Малаховку нельзя вернуть

— Вот там Александр Петрович и нашел этого мальчика, — сказала Тамара Васильевна. — Гришу. Гришу Левина.

От имени вдруг все стало еще реальнее.

Гриша был беспризорник, очень талантливый, рисовал замечательно. Откуда он взялся — не знал никто. В те годы таких детей были тысячи: потерялся, отстал, семью убили, сам убежал — поди потом разберись. Александр Петрович к нему привязался, стал заниматься отдельно, потом начал приводить домой. Мальчик понравился Вере Григорьевне сразу. Очень быстро получилось так, что он у них бывает все чаще, ест у них, рисует у них, сидит подолгу. А потом Вера решила, что хочет его усыновить.

— Она его полюбила как родного, — сказала Тамара Васильевна просто. — А своих детей нет. Вот и все.

Лада посмотрела на Ивана. Тот сидел молча, не поднимая глаз от чашки.

Почти все уже было готово. Или так потом казалось Вере. Во всяком случае, она была уверена, что Гриша вот-вот останется у них насовсем. Но вдруг из Москвы пришла какая-то бумага. Какая — Тамара Васильевна не знала. То ли по линии детдома, то ли из какого-то учреждения, то ли от объявившихся родственников. И мальчика внезапно увезли.

— Куда? — почти шепотом спросила Лада.

— А вот этого Вера Григорьевна так и не узнала, — ответила Тамара Васильевна. — Говорила, что обивала пороги, плакала, просила, ездила, куда могла. Но ей ничего не сказали. Или не захотели говорить. Или сами уже не знали.

На столе стояли блинчики, сметана, варенье, утренний чай, а перед ними вдруг раскрывалась чужая старая беда.

— И что осталось? — спросил Иван.

— Медальон, — сказала Тамара Васильевна. — Медальон его матери. Гриша не хотел хранить его в детдоме, боялся потерять, и оставил у Веры Григорьевны. И рисунки остались. Его рисунки. И, кажется, еще какие-то детские листочки, наброски. Александр Петрович с ним много занимался.

После этого жизнь пошла дальше. Детдом давно расформировали. Александр Петрович так и не стал большим художником — работал потом скромно, преподавал рисование. Вера Григорьевна ушла из театра, выучилась на что-то совсем не романтическое и всю жизнь потом работала где-то на скучной службе. Тамара Васильевна точного названия не помнила — то ли бухгалтерией занималась, то ли в конторе сидела, то ли еще где-то в учреждении. Но главное было не это.

— Главное, — сказала она, — медальон она не продала. И рисунки не выбросила. Даже когда тяжело было, даже когда после войны все из дома на рынок тащили. Вот это я точно знаю. Она мне сама показывала. Не все, правда. Но кое-что показывала.

— Когда? — быстро спросила Лада.

— Уже под конец. Когда совсем одна осталась. Иногда вспоминала, доставала папку, смотрела. А потом убирала обратно.

— И где эта папка? — спросил Иван.

Тамара Васильевна развела руками.

— Если бы я знала. После смерти тети Веры в доме такой бардак был, что черт ногу сломит. Бумаги, тряпки, посуда, старые ящики. Что осталось, что растащили, что у наследников — кто его знает.

Лада сидела совершенно неподвижно. Слова Розенберга, кладбище, еврейский мальчик, дом Суворовых — все вдруг стало не смутной версией, а почти осязаемой линией. И одновременно — еще запутаннее. Если Гриша действительно жил у Суворовых и почти был усыновлен, то почему его увезли? Кто? Куда? И как Розенберг вышел именно на эту историю?

— А Ляля про него знал? — спросила она.

— Конечно, знал, — сказала Тамара Васильевна. — Ему же с детства рассказывали. Может, даже ревновал. Кто его разберет. Только в старости Вера Григорьевна больше про Гришу вспоминала, чем про Лялю, это правда. Юрка еще удивлялся: свой сын был, а плачет все по какому-то еврейскому мальчику. А я ему говорила — не смей так говорить. Там, видно, душа была привязана. Но может быть просто склероз — ей почти сто лет было.

Они посидели еще немного, уже не столько расспрашивая, сколько пытаясь уложить услышанное. Тамара Васильевна несколько раз возвращалась к одним и тем же местам, добавляя мелочи: что Вера говорила о Грише ласково и почти всегда уменьшительно; что медальон был овальный, на темной ленточке; что в доме у Суворовых были старые папки с рисунками, и Александр Петрович к ним никого не подпускал.

