Малаховку нельзя вернуть

Когда совсем стемнело, Лада встала.

— Я к Юре схожу.

— Я с тобой.

— Я не маленькая, сама дойду.

— Надеешься мента уговорить на взлом чужой собственности? Ну-ну. Ладно, я только провожу, поздно уже.

Иван проводил Ладу до Юркиной калитки и ушел.

Юра открыл не сразу. Стоял в дверях, держась за косяк, от него пахло спиртным. Лада прошла внутрь, а он уже шел обратно в комнату.

— Юр, — сказала она.

Он махнул рукой, сел, потом лег прямо на диван, не раздеваясь. Разговора не получится. Лада постояла, вышла, тихо закрыв за собой дверь. До Ивана идти было несколько минут. Он открыл сразу.

— Ну?

— Спит пьяный.

Иван кивнул. Некоторое время молчали.

— Пойдем, — сказала Лада, — ну Ванечка, ну пожалуйста! Я ж спать не смогу. А сейчас темно, никто не увидит. Менты в дом не заходили, женщину на Полянке нашли. Ну миленький, ну пойдем! А то я одна полезу.

— И через Полянку пойдешь? А днем боялась.

Лада вздохнула.

— Любопытство губит кошку. Конечно, боюсь. Но с тобой не так сильно, как без тебя.

Иван вздохнул. Встал, достал фонарик, проверил, работает ли.

— Пошли, Лиса Патрикеевна. Ты мертвого уговоришь.

Вышли на улицу. Сначала пошли по дороге, потом свернули к Полянке. С той стороны к дому было ближе, и их не было видно с улицы. У поворота Лада замедлила шаг, глубоко вздохнула, ухватила Ивана за руку и пошла дальше. Иван ее не торопил. Через кусты по тропинке они вышли к задней стороне участка. Дом стоял темный. Подошли ближе, поднялись на заднее крыльцо. Иван надавил на ручку. Дверь была не заперта. Лада посмотрела на Ивана. Он посветил фонариком внутрь.

Они вошли.

Глава 11. Кукла с медальоном

Юра проснулся поздно, когда солнце уже перебралось через крышу сарая и лежало на подоконнике узкой полосой. Голова болела, во рту было сухо и горько. На кухне гремела посуда. Тамара Васильевна давно встала. Он полежал еще минуту, стараясь не двигаться. И почти сразу вспомнил Ладу. Она приходила ночью. Стояла у него в комнате, что-то говорила. Он даже глаза открыл, видел ее — лицо бледное, испуганное или злое, он не разобрал. А потом он сел на кровать, хотел что-то сказать и уснул, молодец. На кухне звякнула крышка кастрюли.

— Юра! — крикнула мать. — Иди завтракать.

— Не могу я. Меня сейчас от твоих сырников стошнит.

— Нечего было напиваться, — сказала Тамара Васильевна. И уже мягче добавила, — Я, между прочим, старалась.

Он встал, натянул штаны и пошел в коридор к телефону. В дежурке ответил Белов.

— Ты где пропал?

— Дома. У матери давление с утра.

— Давление, значит.

— Значит. Если что серьезное будет, позвони. Я подскочу.

Он повесил трубку раньше, чем Белов успел что-нибудь еще сказать. На кухне Тамара Васильевна сидела в халате и пила чай.

— Врать нехорошо.

— Я не врал. У тебя правда давление.

— У меня от тебя давление. Чего ты опять напился? Случилось что-то?

Юра открыл холодильник. Там стояла вчерашняя бутылка пива, почти пустая. На дверце, за банкой горчицы, нашлась еще одна. С бутылкой и папкой Ланской он вышел во двор и сел под яблоней. Стол был старый, деревянный, с прожженным кружком от самовара и трещиной посередине. На таком хорошо играть в домино или чистить картошку. Тамара Васильевна обычно перебирала на нем смородину. Юра поставил рядом пепельницу, закурил и открыл папку.

