть в простых кожаных ножнах поселился прямо возле клавиатуры на столе.

Расстелив на полу одеяло, мы втроём улеглись на него сверху. Фил устроился между нами. В его руке зацеп — ярко-оранжевая надкусанная морковка. Что?!

— Даже не спрашивайте, — Фил почувствовал мой вопросительный взгляд. — Что принесли, то принесли, — он сунул корнеплод под мышку, затем взял нас за руки и закрыл глаза.

Ощущение, когда тебя уволакивают в чужое пространство сновидений, совершенно особенное. Как будто подхватывает течение, медленно, неотвратимо несёт на глубину, и ты не сопротивляешься, просто отдаёшься направлению. Сегодня Фил руководит процессом. Мы пройдём через его перекрёсток — он держит зацеп и сам проведёт нас в сон жертвы.

Перекрёсток Фила оказался похож на вокзал. Такой же несуразный, но обаятельный. Тени мелькали мимо нас, не задерживаясь. Казалось, мы глубоко под землёй, точно в метро. Пути и развилки уходили в разные стороны, и фонарного света едва хватало, чтобы не пропустить нужный поворот. Постепенно темноту начали прорезать светящиеся окошки разных форм и размеров, они множились по сторонам, пока мы не вышли в лабиринт сновидений. Фил уверенно вёл нас вперед, не колеблясь ни на секунду.

Наконец — нужное окно. Совсем небольшое. Оно расширилось перед нами точно резиновое. Заходим в мир чужого сновидения.

***

Здесь было холодно и ветрено. Мы появились на побережье неизвестного моря — скалистый крутой берег, серый песок, тяжёлый запах воды. Я начертила Фэх — руну призыва.

Сзади на песке послышались мягкие шаги. Берилл явился в боевом обличье — без седла, зато с острыми клыками. Фил с опасением посмотрел на волка, но оставил комментарии при себе. Зашагал вдоль берега, по узкой полосе между морской пеной и гранитными скалами. Ветер трепал его темные волосы. Руки слегка светились.

В этом сновидении запах был какой-то непривычный, особенный. Лёгкий аромат бергамота — значит химера. И что-то ещё, неуловимое, ускользающее. Я внимательно осматривала окрестности, то и дело переключая взгляд на периферию — внутреннее зрение здесь важнее прямого.

Со временем бергамот проявился ярче, сделался насыщеннее. Скалы расступились, и Фил повёл нас наверх по тропе, вглубь побережья, прочь от моря.

Якорь он заметил первым. Чёрная стела, воткнутая в землю.

— Я займусь этим, — сказал Фил. — А вы осмотрите окрестности.

Он подошёл вплотную к чёрному изваянию, протянул руки, и они начали разгораться. Ясный, режущий голубоватый свет разлился по ладоням, пополз выше, перекинулся на всё тело. Фил стал похож на огромный слепящий фонарь, выжигающий мрак.

Я посмотрела на Сонору и заметила у неё слабые отблески того же света.

Мы обошли якорь и двинулись дальше. Берилл явно чувствовал себя неуютно — я и сама чувствовала. Свет меня задевал, слегка обжигал, слепил. Видимо, сказывалась моя нечеловеческая половина — та самая сущность внутри, которой этот свет был попросту враждебен. Похоже так себя и ощущают паразиты, когда их изгоняют баку, только в моем случае это было в самой малой мере, на минимуме. Неприятно, но терпимо.

За стелой начиналось хаотичное нагромождение камней и невысоких скал. Мы прочёсывали местность. Сонора светила сильнее, мне становилось ощутимо дискомфортно.

Запах бергамота загустел. Мы вышли на небольшой расчищенный участок. В свете Соноры радужная россыпь блестящей пыли на земле переливалась отчётливо и ярко — чудовище здесь наследило. И скользнуло в другую реальность.

Берилл сменил лёгкую рысь на стремительный бросок — взял след. Я освободила клинок из ножен. Мгновение — волк расправил крылья и выпрыгнул из сновидения через кротовую нору следом за химерой. С радостью бы кинулась за ним, но азарт пришлось придержать. Нужно осмотреться, якорь и чудовище «просто кушать рядом». Должно быть что-то ещё. Повеяло легкой горечью, и я пыталась определить направление, где эта новая нотка ощущалась плотнее.

Мысли прервались внезапно.

Между камнями показалась тонкая, почти невидимая паутинка. Она дрогнула от моего дыхания, когда я наклонилась к ней ближе.

Я двинулась прочь от расчищенного участка, уходила в глубину каменного хаоса, и чем дальше, тем паутина становилась плотнее.

— Взяла след! — бросила, не оборачиваясь. И ломанулась через завалы.

Бег по пересечённой местности не особо располагает к ясным мыслям. Я остановилась, отдышаться и принюхаться. Паутина густеет, значит направление верное. Запахи: влажный камень, песок, море, сухие и подгнившие водоросли. И наконец, новый яркий аромат — горький миндаль. Или цианид. Разницы нет. Иду через каменные развалы до тех пор, пока след не утягивает меня в кротовую нору, затем через черную бездну и в иную реальность.

Гниль и горечь на языке. Под ногами чавкает.

Болото.

Не люблю пачкаться в грязи, но бегло оглядевшись, поняла: паутины здесь куда больше. Она повсюду, просто туман её скрадывает. Разгадка близка. Что же ты собою представляешь, неизвестное прожорливое создание с горьким вкусом миндаля?

Любопытство застилает мне глаза, но тут же гаснет, смытое отрезвляющим холодом. Тело чувствует взгляды. Оно реагирует раньше разума: дыхание становится короче, мышцы чуть подбираются, ноги сами находят более устойчивое положение.