Наконец Иван встал. Лада тоже поднялась, поблагодарила за завтрак и за рассказ. Тамара Васильевна немедленно стала совать им с собой блинчики, и отказаться, как всегда, не получилось.

На улице воздух уже прогрелся, день обещал быть ясным. Они шли молча почти до самого поворота.

— Ну? — спросил наконец Иван.

Лада остановилась.

— Ну что. Он не врал.

— Розенберг?

— По крайней мере, не все.

Иван кивнул.

— Только теперь вопросов стало вдвое больше.

— И да, и нет, — сказала Лада. — По крайней мере, теперь я знаю, что спрашивать.

Она посмотрела на часы. С Розенбергом они договорились встретиться днем, и до встречи оставалось совсем немного. Вчерашний американец, с его спокойными вопросами, фамилиями Яблонских и Левинер, с его равнодушием у ненайденных могил, вдруг стал для нее гораздо опаснее. Не потому, что она уже что-то поняла, а потому что почувствовала: он и правда идет по следу, и след этот настоящий.

— Ты сейчас к нему? — спросил Иван.

— Да.

— Осторожнее.

Лада усмехнулась, но без легкости.

— Поздно уже осторожничать.

Она поправила на руке сумку с завернутыми в салфетку блинчиками, еще раз взглянула на Ивана и пошла к станции. Ей предстояла встреча с Розенбергом, и теперь это была уже не подработка и не экскурсия по старой Малаховке. Теперь это был разговор человека, который знает чуть больше, чем вчера.

Глава 8. Квартира Ланской

Юрка ехал в отделение на своём старом «Фольксвагене». Машина уже давно требовала внимания, но у него не доходили руки. «Фольксваген» шёл ровно, без рывков, только на кочках тихо постукивало где-то снизу. Юра прислушался, даже немного сбросил скорость. Стук был знакомый, уже не первый день появлялся и исчезал. Надо бы заехать в сервис, подумал он, и тут же понял, что ни сегодня, ни завтра он туда не попадёт, а значит, как всегда, всё отложится на неопределённое «потом».

Дорога была привычная до последней выбоины, и он ехал почти на автомате, заранее зная, где притормозить, где держаться правее, а где можно чуть прибавить. Утро уже вошло в силу, но жары ещё не было. За заборами уже кто-то возился по хозяйству, мелькали люди, собаки, открытые калитки — ничего особенного в мире не происходило. Он ехал не торопясь и сначала вообще ни о чём не думал, просто смотрел на дорогу. Потом вдруг понял, что голоден, и вспомнил, что с утра так и не поел. Утро всплывало в памяти сначала отдельными деталями: стол, стеклянная банка со сметаной, миска с творогом, тарелка, на которую мать всё время подкладывала блинчики, не давая им остыть. Потом уже вся сцена целиком: как она двигала посуду, поправляла, говорила сразу обо всём, а он стоял в куртке, одной рукой застёгивал молнию, другой искал ключи и торопился уйти, потому что всё это казалось лишним и не ко времени. Он представил ту же кухню, только уже без себя: мать, конечно, говорит, не замолкая, и Лада сидит напротив, слушает, иногда отвечает спокойно, без спешки, как будто ей некуда торопиться. Ест, не отказываясь, как он, улыбается, благодарит. Ивана он себе представлять не стал — Иван там с Ладкой, а должен быть он. Юрка поймал себя на этом, разозлился, и почувствовал, что соскучился. Только этого не хватало.

К отделению он подъехал уже окончательно переключившись на работу. Внутри было тихо. Он зашёл в кабинет, сразу открыл окно, выпустил застоявшийся прокуренный воздух, вытряхнул пепельницу в форточку, постучал ею о край подоконника и поставил обратно. Сел за стол, подтянул к себе папку, пролистал несколько листов и закрыл — и так всё помнил. Достал записную книжку, нашёл нужную страницу: «Ланская И.С. — Camry, “Сказка”, иностранец» — и некоторое время смотрел на запись. Он набрал дежурку, назвал фамилию, подождал, пока там найдут данные, и, когда ему продиктовали адрес, записал: Москва, Южинский переулок. На секунду задержал ручку и негромко присвистнул. «Райончик-то Патриаршие пруды. Живут же люди». Дальше — год рождения, регистрация, работа: Государственный исторический музей, научный сотрудник, не замужем, в квартире зарегистрирована одна. Юрка кивнул, закрыл записную книжку и на секунду остался сидеть, глядя перед собой. Картина не складывалась: с одной стороны — историк-искусствовед, музей, научный сотрудник, жизнь, в которой всё должно быть довольно скромно и предсказуемо, без больших денег. С другой — Южинский переулок, дорогая машина, ресторан «Сказка», иностранец. И убийство в рощице, где ей не было места ни как музейному работнику, ни как шикарной даме.

