Полная версия
Малаховку нельзя вернуть
— Я рядом выросла, — сказала Лада. — Там жили тетя Вера, дядя Саша, дом красивый, рядом Полянка, а Полянка – это детство.
Юрка кивнул.
— Вот так и надо было сразу. А то «шла мимо». В Малаховке все всегда «шли мимо», а потом выясняется черт знает что.
Он сказал это вроде бы шутя, но Иван посмотрел на него внимательно.
— Ты что-то знаешь? — спросил он.
— Я? — Юрка поднял брови. — Я вообще человек темный. Просто дом этот мне не нравится.
— Чем? — спросила Лада.
— Стоит. Молчит. Все вокруг уже десять раз переделали, снесли или сожгли, а этот стоит. И вокруг него время от времени какая-то возня.
— Какая возня?
— Бумаги, люди, разговоры. То наследники объявятся, то кто-то что-то расспрашивает.
— Кто?
Юрка пожал плечами.
— Да кто их разберет. Не вчера и не позавчера. Я тогда внимания не обратил. А теперь, может, и зря.
Лада поставила стопку.
— Ты думаешь, эта женщина туда шла?
— А куда еще? На Полянке у нас не музей.
— Может, просто через Полянку шла.
— Куда?
Лада не нашлась что ответить. Он был прав.
Некоторое время все молчали.
— Тамара Васильевна как? — спросила Лада, просто чтобы разорвать тишину.
Юрка сразу оживился.
— Мать? Ничего. Живая, бодрая, всех строит. Тебя, между прочим, вспоминала.
— Меня-то с чего?
— Мы для нее все дети. Ты, я, Ванька — все мы бегаем по Полянке, курим тайком и пьем какую-то гадость.
— Не гадость, — сказала Лада. — Портвейн «777».
— О, господи. Она еще и марку помнит.
— Меня потом тошнило весь вечер.
— Это было незабываемо, — сказал Иван. — Я умывал тебя под колонкой, а ты вырывалась и орала, что вода холодная, а я – гад.
Лада засмеялась. Юрка тоже хмыкнул.
— Вот, — сказал он. — Уже лучше. А то сидите оба, как будто вас сейчас на опознание повезут.
— Меня уже возили, — сказала Лада.
— Не умничай, американка.
Он снова налил себе чуть-чуть.
— Ты в Москве надолго? — спросил он.
— Не знаю. Думала, на пару недель.
— Ну вот пока не рыпайся.
— Это совет или угроза?
— Это дружеский милицейский террор.
— А если я хочу уехать?
— Тогда сначала скажешь мне.
— Почему?
Юрка посмотрел на нее уже совсем серьезно.
— Потому что ты труп нашла. Потому что ты тут не просто так всплыла именно в этот день. И потому что мне не нравится вся эта история.
Юрка встал.
— Ладно. Я пошел. Если что вспомнишь — звони. Любую мелочь. Хоть цвет, хоть голос, хоть запах.
— Запах муравьев? — спросила Лада.
— Не надо про муравьев, — быстро сказал он.
Он взял куртку, пошел к двери, потом обернулся:
— И по Полянке больше одна не шатайся. У нас там, как выяснилось, не курорт.
— Спасибо, папочка.
— Не за что, доченька.
Дверь за ним закрылась.
В доме сразу стало тише, как бывает после очень живого человека. Даже странно, сколько шума может вынести один человек, не повышая голоса.
Лада посмотрела на Ивана.
— Он всегда такой?
— Нет, не всегда. Раньше он был хуже.
— Раньше он был моложе.
Они немного посидели молча. Иван убрал пустую тарелку, поставил бутылку обратно на поднос. Делал он это спокойно, не по-хозяйски и не по-женски, а просто аккуратно.
— Ну что, — сказал он наконец. — Останешься или в Москву поедешь?
Лада посмотрела в окно. За стеклом был уже почти черный сад, и в этом саду ее совсем не тянуло ночевать, хотя бояться было глупо.
— Поеду, наверное.
— Поздно уже.
— Ничего.
— Можешь остаться.
Он сказал это очень ровно, без намека, без нажима. Но Ладе оставаться не хотелось. В другой раз, может быть, даже с удовольствием, но не сегодня.
— Нет. В Москву.
— До станции провожу.