Сверху лежал прозрачный файл. На наклейке было написано:

«Заказчик: М., NY».

Ниже, той же рукой:

«Левинер Гирш. Минск. р. ок. 1911».

Юра покрутил файл в руках. Раз написано «заказчик», видимо, она брала какие-то заказы, но какие? Он потянулся к телефону, который мать вынесла ему на удлинителе, чтобы он мог разговаривать во дворе и не таскаться каждый раз в дом.

Сначала он позвонил московскому участковому, с которым вчера ходил по квартире Ланской. Тот ответил не сразу и говорил таким тоном, будто Юра оторвал его от очень важных дел.

— Мельников слушает! А, Зарубин? Помню, помню. Привет.

— Спасибо тебе за вчерашнее.

— Ну, это моя работа, — голос участкового смягчился, — но спасибо не булькает. А я, между прочим, еще кое-что по Ланской выяснил.

— Так я приеду еще, Иваныч, посидим, — Юра подпустил фамильярно-просительную нотку, — я без твоей помощи никак. Что нарыл-то?

— Машина на нее, квартира на нее. При музее числилась. А раньше она, кажется, в антикварном магазине работала.

— В каком?

— Мне не сказали, — он сделал многозначительную паузу, — ею, между прочим, интересовались.

— Неужто ФСБ?

— Они.

Участковый произнес это с таким значением, будто сам вчера лично с ними совещание проводил.

— Приходили ко мне, спрашивали про нее. Я им объяснил, что у нас тут все под контролем.

Юра представил его вчерашнее лицо на обыске и едва удержался, чтобы не усмехнуться.

— И что они спрашивали?

— Да ничего особенного. Спросили, давно ли живет, кто к ней ходит. И про антикварный магазин этот сказали. Я так понял, они не столько ею, сколько магазином интересовались. А я даже не в курсе был, что она там работала, у меня записан только Исторический музей.

Больше ничего интересного Мельников не рассказал, поважничал еще немного, и они распрощались.

Юра еще немного посидел, глядя на яблоню. Не нравилось ему это, совсем не нравилось, смежников он не любил. Особенно когда они где-то уже крутились, потом исчезали, а потом, когда уже что-то начинало складываться, вдруг приходили и говорили, что забирают дело. Хотя они, вроде, не Ланской, а каким-то антикварным магазином интересовались. Кто у нас среди знакомых спец по антиквариату?

Он затушил сигарету и снова взялся за трубку. Номер старого друга Астахова, майора из МУРа, Юра помнил наизусть.

— Зарубин, ты? — весело сказал знакомый голос. — Ты откуда узнал? Поздравить решил?

— С чем?

На том конце коротко рассмеялись.

— Ну ты даешь. Подполковника мне дали. Мы уже по рюмке махнули, вечером идем обмывать. Давай к нам.

По голосу было слышно, что одной рюмкой новоиспеченный подполковник не ограничился. Ну тем лучше, может, по телефону все расскажет.

С Серегой Астаховым Юра был знаком лет семь. Познакомились, когда у одного профессора на даче в Малаховке вынесли старые иконы и серебряные ложки, а потом выяснилось, что это не местные алкаши, а вполне приличный шофер из Люберец, он привозил товар в малаховские магазины. А потом обнес профессорскую дачу и пытался сбыть взятое на рынке в Измайлово. С тех пор Юрка и Астахов пару раз пересекались, ну и выпивали вместе, как без этого. Астахов в МУРе занимался крадеными картинами, иконами и вообще всем, что выглядело старым и стоило дорого.

— Серег, ты Ланскую Ирину Семеновну помнишь?

— Ланскую... Это которая у Цукермана подвизалась?

— У какого Цукермана?