Он набрал Егорова.

— Андрей Викторович, привет.

— Привет, Юрик. Что у тебя?

— Помнишь, я вчера машину проверял? А ты без трупа ехать отказался…

— Только не говори, что труп всё-таки нашёлся!

— Не в багажнике, не боись. Но есть. Который неопознанный был на Полянке. Опознали этот труп. Хозяйка машины — Ланская Ирина Семёновна. Москвичка. Ты по трупу возбудился уже? Странная какая-то дамочка. И последний вечер с иностранцем провела в «Сказке» на Егорьевском шоссе.

— Ничего странного, иностранцы «Сказку» любят, русский стиль. Но не иностранец же её грохнул на Полянке? Там они не бывают.

«Кроме неугомонной американки Ладки Вершининой», — подумал Юра, но вслух не сказал. В бумагах Лада прошла по русскому паспорту, и про ее Америку никто особенно не спрашивал.

— Эта Ланская — научный сотрудник в музее каком-то, а живёт на Патриарших, и машина у неё шикарная. Чего её на Полянку понесло?

Егоров помолчал секунду.

— Адрес есть?

— Есть. Южинский переулок.

— Так. Слушай внимательно. Один ты туда поехать не можешь. Сейчас позвоню в Тверское УВД, у меня там приятель работает. Организуют осмотр квартиры. Срочно, чтобы ничего не вынесли. Ты подъедешь, будешь на месте.

— Понял.

В коридоре он перехватил лейтенанта Костю Савельева, который стоял у окна и следил за движениями у магазина напротив. «Видимо, намылился за пивом, — решил Юра, — нет уж, раз не мне, то и ему не фиг!»

— Поедешь со мной.

— Куда?

— В Москву. Прогуляемся.

Савельев оживился.

— А то я уж думал, сегодня без культурной программы.

— Не обольщайся, — сказал Юрка. — Там без экскурсий.

У Егорова всё прошло быстро. он уже договорился, только махнул рукой на бумаги.

— Держи. Осмотр и поручение в Тверское. Там в курсе. Не тяни, Зарубин, а то потом никого на месте не застанешь.

До центра все равно добрались только во второй половине дня. Юрка сразу поехал в УВД, решив там оставить машину, а не искать в центре парковку. Во дворе УВД он поставил «Фольксваген» среди служебных машин, на секунду задержался, как будто проверяя, не выбивается ли тот из общего ряда, и только потом заглушил двигатель. Внутри всё прошло без лишних слов: дежурный уже знал, зачем они приехали, участковый нашёлся быстро. Мельников Михаил Иванович, старший лейтенант, уже не очень молодой, но крепкий, спокойный, без лишних вопросов. Перекинулись парой фраз, сверили адрес, и дальше уже отправились вместе, пешком идти было минут десять. Подъезд был после ремонта: плитка, зеркала, стойка консьержки.

— Здравствуйте, Мария Михална, - поздоровался Мельников почтительно. Юра вежливо кивнул. Консьержка посмотрела внимательно, без лишней приветливости, взяла бумаги, прочитала.

— Мне же звонили, — сказала она. — У меня есть ключ, замок вскрывать не придется. Понятых пригласить?

Консьержка позвонила куда-то, вскоре из лифта вышла пожилая женщина в домашнем платье и мужчина в спортивном костюме, седой, с военной выправкой, видимо ее муж. Они явно были заинтригованы, но любопытства не демонстрировали и вопросов не задавали. Все вместе поднялись в квартиру. Участковый первым вошёл, коротко огляделся, пригласил понятых и только потом кивнул Юрке и Савельеву. Юрка на секунду задержался в прихожей, пытаясь понять, что за человек здесь жил. С первого взгляда было видно, что денег не жалели, но и напоказ это не выставляли: хороший паркет, светлые стены, спокойная, дорогая мебель, всё подобрано без крикливости, всё на своих местах. Встроенный шкаф стоял заподлицо со стеной, обувь расставлена ровно, ни одной случайной пары, ни брошенной сумки — вообще ничего лишнего.