Иван шел рядом молча, чуть впереди, как будто не провожал, а выводил ее из какого-то неудобного места. Улица уже почти опустела. Где-то далеко лаяла собака, у магазина еще топтались двое, простучала далекая электричка, а в самой Малаховке было тихо. Лада шла и думала, что еще утром этот день казался ей устроенным и понятным: встретится с Иваном, посмотрит старые места, погрустит, посмеется, вернется в Москву. А теперь все сдвинулось, как мебель в темноте.
До станции они почти не разговаривали. У платформы Иван сказал:
— Позвони, как доедешь.
Электричка пришла почти пустая. Лада села у окна. Когда поезд дернулся и поплыл мимо темных деревьев, дачных огней и редких платформ, ей впервые за весь вечер стало казаться, что труп на Полянке был не с ней, а с какой-то другой женщиной, с другой Ладой, которая осталась там, в Малаховке. Московский свет приближался, и вместе с ним возвращалось ощущение обычной жизни, где есть отец, чайник на кухне, театр, метро, деньги, которых почти нет, и завтрашний день, который пока еще ни о чем не предупредил.
Глава 3. Звонок Розенберга
Отец открыл ей не сразу. Не потому, что спал, просто долго возился с ключом в верхнем замке — он всегда запирал оба, хотя жил один на одиннадцатом этаже и в доме была консьержка. Когда наконец открыл, Лада вдруг особенно ясно увидела, как он постарел: волосы совсем седые, лицо суше, кожа тоньше. Но держался он так же прямо, и взгляд остался прежний — спокойный, внимательный, без суеты. В старом свитере с заплаткой на локте и домашних брюках он выглядел совершенно по-домашнему и в то же время таким же, каким был всегда. Только на правом тапке у него отставала подошва, и он чуть шаркал при ходьбе.
— Ну что, нагулялась? — спросил он.
— Более чем, — сказала Лада. Потом посмотрела на тапок и добавила: — Пап, это что еще такое?
Он опустил глаза, посмотрел на тапок без всякого интереса и сказал:
— Тапок.
— Я вижу, что тапок. Почему у него подошва отдельно живет?
— Ничего, держится.
— Купить тебе новые?
— Не надо. Я к этим привык.
Лада фыркнула.
— Ты всегда был таким. Если к чему привык, с места не сдвинешь. Потому, наверное, и в Америку не поехал.
— А вот это уже демагогия, — сказал отец.
— Неправда, чистая правда.
— У меня здесь была работа, квартира, книги и здравый смысл.
— И тапки, — сказала Лада.
Отец улыбнулся, но тапок менять не стал.
Он сразу понял, что что-то случилось, но не стал ахать и приставать с вопросами у двери. Снял с нее куртку, повесил на вешалку, поставил чайник. В их московской квартире все было почти так же, как много лет назад, только книг стало еще больше. Они лежали на полках в два ряда, стояли стопками на полу, на письменном столе, на подоконнике в кабинете. В большой комнате торшер был тот же самый, с чуть пожелтевшим абажуром, а на диване лежал старый клетчатый плед. На кухне подтекал кран, в буфете стояли чашки из разных сервизов, ни одна не подходила к другой, но Ладу это только успокаивало. У них дома всегда так было. Главное — чай крепкий, нож острый, книги на месте, а остальное как-нибудь.
Отец поставил перед ней чашку и только тогда спросил:
— Что произошло?
Лада рассказала. Не очень подробно, потому что подробностей и не было: шла, свернула, увидела, побежала, встретила Ивана, потом Юрку. Отец слушал, не перебивая, только раз или два поднял брови. Когда она дошла до конца, он помолчал, потом сказал:
— Нехорошо.
Больше ничего добавлять не стал.
Спать ей не хотелось. Они еще посидели на кухне, выпили чаю. Отец рассказывал что-то про институт, про коллегу, который опять не сдал статью в срок, про какого-то московского общего знакомого. Лада слушала и чувствовала, как Малаховка отступает. Не исчезает, но отодвигается, становится чуть менее настоящей. За окном шелестели машины, где-то хлопнула дверца, в соседнем подъезде кто-то смеялся. Москва не казалась ей ни тесной, ни шумной, ни грязной. После Нью-Йорка она была нарядной, подсвеченной, даже немного театральной. И у отца Лада тоже чувствовала себя не «в гостях у папы», а дома.