— У Марка Иосифовича. Магазин у него был, антикварный. Сначала на Арбате, потом на Поварской. Ты что, по ней работаешь? Помню я ее. Мы Цукермана тогда разрабатывали. Тот еще жучила. Подозревали, что через него старые письма, фотографии, серебро, документы за границу уходят. Она у него сидела оценщицей и консультантом. Мы сперва думали, что она тоже при деле. Но оказалось, что она не барыга и не наводчица. Она искала наследников, старые семьи, кто кому кем приходится, архивы. На иностранцев работала, в основном на эмигрантов.

— А при чем тут эмигранты?

— Да при всем. Приезжает какой-нибудь американец, у него дед еще до революции уехал, была семья, вещи, может, дом, может, картины. Фамилия потерялась, родственники потерялись. Вот Ланская и ищет.

Астахов помолчал, вспоминая.

— Она, кстати, с Крыловым работала. Ты его не знаешь? Костя Крылов. Бывший наш, из МУРа, сейчас частный сыщик. Если надо было кого-то найти, в архив пролезть или понять, кому квартира досталась, это к нему. А у тебя там что-то интересное про нее? — спросил Астахов.

— Пока не знаю, убили ее и никаких концов.

— Ты только аккуратнее, ею же не только мы интересовались.

— Мне уже сообщили про смежников.

— Приходили они ко мне, я для них по ней целую папку собирал. Связи, работа, иностранцы. Так что если у тебя там американцы или наследство, смотри, как бы дело не забрали.

Хорошо, что Астахов был выпивши и вывалил столько информации. Из трезвого пришлось бы клещами тянуть, и точно не по телефону. Тепло распрощавшись и пообещав на днях заскочить обмыть звездочку, Юра повесил трубку.

Он снова открыл файл, но теперь записи обрели смысл. Видимо, Ланская для какого-то М. из Нью-Йорка искала информацию о Гирше Левинере 1911 года рождения. Сверху лежал запрос в архив:

«Прошу сообщить, имеются ли в фондах сведения о воспитанниках Еврейской образцово-показательной детской коммуны имени III Интернационала, пос. Малаховка, Московская губерния, за 1921–1923 гг.» Ниже был ответ. Списки воспитанников не сохранились. Сохранились отдельные документы по персоналу и воспитанникам. Под ним лежало несколько ксерокопий. На одной было подчеркнуто: «Суворов Александр Петрович — воспитатель». Потом копия документа, написанного от руки изящным женским почерком: «Прошу разрешить принять на воспитание несовершеннолетнего Григория Левина, 11 лет...» и подпись: «В. Г. Суворова». Рядом, карандашом: «Левинер = Левин? Минск совпадает. Возраст совпадает». Гирш Левинер стал Гришей Левиным. Ну это не очень удивительно, просто русифицировали имя.

Юра закурил еще одну сигарету. Что-то он засиделся. Надо бы к Ивану зайти. Если Лада у него, спросить, зачем она вчера приходила.

Он встал, сунул ноги в кроссовки и пошел к калитке, но, выйдя на улицу, остановился. Он вдруг очень ясно представил Ладу у него дома, на кухне или в беседке, или... она ведь у Ивана ночевала. Юра расстроился, представив себе то, что представлять совсем не хотел. Он постоял еще секунду, захлопнул калитку и пошел через Советскую улицу к палатке.

Палаткой этот магазин называли все, хотя никакой палатки давно уже не было. Старый, темный, деревянный магазин снесли еще в девяностые. Раньше там пахло селедкой, кислой капустой, мокрыми деревянными ящиками, пылью, хозяйственным мылом и почему-то керосином, хотя керосин там, кажется, никогда не продавали. На полках стояли хлеб, водка, консервы, пачки соли, серые макароны, банки кильки в томате и мороженая рыба, если завозили. Рыбой кормили кошек. За нормальными продуктами ездили в Москву. А в перестройку и этого не стало, и в палатке месяцами лежали только трехлитровые банки с березовым соком и морская капуста. Теперь на ее месте стоял маленький домик с башенкой и резными наличниками, похожий на теремок. Дверь открывалась со звяканьем колокольчика. Внутри пахло кофе, копченой колбасой и свежим хлебом. У окна стоял холодильник с йогуртами и импортной водой, дальше — полка с дорогими сырами, банками маслин и странными печеньями, которые никто в Малаховке не покупал. Но были и нормальные вещи: колбаса, пельмени, сметана, сигареты, разное пиво, кошачий корм, замороженные котлеты, хлеб из местной пекарни и мороженое.