— Начинаем, — сказал участковый. — С прихожей, дальше по комнатам.

Юрка молча кивнул. Формально тот здесь руководил, и без него всё равно было нельзя, чужая территория, но от этого легче не становилось: он и сам прекрасно знал, с чего начинать и куда смотреть. Всего-то участковый, а изображает из себя большую московскую шишку.

Книги стояли по порядку, не просто поставлены, а именно выстроены; на столе лежали папки, стопка бумаг, всё аккуратно сложено, как будто после каждого движения всё возвращали на место. Фотографий почти не было, только одна рамка на полке, чуть повернутая в сторону, словно её недавно брали в руки и не поставили обратно ровно. Комната была обжитая и в то же время какая-то пустоватая, как бывает там, где человек давно живёт один.

— Ну да… — тихо сказал Юрка. — Исторический музей.

— Смотрите записи, — добавил участковый, уже склонившись над протоколом. — Телефоны, контакты, всё такое.

Как будто без его советов непонятно – Юрка закипал, но сдерживался. Он открыл первый ящик. Записная книжка. Во втором — ещё одна. В столе нашёлся блокнот, несколько листов с телефонами. Он быстро пролистывал страницы, не вчитываясь, проверяя только, есть ли имена и номера, и складывал всё в одну стопку. Он работал быстро, но без лишних движений, как обычно, только не балагурил как у себя.

Савельев тем временем прошёлся вдоль окна, заглянул в соседнюю комнату и повернулся к Юрке.

— Я по соседям пройду, — сказал он.

— Иди, — ответил Юрка, не поднимая головы.

Савельев вышел, прикрыв за собой дверь, а Юрка продолжал разбирать стол, открывая ящик за ящиком. Участковый за спиной шуршал бумагами, что-то вписывал в протокол, иногда уточнял у понятых.

Когда Савельев вернулся, Юрка как раз закрывал последнюю записную книжку.

— Ну? — спросил он.

— Да ничего, — сказал тот. — Жила одна. Тихо. Никого толком не знают. Приходили иногда разные люди, но шумных вечеринок не бывало.

— Понятно, — сказал Юрка. Он сложил всё в пакет, ещё раз оглядел комнату, проверяя, не пропустил ли что-то, и кивнул участковому, что можно заканчивать. Участковый закрыл протокол, дал понятым расписаться.

«Вернусь в Малаховку и напьюсь, а бумаги буду смотреть завтра, - решил Юрка и сразу повеселел, - вот с Савельевым и напьюсь, он не откажет, и домой к маме можно не спешить, а то она никакой жизни не даст. Ладка у Ивана, наверно, ну и ладно. Не пойду к ним, с ними не напьешься».

Глава 9. Голубая дача

Около полудня Лада и Иван вышли от Тамары Васильевны оба немного оглушенные. Некоторое время шли молча. Разговор не укладывался в голове. Лада вспомнила, что в два часа у нее встреча с Розенбергом у Летнего Сада. Она обещала показать ему место, где был детский дом. Иван покосился на нее.

— Прекрасно. То есть ты должна человеку уверенно показать то, чего сама не знаешь. Хороший план.

— Другого нет.

Он предложил сходить в библиотеку у станции. Не то чтобы он сильно верил в удачу, но сидеть и гадать смысла не было. Лада согласилась сразу. У поворота к Полянке Лада по привычке свернула было туда, потом остановилась и сказала, что нет, так не пойдет. Обход был длиннее, но через Полянку она идти боялась. Иван только кивнул, и они пошли к железной дороге.

Библиотека оказалась на месте — маленькая, с выцветшим расписанием на двери. Внутри пахло бумагой и старым отоплением. За столом сидела женщина в очках на цепочке. Лада сказала, что ищет что-нибудь по старой Малаховке — двадцатые годы, детский дом или колонию. Женщина сначала выслушала без особого выражения, потом оживилась, переспросила пару деталей и встала. Ушла в соседнюю комнату и вернулась с тонкими брошюрами, папкой с вырезками и подшивкой местной газеты.

Листали долго, толку почти не было. Про дачи, про театр, про приезжих — сколько угодно. Про санатории, школу, клуб — тоже. Про детский дом — ничего внятного. В одной заметке мелькнул детский городок, но без адреса и без названия, так что зацепиться было не за что. Иван листал молча. Лада сначала надеялась, потом перестала.