На следующий день она проснулась рано, уже без ночной тяжести. Утро было ясное. На кухне отец пил чай и читал газету, разложив ее так, что занял полстола. Тапок на нем был тот же самый. Лада достала из холодильника яйца, помидоры, остатки сыра и вдруг с удовольствием занялась завтраком. Потом день как-то сам собой сложился удачно. Они пошли гулять, а вечером отправились в театр. Спектакль ее не особенно увлек, зато все остальное вокруг было ужасно занятно: публика, разговоры в фойе, буфет с шампанским в узких бокалах, дамы в темном шелке и стразах, мужчины в пиджаках, от которых пахло хорошим табаком и одеколоном. Лада пошла в джинсах и кроссовках, не послушала отца, и теперь ей было смешно смотреть на себя в зеркало между бархатными спинками и чужими плечами. Русская речь вокруг, быстрая, живая, чуть громче, чем она привыкла, цепляла слух. Нью-Йорк уже слегка отодвинулся, как если бы его на время накрыли стеклянным колпаком. Лада подумала, что можно было бы задержаться здесь подольше. На следующий день отец ушел по своим делам, а Лада осталась дома одна. Немного повозилась на кухне, потом достала какую-то старую книгу, полистала, бросила, подошла к окну. Во дворе было тихо, по-августовски спокойно. День стоял хороший, ясный. Такой день особенно располагает к тому, чтобы ничего не делать и не думать о будущем.
Телефон зазвонил неожиданно. Лада взяла трубку без особого интереса.
Мужской голос, вежливый, с сильным американским акцентом. Убедившись, что это она, звонивший сразу перешел на английский и назвал себя: Майкл Розенберг. Они встречались у Кости Кузьминского. Кузьминский был в русской эмиграции фигурой очень заметной: поэт, родом из Петербурга, жил неподалеку от Брайтон-Бич с женой по имени Мышь и своими знаменитыми борзыми невероятной красоты — их было пять или шесть, Лада точно не помнила. Со временем борзых становилось меньше: старели, умирали, а новых Кузьминские уже не заводили. Костя знал всех на свете, дома у него было нечто среднее между литературным салоном и художественной галереей. Костя коллекционировал современное искусство и неплохо на этом зарабатывал. В его галерее-салоне бывали не только русские эмигранты, но и американцы, арт-дилеры, коллекционеры. К нему приезжали все визитеры из России, а в 90-е его признали то ли отцом, то ли дедушкой русского рока и рокеры тоже к нему зачастили. В общем, там можно было встретить кого угодно.
Лада попыталась вспомнить, кажется Костя действительно знакомил ее с каким-то мистером Розенбергом, но зачем — вспомнить не смогла, как и самого мистера Розенберга. Помнилось только что-то очень приблизительное: долговязый, лет сорока пяти, почему-то в костюме. В Костиной галерее костюм выглядел особенно чужеродно. Сам Костя был нудистом и ходил либо голый, либо в халате. Гости, конечно, в крайности не впадали, но в костюмах и галстуках там не появлялся почти никто.
Мистер Розенберг был очень вежлив. Сказал, что занимается семейными поисками, старой еврейской линией. Обращался в архив в Колумбийском университете, где много русских документов: семья его родом из России. В архиве ему особенно не помогли, но он случайно познакомился с Ладиной сестрой, которая там работает. Так он и узнал, что Лада сейчас в Москве. А еще узнал, что она хорошо знает Малаховку, и это оказалось для него едва ли не главным. Его семья, по его словам, как-то связана с Малаховкой, и ему нужен человек, который мог бы сопровождать его, переводить и вообще помочь с местной реальностью: показать кладбище, старые улицы, объяснить, что где было и кто что может помнить. По-русски он говорит немного, но действительно немного — беглую речь понимает плохо. За работу он, разумеется, заплатит.
Лада слушала его и чувствовала, как внутри медленно просыпается интерес. Не сказать, чтобы ей особенно хотелось снова ехать в Малаховку. Но слова цеплялись одно за другое: Малаховка, еврейская история, семейные поиски. После Юркиных слов про каких-то приезжих, про архивы, про старых хозяев все это уже не звучало совсем случайно. Хотя, возможно, она и придумывала лишнее. На свете хватает людей, которые вдруг начинают искать предков.