Голодные, оценивающие взоры давят со всех сторон. Предчувствие острое, почти болезненное — сейчас. Вот прямо сейчас что-то будет. Охотник и добыча поменялись местами.

Медленно разворачиваюсь, клинок готов, как остриё прицела, прислушиваюсь к малейшему шороху. Левой рукой черчу в воздухе Эгис — руну защиты — по ладоням прокатывается холод, по спине прошла дрожь. Знак вспыхнул ярко-голубым, на миг разогнал туман, потом он сомкнулся снова, но купол из сотканного света остался висеть вокруг меня прозрачной оболочкой. Рука опустилась и мягко сжала рукоять Хагэ — ножа последней надежды.

И тут всё произошло разом.

С нескольких сторон из тумана ко мне потянулись конечности. Длинные, нежно-розовые, почти человеческие, с пятернями, с длинными грязными, почти птичьими когтями. Они выныривали из мглы беззвучно, плавно и неторопливо, будто не охотились, а просто тянулись к теплу.

Первая — слева. Я срубила её у запястья. Вторая — сверху, почти над головой, скрюченные пальцы воспламенились в пяди от моего лица. Третья, четвёртая — уже справа.

Они лезли из самого нутра тумана, который, казалось, был соткан из них. Щит держался: исправно поджигал когти, что умудрялись миновать мой жалящий клинок — вспышка, запах палёного, тихий судорожный рывок и неподвижность. Но на место срубленной и сожжённой из белёсой мглы тут же выползали новые конечности.

Я рубила каждой рукой. Снова. И снова. Локоть, запястье, пальцы, всё, до чего дотягивались клинки. Моё сражение происходило практически в полной тишине. Только рубящий свист глефы. Хлюпанье отсечённых конечностей, падающих в мокрую жижу. Ровное, размеренное дыхание, как на тренировке.

И всё же я начинала уставать. Эгис бледнел, уже не поджигал так уверенно когтистые пальцы. Я выдыхалась. Это не может продолжаться вечно.

По моей мысленной команде щит задрожал, остатки его силы нужно использовать максимально эффективно. Он взорвался, высвобождая пространство вокруг меня.

Три секунды — время огня. Черчу руну Соулу, не выпуская рукоять ножа.

Жар волной прокатывается по венам, огонь заполняет меня до краёв и выплёскивается наружу белым пламенем. Направляю его, сжигаю всё, до чего дотягиваюсь: руки, туман, воздух между ними. Много, слишком много… Я теряю управление. Такое уже случалось, Соулу наполняет силой, передержать ее — все равно что закипеть изнутри. Пламя вырывается неконтролируемым потоком.

В этот момент ноги перестали ощущать опору под собой.

Медленно и неотвратимо проваливаюсь в дыру, что разверзлась подо мной, как чёрная беззвучная пасть. Соулу все еще обжигает, но пространство схлопывается над головой, словно вода над утопленником.

Нельзя пропускать через себя бесконечный поток силы. Тело — не более чем оболочка, если не остановиться, оно истлеет изнутри, растает как свеча, прогоревшая до самого конца.

Огонь уже не греет, а пожирает. Грудь стягивает, рёбра раскаляются, и где-то за грудиной начинает плавится что-то, чему не положено.

Продолжая падать в небытие, мне удалось потушить свой пожар. Нужно убираться — разрезаю клинком реальность, одним привычным, почти механическим движением, и призываю кротовую нору.

Мгновение тишины. Щель перехода раскрывается с сухим треском, как разрываемая ткань. Я отдаюсь ей.

Но что-то идет не так.

Следующий миг — чёрная пустота отступает. Возвращается проклятый белесый туман.

Я болтаюсь в пустоте, подвешенная в сетях. Мои ноги обездвижены, руки склеены. Связаны крепко чем-то белым и липким. Паутиной.

Рывок — раз, другой — пытаюсь вырваться, перерубить вязкое волокно, но ничего не выходит.

Сначала проявились очертания длинных когтистых конечностей. Розовых, хрупких, до невозможности странных, даже немного смешных. Их много, изогнутых не в тех местах, где нужно, будто создатель в какой-то момент просто устал сверяться с чертежом и решил действовать по вдохновению. Или чертежа не было вовсе.

В самом центре бесчисленных лап — бесформенное, нежно-розовое тело, сотканное из лиц, безмолвно кричащих, искажённых болью и ужасом.

Не хочу быть обедом!

Я рванулась, что есть мочи и зарычала. Тварь не получит меня, не желаю, чтобы мое лицо оказалось среди этих несчастных. Освободить бы руку, чтобы начертить руну.

Чудовище приближается.

Время. Мне нужно больше времени.

Закрываю глаза и вижу перед собой огромную спираль, светящуюся синим, окружённую тысячами парящих пылинок, она медленно вращается по часовой стрелке, тянет за собой каждую искру. Погружаюсь — и мир вокруг становится вязким, тягучим. Спираль начинает замедляться, пылинки одна за другой застывают в воздухе. Прикасаюсь к ней изнутри, чуть-чуть, едва заметно разворачиваю её против хода, и запускаю заново. Время можно отмотать, если получится…

Чудовище отдалилось, но лишь на пару секунд. Я ничего не успеваю. Тяну за голубую нить снова.

Пара секунд.

Этого мало. Нужно больше. Но сил совсем не осталось.

Огонь Соулу в этот раз сыграл дурную службу.

Я сопротивлялась и дёргалась. Разум кричал от беспомощности, вопил белым шумом внутри черепа. Смерть приближалась неотвратимо, носа коснулся ее гнилостный запах, острый и сладкий одновременно, с горьковатой ноткой цианида, от которой першило в горле.