Когда они уже собрались уходить, женщина вспомнила, что старики раньше говорили про Голубую дачу. Говорили, что там до войны было какое-то учреждение, связанное с детьми — то ли общежитие, то ли что-то вроде колонии, она точно не помнит. Дом стоял за школой, большой, с колоннами. Сейчас его уже нет.

На улице Лада почти сразу вспомнила этот дом. За школой стояло большое старое здание с деревянными колоннами у входа, то ли двухэтажное, то ли трехэтажное. Ничего голубого в нем не было, но называли его именно так.

— Голубая дача, — сказала Лада. — А ведь может быть.

Иван сразу понял, о чем она. Он бывал там еще школьником, у одного мальчишки.

— Внутри коридор длинный, — сказал он, вспоминая вслух. — Комнаты по обе стороны. И в конце умывальники подряд, несколько штук. И туалет общий. Не под квартиры это было сделано.

— Ты там был?

— Был. Один или два раза.

Этого Ладе хватило. Дом сразу становился не просто старой дачей, а местом, которое когда-то переделывали под жизнь многих людей сразу.

— Значит, подходит, — сказала она.

Иван посмотрел на часы. До двух оставалось уже немного.

— Успеешь?

— Успею.

— Тогда иди, я тебя дома ждать буду.

Иван повернул к дому, а Лада пошла к Летнему Саду. У ворот она была чуть раньше двух. От входа посмотрела туда, где когда-то был театр. Остова уже не было — его убрали давно, — но место оставалось отмеченным: на низком бетонном столбике стояла табличка с фотографией и текстом. В нем говорилось, что здесь стоял Летний театр, построенный в начале XX века по проекту архитектора Николая Спирина, известный своими летними сезонами; сюда ездили из Москвы, здесь играли молодые актеры и выступали певцы, а в 1999 году театр сгорел. Лада прочитала это быстро и отвернулась.

Розенберг уже ждал ее.

— Вы нашли, где был детский дом? – спросил он после приветствий.

— Да. Пойдемте. И еще я узнала про усыновленного мальчика.

Они пошли вдоль ограды, потом свернули дальше по улице.

— Мальчик действительно был. Его звали Гриша Левин.

Розенберг кивнул и сказал, что это имя ему встречалось. Лада спросила, где. Он ответил после короткой паузы, что в архивных записях. Лада почувствовала какой-то холодок. Искал он Левинера, а не Левина, и говорил, что в архиве ничего не нашли, только ее сестра указала на нее. Странно это. Она постаралась скрыть свое замешательство и спросила, почему он вообще раскапывает эту историю, что ищет. Розенберг стал говорить про двадцатые годы, про еврейских детей, которые затерялись в России в годы революции и им меняли фамилии, вот он и ищет мальчика, усыновленного русской семьей, любые детали его биографии. Говорил спокойно, связно.

— Гришу Левина усыновила семья Суворовых. Мы с вами видели вчера их дом, помните?

— Да, конечно, старинный такой, с башенками. Интересно, а у Гриши сохранился медальон?

Лада вздрогнула и чуть не остановилась. Он и про медальон знает, а она сама узнала о медальоне, как и о мальчике Грише сегодня утром.

— С чего вы взяли, что был медальон?

Розенберг стал объяснять что в детских домах детям давали памятные вещи: цепочки, медальоны, чтобы их потом можно было найти. Какие медальоны в детском доме в Советской России в двадцатые годы! Больше похоже на какой-то сериал – чушь собачья. Но медальон у мальчика Гриши был, и не от Суворовых, у Суворовых он хранил его, чтобы в детском доме не украли. Мутная какая-то история, и сам этот Майкл – тоже. Лада ему совсем не верила.

— Детский дом был дальше по Советской, — сказала она. — За школой. Там стояла Голубая дача, так этот дом местные называли. Большой дом с колоннами, там после войны коммуналку сделали. Оттуда совсем недалеко до дома Суворовых. Вот видите церковь впереди? Сразу за ней, через улицу надо перейти. Но сам дом не сохранился.

Розенберг слушал внимательно, потом стал уточнять — про дом, про расстояние, про то, что осталось. Лада рассказывала, описывала Голубую дачу, не сильно заботясь о правдоподобии. Они дошли до нужного места, там был внушительный, железный забор, а за забором какой-то богатый дом. Розенберг остановился, огляделся, потом снова спросил про дом Суворовых. Лада показала на другую сторону улицы:

— Вон там, левее.