Юра толкнул дверь и сразу увидел Ивана. Тот стоял у холодильника в старых шлепанцах, в джинсах и серой футболке. Видно было, что вышел из дома на пять минут по соседству. В руках у него была коробочка мороженого.

— Бог ты мой, — сказал Иван, обернувшись. — Ты живой.

— С трудом.

— Вид у тебя, как будто тебя в вытрезвитель возили и обратно не довезли.

Юра буркнул что-то невнятное и подошел к холодильнику с пивом.

— А ты чего покупаешь?

Иван посмотрел на коробочку так, будто это была важная государственная тайна.

— Ладе мороженое черносмородиновое.

Юра знал это мороженое, его делали где-то здесь, в Малаховке или в Быкове, и нигде больше такого не было. Сливочное, с настоящей черной смородиной, светло-лиловое, с мелкими ягодными косточками. Местные ворчали, что дорого, за такие деньги можно две пачки обычного купить, но все равно брали, когда хотели кого-нибудь порадовать.

— Балуетесь, — сказал Юра.

— А чего не побаловать. Она с утра мой компьютер оккупировала, сидит в беседке, что-то ищет. Сказала, что ей срочно надо.

Юра почувствовал, как внутри сразу отпустило. Не совсем, конечно, но хоть чуть-чуть. Значит, они не в постели, а просто сидят у Ивана в беседке, за компьютером. Но мороженое ей Иван специальное покупает, дорогое. Иван человек не бедный. Но одет он не слишком нарядно, герои-любовники в грязноватых майках не ходят. Хотя Иван обычно ходит в чистых майках, это он явно дурака валяет.

Он взял бутылку пива, потом еще одну. Рука сама потянулась к полке с водкой. Он даже посмотрел на ценник, но вспомнил, как Лада стояла ночью у него в комнате, а он сидел на кровати и только мычал, и убрал руку.

— Ты чего дома? — спросил Иван. — Сегодня же не воскресенье.

— У матери давление, — сказал Юра машинально, он думал, напроситься к Ивану сейчас или потом, попозже зайти.

— Мы вечером зайдем, — сказал Иван. — Я и Лада. Часов в семь. Ты хоть побрейся, а то она тебя вчера, по-моему, испугалась.

Юра мрачно посмотрел на него, расплатился и вышел. Пиво он открыл сразу, как вошел в калитку, не дойдя до столика. Первая бутылка, которую он нашел утром в холодильнике, помогла мало. Эта пошла лучше. Он сел под яблоней, вытянул ноги и медленно допил почти до конца. Голова перестала так противно стучать, и мир сделался менее враждебным. Когда Тамара Васильевна позвала обедать, он уже смог смотреть на еду без отвращения.

Тамара Васильевна поставила на стол щи, котлеты с картошкой и все поглядывала на него поверх очков, как будто проверяла, не сбежит ли он опять с сигаретой и бутылкой.

— Ну что у тебя? — спросила она, когда он доел вторую котлету. — Ты с утра сам не свой. Юра!

— Мам, ты же знаешь, тайна следствия.

— Да? А вчера ночью, когда ты в кроссовках на кровать лег и куртку не снял, никакой тайны следствия не было.

Юра усмехнулся. Отпираться было бесполезно.

— Женщину убили. Она в старых бумагах копалась. Что-то искала в Малаховке, какая-то история двадцатых годов прошлого века. Что за тайны столетней давности, за которые убить могут? Вот, посмотри, чушь какая-то.