Она спросила, что именно он ищет. Розенберг ответил чуть туманно, но вполне правдоподобно: какие-то семейные следы, старые документы, сведения о мальчике-сироте, который когда-то мог быть связан с теми местами. Говорил он осторожно, как человек, привыкший не выкладывать сразу все карты. Но сумма, которую он назвал, была совсем не туманной. Деньги были не огромные, но именно того приятного размера, от которого трудно отказаться. Да и работа не была особенно трудной. Можно было бы еще какое-то время не думать о возвращении в Нью-Йорк и о новых заказах.
Лада согласилась почти сразу. Ехать надо было в ближайшие дни. Машину он уже арендовал и времени терять не хотел. Решили выезжать на следующий день.
Отец не слишком обрадовался, что она опять удирает из дома, но согласился, что, раз деньги нужны, глупо отказываться от выгодного предложения. Сказал только, чтобы она позвонила когда доедет, и согласился, что тапок пора заклеить. Уговорить его купить новые тапки было Ладе не по силам.
Глава 4. Машина у «Сказки»
Юрка сидел у себя в кабинете, смотрел в окно на серый забор соседнего двора и думал, не послать ли все к черту и не выйти ли за пивом. Не за водкой, упаси бог, а именно за пивом, холодным, в бутылке. Голова была тяжелая, рот сухой, в желудке мутно. Вчера он, конечно, опять перебрал, хотя по собственным меркам даже не очень. Просто на голодный желудок, да еще в конце недели, да еще после нервотрепки с этой мертвой бабой на Полянке — и вот результат.
На столе лежала папка по неопознанной женщине. Юрка открыл ее не по долгу службы, а от бессильного раздражения. Вытащил протокол осмотра, потом несколько фотографий, отложил самые неприятные и оставил две — общую, где женщина лежала в зарослях, и вторую, сделанную уже после переворота тела. Потом снова уткнулся в текст протокола:
«На трупе женщины: блузка шелковая светло-кремового цвета, с узким отложным воротником и перламутровыми пуговицами; юбка темно-серая, прямая, до середины икры; туфли кожаные черные, на невысоком каблуке, без следов сильного износа; чулки телесного цвета; серьги из металла желтого цвета с прозрачными вставками; на левой руке часы женские, корпус прямоугольный, ремешок кожаный; на безымянном пальце правой руки кольцо из металла желтого цвета с камнем зеленого цвета. Верхняя одежда и сумка при осмотре места происшествия не обнаружены».
Юрка постучал ногтем по бумаге. Вот именно. Не юбка из универмага, не кофта с рынка, не стоптанные лодочки. И серьги маленькие, но не дешевка. И часы не с лотка у станции. Женщина ехала не на похороны, не на рынок и не к пьющей тетке в Красково. Она собиралась туда, где надо было хорошо выглядеть. Или уже оттуда приехала.
На одной фотографии хорошо была видна блузка — светлая, не белая, а с теплым кремовым оттенком, тонкая, с мягким блеском. На другой —темно-серая стильная юбка, хорошие колготки без затяжек, черные туфли на невысоком каблуке, закрытые, гладкие, почти без украшений. На запястье часы с прямоугольным циферблатом, ремешок тонкий. В ушах маленькие серьги со светлыми камешками. Все скромно, но дорого.
Сумки при ней не было. Верхней одежды тоже. Ни плаща, ни пиджака. Значит, либо приехала на машине, либо ее привезли. Пешком по малаховским дорожкам в такой юбке и таких туфлях не ходят.
Он машинально потрогал внутренний карман куртки, где обычно держал заначку на случай тяжелого дня, и опять подумал о пиве. И в этот момент за стеной треснула рация, потом сразу же, почти без паузы, зазвонил местный телефон на столе.
Из дежурки сказали, что ППС передали по рации: на Егорьевском шоссе стоит брошенная дорогая иномарка, уже частично разобранная. Надо выехать. По-хорошему должна ехать следственно-оперативная группа: оперативник, следователь, эксперт. Юрка вышел в коридор и почти сразу столкнулся со следователем из района — тот уже знал, в чем дело, и заранее морщился.
— Поехали, — сказал Юрка.
Следователь поднял на него больные глаза.
— Куда я с тобой поеду? Там что, труп?
— Пока нет.
— Ну вот именно. Там просто машина. Смотайся сам. Если что-то серьезное — позвонишь, я подъеду. И эксперта не дергай. Ему там делать нечего.