Майкл кивнул и огляделся, как будто хотел запомнить.

— Вы обратно сами дойдете, или мне вас проводить?

— Дойду, мы же все время прямо шли. Спасибо вам большое, Лада. Давайте рассчитаемся, вы на меня много времени потратили.

Лада согласилась. Розенберг вручил ей конверт.

— Мне вам в Москву звонить, если мне еще раз понадобится помощь?

Лада дала ему на всякий случай мобильный телефон Ивана, своим номером она так и не обзавелась. Когда он наконец распрощался и пошел назад к Летнему Саду, она выдохнула с облегчением и заглянула в конверт. Тысяча долларов за два дня непыльной работы, неплохо. Но видеть этого фальшивого насквозь американца ей больше не хотелось даже за деньги. Похоже, он ищет не историю. Ему нужна какая-то вещь, может быть сам медальон, но скорее всего что-то с ним связанное. И он знает гораздо больше, чем говорит.

Лада пошла к дому Ивана, благо он был совсем рядом. Есть очень хотелось, от блинчиков Тамары Васильевны осталось только приятное воспоминание.

Глава 10. Незапертая дверь

Иван, глянув на Ладу, без вопросов понял, что разговор был не из простых. Лада прошла в комнату, сняла куртку и сразу сказала, что хочет есть. Иван усмехнулся, сказал, что дома у него пусто и возиться ему лень, особенно потом мыть посуду.

— Ты же не захочешь мыть посуду?

Лада энергично подтвердила, что не захочет.

— Тогда пойдем на станцию. Там ресторанчик есть неплохой. Накормят быстро, вкусно и без лишних разговоров.

Лада сразу согласилась, и они вышли обратно на улицу.

В ресторанчике было тихо, занято всего пару столов. Иван выбрал место у стены и без долгих обсуждений заказал котлеты по-киевски с гречневой кашей, Ладе — какой-то местный фирменный салат и бутылку вина. Лада заметила, что, в отличие от Юры, Иван к крепким напиткам равнодушен, предпочитает вино и вообще пьет мало. «А он изменился, — подумала она, — раньше я его Ванькой звала, а теперь — ну какой он Ванька! Иван, может, даже Иван Викторович». Салат и вино принесли сразу. Лада начала рассказывать про встречу: сначала про имя, потом про архив, и уже к середине рассказа стало понятно, что Розенберг сказал больше, чем должен был. Иван слушал, не перебивая, только один раз уточнил, говорил ли тот раньше про Левина, и, услышав, что нет, коротко заметил, что это странно.

Лада кивнула и добавила, что он не просто назвал имя, а сказал его так, будто давно знает. И про архив говорил иначе: сначала — что ничего не нашли, потом — что имя встречалось. Иван на это ничего не ответил, только налил ей вина.

Ели молча, потом Лада вернулась к разговору сама. Сказала, что Розенберг еще про медальон заговорил — будто это обычное дело, что детям такие вещи давали. Иван отложил вилку и спросил, откуда тот мог это знать. Лада пожала плечами: объяснял он складно, но это была чушь, в детдоме в те годы никаких медальонов быть не могло. Иван согласился с ней. Американец ищет не историю, а вещь. Но Иван предположил, что медальон и есть эта вещь, может, он ценный. Но Лада усомнилась — ребенок сохранил ценную вещь в гражданскую войну, не отобрали, не убили, не ограбили. Там и не ценную сохранить было трудно.

— Да, загадка, — сказал Иван. — Похоже, мы ищем клад.

— Угу. В доме Суворовых.

Он рассмеялся, но вдруг посерьезнел.

— Но ведь какую-то женщину там убили. Давай-ка к менту нашему зайдем. Он вроде этим делом занимается.

Они доели, допили вино и вышли, сразу повернули к дому Юры. На стук выглянула Тамара Васильевна.

— Нет его, — сказала она, — поздно уже, я волноваться начала.

Они заверили Тамару Васильевну, что время совсем детское, скоро Юрка придет, и пошли домой.

В комнате было уже темно, свет включать не стали. Сели, разговор сначала затих, потом снова вернулся к тому же. Лада говорила, что если что-то и осталось, то в доме Суворовых, надо просто пойти и все там осмотреть. Иван несколько раз повторил, что лезть в чужой дом — плохая идея, говорил без нажима, но было видно, что он уперся.