Он вытащил маленький листок. Остальные бумаги показывать не хотелось, еще не хватало, чтобы мать влезла во все это с головой. Тамара Васильевна надела очки. На бумажке карандашом было написано:

«Ш. Художник. Рис. 21–22».

— Господи, Юра. Художник на Ш. — это наверняка Шагал.

— Какой еще Шагал?

Тамара Васильевна даже руками всплеснула.

— Марк Шагал, знаменитый художник, эмигрант. Ну в кого ты такой дикий? Я тебя в детстве в музеи водила, между прочим, и в Пушкинский, и в Третьяковку. А ты там только ныл и мороженое выпрашивал.

— Ну извини. Не вырос культурным человеком.

Она встала и ушла в комнату. Вернулась через минуту с большим тяжелым альбомом в потертой серой суперобложке. На обложке было написано: «Музеи мира. Париж. Национальный музей современного искусства».

— Купила еще сто лет назад. Тогда возле метро чего только не продавали. Альбомы, книги, открытки. Я увидела и купила.

Она положила альбом перед ним и раскрыла где-то на середине. Юра увидел город, перевернутый набок, зеленого человека, красную корову и двух людей, летящих над крышами.

— Ничего себе.

— Это и есть Шагал. У него все такое, люди летают, козы ходят по крышам, скрипачи висят в воздухе. Он родился в Белоруссии, в Витебске. Эмигрировал и стал всемирно известным художником. В СССР потом приезжал только один раз в 1973. Я на его выставке была. Он уже старенький был. А в двадцать первом-двадцать втором он жил в Малаховке и учил детей рисовать в еврейской колонии-коммуне, не помню, как она называлась.

— Еврейская образцово-показательная детская коммуна имени III Интернационала. Я только что в бумагах прочитал. А Александр Петрович Суворов в этой коммуне работал?

— Конечно. Вера Григорьевна потом всю жизнь говорила, что они с Шагалом были знакомы. Александр Петрович там воспитателем был и с Шагалом был хорошо знаком.

Тамара Васильевна внимательно посмотрела на него.

— Если твое дело связано с какими-то работами Шагала, то вполне возможно и убийство, и что угодно. Его работы того времени не сохранились. Юра, ты во что влез? Будь осторожнее!

— Мам, я ни картинами, ни антиквариатом не занимаюсь. Это Астахов специалист. Помнишь его?

— Помню. Ну ему свой труп и отдай!

Юрка засмеялся, чмокнул мать в щеку и пошел курить. Информация, которую он получил, многое объясняла, или еще больше запутывала, как посмотреть.

После обеда его разморило, он едва не задремал прямо на диване, потом посмотрел на часы и выругался про себя. Было только начало пятого. Через пару часов должна была прийти Лада. Он вернулся на кухню, поставил турку и сварил крепкий кофе. Выпил, закурил у окна и вдруг почувствовал, что от него все еще пахнет вчерашним перегаром и сегодняшним пивом. Юра поморщился, пошел в ванную и долго чистил зубы. Потом постоял перед зеркалом, посмотрел на свою щетину и включил душ. Сам себе он казался идиотом. Но Лада вчера видела его пьяным и жалким, сегодня ему хотелось выглядеть человеком.

Душ немного привел его в чувство. Юра побрился, надел чистую рубашку, потом посмотрел на себя в зеркало и сменил ее на другую, попроще, не такую новую, чтобы не выглядело, будто он собрался не сидеть дома в отгуле, а идти на свидание. Когда он вернулся на кухню, Тамара Васильевна только покосилась на него поверх очков и едва заметно усмехнулась.

К семи уже начинало темнеть. Юра сидел у окна с третьей чашкой кофе и делал вид, что читает бумаги Ланской, хотя на самом деле уже минут десять смотрел только на калитку и кусок Советской улицы за ней. От палатки через дорогу падал желтый свет, по улице прошли две соседки с сумками, потом чей-то мальчишка на велосипеде, потом долго не было никого, и Юра уже начал злиться на себя за то, что вообще сидит и ждет, как влюбленный дурак.