Юрка посмотрел на него с омерзением.
— Конечно, — сказал он. — А если в багажнике покойник?
— Тогда не трогай багажник, — вяло ответил тот. — Позовешь меня. Все, Зарубин, не начинай.
Юрка махнул рукой. Спорить было лень. Он вернулся в кабинет, сунул в папку протокол, две фотографии, записную книжку, сигареты и пошел вниз один.
На Егорьевском шоссе, у самого края стоянки, косо стояла темно-синяя Тойота Кэмри. Уже не новая, но и не старая, лет трех, может, четырех. Чистая машина, дорогая по малаховским понятиям. Левый передний колпак снят, правого тоже не было. Магнитолу из панели выдрали вместе с рамкой, внутри торчали провода. В салон, судя по всему, уже лазили дважды: сначала быстро и жадно, потом обстоятельнее. Бардачок открыт, бумаги смяты, на заднем сиденье чужая газета и пластиковая бутылка.
Патрульные стояли рядом, курили.
— Давно стоит? — спросил Юрка.
— С вечера, — сказал один. — Или с ночи. Точно не скажу. Сначала у ресторана была, потом ее отогнали.
— Кто отогнал?
— Охрана. Там у них свои порядки.
Юрка открыл водительскую дверь и сел боком, не касаясь спинки. Внутри пахло дорогой кожей, пылью, чуть-чуть женскими духами и чужими грязными руками. В бардачке еще оставались документы. Кто влезал, искал магнитолу и деньги, а не регистрационные бумажки. Юрка достал свидетельство о регистрации. «Ланская Ирина Семеновна», адрес московский, район Патриарших прудов — местечко престижное.
Он еще раз посмотрел на фамилию. Потом на машину. Потом достал из папки фотографию с кремовой блузкой и прямой юбкой.
— Где ресторан? — спросил он.
Ему показали дальше по шоссе. Там было несколько ресторанов. В первом ресторанчике ничего не знали. Вторым оказалось дневным кафе, там только пожимали плечами. А у третьего были тяжелые деревянные ворота с резными коньками по крыше и вывеска, написанная золотом по темному: «Сказка».
Ресторан днем был закрыт. На парковке почти пусто. У входа сидел охранник в будке, пил чай из стеклянного стакана в подстаканнике и от скуки читал спортивную газету. Машину он узнал сразу.
— Да, наша, — сказал он, еще до того как Юрка толком показал удостоверение. — У входа стояла. Мы ее с утра откатили. Нечего ей тут торчать.
— Женщину помнишь?
Охранник насторожился. Юрка вытащил фотографию.
— Спокойно. Уже мертвая. Смотри.
Охранник поморщился, но посмотрел. Потом взял снимок двумя пальцами и поднес ближе.
— Она, — сказал он. — Точно она. Вечером приезжала. Одна.
— Во сколько?
— Часов в семь, может, позже. Уже смеркалось. Машину поставила прямо у входа.
— Потом?
— Потом к ней иностранец пришел. Настоящий, не из наших. В костюме, при галстуке. Сразу видно — не местный и не русский. И говорил с акцентом.
— На чем приехал?
— На светлой машине. Не помню какой. Не джип. Седан.
Изнутри ресторана уже кто-то гремел за дверью. Через минуту открыла администраторша, худощавая женщина лет сорока пяти с короткой укладкой и в зеленом жакете. Увидев милицейское удостоверение, сразу напряглась. Услышав про машину — побледнела. А когда Юрка молча протянул ей фотографию, сперва отшатнулась:
— Нет, нет, я не буду.
— Надо, — сказал Юрка. — Один взгляд.
Она все-таки взяла снимок. Посмотрела быстро, как в холодную воду руку сунула, и сразу вернула.
— Да. Она была у нас позавчера вечером. У окна сидела, в малом зале.
— Одна?
— Сначала одна. Потом пришел иностранец.
— Точно иностранец?
— Конечно. Это сразу видно. И говорил по-русски... старался, но с акцентом. Очень вежливый.
— Что заказывали?
Администраторша задумалась.
— Воду без газа. Потом кофе. Она брала рыбу, кажется... нет, сначала салат. Что-то легкое. Он — мясо. Они почти не ели. Разговаривали.
— Как разговаривали?
— Не как любовники. По делу, спокойно. Она несколько раз смотрела в окно, на стоянку.
Юрка это отметил.
— Во сколько ушли?
— Точно не скажу. До закрытия еще далеко было. Темно уже, но вечер ранний.
— Вместе?
— Да.
— Ее машина осталась?
— Осталась. Мы думали, вернется. Может, пересела к нему, мало ли. Потом ночь прошла, день, а машина стоит. Я велела убрать ее от входа: гости подъезжают, а машина без хозяина занимает лучшее место.
Юрка попросил открыть зал. Внутри было тихо, чисто и прохладно. Только дерево, полироль, слабый кофейный дух и чуть сладковатый запах хорошего табака, въевшийся в шторы и обивку. Ресторан действительно был пафосный, но сделанный не наспех. Резные панели, тяжелые стулья, темно-красные скатерти, матовые светильники, латунные детали, витражная вставка у входа в малый зал. Терем, конечно, но дорогой терем.
Столик у окна стоял в углу. Отсюда были видны парковка, въезд и кусок Егорьевского шоссе. Юрка представил, как Ланская сидела здесь — светлое короткое пальто, темная сумка, кремовая блузка, ровная спина, взгляд время от времени в окно. Не местная. И не расслабленная. Она не ужинала, а ждала.
Он вышел обратно на улицу и закурил.
Теперь все складывалось слишком хорошо и гладко. Ланская приехала в «Сказку» на своей Тойоте. Встретилась там с иностранцем в костюме и галстуке и ушла с ним, а машина осталась. Ночью никто не поднял тревогу. На следующий день тоже — просто откатили от входа. Потом местная шпана начала снимать с машины то, что плохо лежит. Сама Ланская уже была мертва.
Юрка сел в машину и, прежде чем захлопнуть дверь, достал записную книжку.
«Ланская И.С. — Toyota Camry, т.-синяя. „Сказка“. Сидела у окна, малый зал. Иностранец: костюм, галстук, светлая машина. Вышли вместе».
Он убрал книжку и поехал в отделение.
Теперь можно было пробивать Ланскую по адресу, по регистрации машины, по московским связям, по работе. Имя наконец появилось, а значит, дело сдвинулось.
Глава 5. Еврейское кладбище
На следующее утро Лада встретилась с Майклом Розенбергом у метро. Он стоял чуть в стороне от выхода, не мешая людскому потоку, и, увидев ее, сразу шагнул навстречу. Вид у него был с
Он поздоровался, открыл перед ней дверцу машины и спросил, удобно ли будет ехать сразу, без кофе. Сначала ехали молча. Москва тянулась вокруг знакомая и немного театральная, как всегда после долгого отсутствия: светлые фасады, тяжелые деревья, реклама, машины, троллейбусные провода, полусонные люди у остановок. Розенберг смотрел вперед и вел машину аккуратно, без нервов, без той резкости, которую Лада иногда замечала у нью-йоркских водителей. Он вообще производил впечатление человека очень собранного.
Разговаривали, естественно, по-английски. Разговор начался с пустяков. Он спросил, хорошо ли она знает Малаховку. Лада сказала, что когда-то знала каждый закоулок, а теперь — кто его знает, шестнадцать лет прошло. Он спросил, остались ли там старые дачи. Она ответила, что кое-что осталось, но многое либо перестроили, либо испортили. Потом речь как-то сама собой перешла на старые бумаги, семейные письма, архивы, и тут Розенберг к слову заметил, что немецкий знает довольно хорошо, хотя и не в совершенстве.
— В моей семье он когда-то был почти домашним языком, — сказал он. — Не у всех, конечно. Но старшие его знали. А я учил уже потом, для работы и для семейных бумаг. Иногда он неожиданно помогает.
— А идиш? — спросила Лада.
— Да, конечно, это моя профессия.
— А русский?
— Вот русский – мое слабое место. Мне русский очень нужен для работы – но такой сложный язык! Так что – увы!
На еврейское кладбище они приехали уже ближе к полудню. День был сухой, ясный, без жары. Кладбище лежало в стороне от обычной суеты, и уже у входа воздух там показался Ладе другим — более тихим, густым, неподвижным. Ворота, старые деревья, неровные дорожки, участки, стиснутые оградами и камнем. Внутри все выглядело плотнее, чем на русских кладбищах, к которым она привыкла: меньше воздуха между могилами, меньше случайного беспорядка, больше сдержанности.