Когда наконец скрипнула калитка, он вскочил слишком быстро и чуть не опрокинул стул.

Первым вошел Иван. Он был все в той же серой майке, только сверху набросил старую ветровку. За ним вошла Лада. Волосы у нее были собраны, лицо усталое, бледное, и под глазами залегли тени, но, увидев Юру, она на секунду задержала взгляд на его чистой рубашке и выбритом подбородке.

— Ну вот, — сказал Иван, оглядев его с порога. — Теперь хоть на человека похож.

— А утром не был? — спросил Юра.

— Утром ты был похож на человека, которого в вытрезвитель не взяли из жалости.

Лада усмехнулась, устало, почти через силу, и Юре почему-то стало легче.

Тамара Васильевна выглянула из кухни, велела всем проходить, поставила на стол чайник, пирог и вазочку с вареньем, сказала, чтобы наливали сами, если захотят еще, и ушла к себе. Почти сразу стало тихо, только часы на стене тикали слишком громко, да за окном кто-то прошел по Советской, шаркая ногами по сырой земле.

Лада сидела, обхватив чашку обеими руками, хотя чай давно остыл. Несмотря на усталость, глаза ее блестели.

— Мы были в доме, — сказала она. — У Суворовых.

Юра сразу перестал вертеть ложку, у него все равно неприятно кольнуло под ребрами.

— Там кто-то уже был до нас. Все вывернуто, бумаги на полу, ящики вытащены, в комнате Веры Григорьевны шкаф открыт настежь, все старые папки перебраны. Искали что-то маленькое. Не деньги, не вещи.

— Фотографии, бумаги, — сказал Иван, откинувшись на спинку стула. — Что-нибудь, что можно сунуть в карман. И это не старые следы. Кто-то там был совсем недавно.

Юра молча встал, принес папку Ланской и положил на стол. Лада сразу подалась вперед, и он заметил, что у нее еще влажные виски, будто она тоже недавно принимала душ. Неужели и она старалась выглядеть лучше?

— У меня тоже кое-что есть.

Он вытащил лист с архивным запросом, потом ответ, потом копию заявления Веры Григорьевны. Лада читала быстро, почти жадно, и чем дальше, тем неподвижнее становилось ее лицо.

— «Еврейская образцово-показательная детская коммуна имени Третьего Интернационала» — медленно прочитала она. — Значит, вот что она искала.

Юра положил рядом маленький листок.

«Ш. Художник. Рис. 21–22».

— А это что? — спросила Лада.

Юра почувствовал почти детское удовольствие от того, что и сам уже знает ответ.

— В двадцать первом-двадцать втором Марк Шагал преподавал там рисование, — сказал он как можно спокойнее. — Скорее всего, Ш. — это он. Мать мне объяснила. И альбом показала, старый, про музеи. Там у него люди летают и козы по крышам ходят. А Александр Петрович тоже учитель рисования, и они были знакомы!

Лада посмотрела на него чуть удивленно, потом улыбнулась, и от этой короткой улыбки Юра окончательно понял, что весь вечер брился, пил кофе и менял рубашки не зря.

— Ну надо же, — сказала Лада. — Юра Зарубин рассуждает про Шагала.

— Я вообще многогранная личность.

— Особенно после трех бутылок пива, — лениво заметил Иван.

Юра посмотрел на него неприязненно, но Лада уже снова наклонилась над бумагами.

— Значит, Ланская решила, что если от Гриши Левина что-то осталось, искать надо через Суворовых. Поэтому она и поехала в дом.

— И не одна, — сказал Иван, — кто-то ее грохнул. Да и дом она не одна обыскивала, там жуткий бардак.

Несколько секунд все молчали. За окном совсем стемнело, желтый свет от палатки ложился на мокрый забор и край яблони, и от этого кухня казалась еще меньше.

— Она была в ресторане «Сказка» на Егорьевском с каким-то иностранцем. И с ним вместе ушла, оставив машину на парковке, за машиной не вернулась.

Лада и Иван переглянулись.

— Розенберг? Кстати, его зовут Майкл, и он из Нью-Йорка, — сказала Лада.

Юра не знал ничего про Розенберга и некоторое время они обменивались информацией.

— Выходит, он убийца, а ты, Ладка, с ним шляешься! — воскликнул Юра.

— Уже не шляюсь, он мне даже деньги заплатил. Тысячу за два дня.

— Нет, ребята, — вмешался Иван, — денег он дал много, и мужик он мутный, но американец обыскивает чужой дом, душит женщину на Полянке и уходит незамеченным... Сомнительно.

— Но ушла-то она с ним и в ресторан не вернулась! — тут взгляд Лады упал на визитку, выпавшую из файла «Константин Крылов. Частный детектив», — а это еще кто?

— Бывший муровец, — объяснил Юра. — С Ланской работал. Мне сегодня про него Астахов рассказал. Если надо было кого-нибудь найти, узнать, кому дом достался, через архивы пролезть, это к нему.

Иван скривился.

— Бывший мент. Замечательно.

— Не начинай.

— А я и не начинаю. Просто не люблю людей, которые всю жизнь копаются в чужих делах, а потом делают вид, что это работа.

Юра хотел огрызнуться, но Лада, не поднимая головы от визитки, сказала:

— Завтра надо бы к нему съездить, он может что-то знать, если Ланская его нанимала.

— Я поеду, — сказал Юра.

— Я с тобой.

Иван поставил чашку на стол чуть сильнее, чем было нужно, и усмехнулся, хотя веселья в этой усмешке не было.

— Разумеется. Вы вдвоем поедете в Москву к бывшему менту, а я, значит, должен сидеть здесь и ждать.

— Иван...

— Да ничего. Я в Москву не поеду и к бывшим ментам тоже. Прокатитесь, дети мои, — тепла в его голосе не было.

Лада посмотрела сначала на одного, потом на другого и сказала почти сердито:

— Господи, вам уже не шестнадцать лет и я – не Елена Прекрасная. Прекратите задираться.

Юра пообещал зайти завтра за Ладой, и они с Иваном ушли. Иван вышел первым, сунув руки в карманы ветровки и не оглядываясь. Лада задержалась у калитки.

— Ты когда зайдешь? — спросила она тихо.

— На работу заскочу, предупрежу их о следственных действиях и за тобой.

Она кивнула, постояла еще секунду, будто хотела добавить что-то еще, и пошла за Иваном. Юра смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, потом вернулся в дом, где на столе все еще лежала визитка Крылова, а рядом бумажка с корявым «Ш. Художник. Рис. 21–22». До утра оставалось не слишком много времени.

Глава 12. Шелковый след

Утром Юра зашел в отдел ненадолго, только чтобы забрать экспертизу, отзвониться Егорову и ехать дальше. Как всегда, стоило переступить порог, как сразу потянуло знакомой канцелярской пылью, застоявшимся табаком, и чем-то еще, что было во всех райотделах сразу и не выветривалось никогда, сколько ни держи форточки открытыми. На его столе уже лежал тонкий серый конверт. Юра сел, достал заключение и быстро пробежал глазами первую страницу, потом вернулся к нужному месту и перечитал внимательнее. По выводам судебно-медицинской экспертизы выходило, что Ланскую задушили не руками и не чем-то жестким, а узким мягким предметом из шелковой ткани; на шее остались характерные следы сдавления, под ногтями ничего существенного не обнаружили, следов борьбы не было. Он невольно перебрал про себя самые простые варианты — шелковый шарф, шейный платок, галстук, — и сразу отложил бумагу на край стола, потому что пока это было не больше чем способом представить себе чужую смерть, а не ответом на вопрос, кто именно стоял рядом с Ланской в тот момент, когда она еще не успела испугаться.