Хранитель Порядка: Перекресток Миров

На высоте воздух был другим – настолько разреженным, что каждый вдох давался с трудом. Аиша Патель – физик из Мумбаи, специализировавшаяся на тепловых аномалиях – почувствовала давление в ушах еще на подъеме. Она вообще остро реагировала на любые изменения температуры и давления, как будто тело давно привыкло считывать то, что другие не замечают. Анабель Роуз – инженер-механик, худощавая француженка в круглых очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались меньше, чем были на самом деле, – побледнела и без лишних слов опустилась на рюкзак. Они дальше не пошли и остались в лагере вместе с несколькими другими членами команды. С ними осталась и София Лундберг – норвежка, полевой медик, из тех людей, чье присутствие рядом само по себе действует успокаивающе, хотя они никогда ничего специально для этого не делают.

Крылов вот удивил. Костя ожидал, что он тоже останется из-за возраста, высоты или здравого смысла. Но Игорь Сергеевич только застегнул куртку, поправил прибор на плече и пошел. Медленнее обычного, конечно, и с паузами на каждом третьем шаге, но пошел. А вот Рауль Гарсия как будто и не замечал высоты вовсе. Он шел так, словно гора была просто дорогой. На плече – складная стремянка из снаряжения, которую Костя попросил взять еще в лагере.

Северов в какой-то момент хотел сдаться, ему путь тяжело давался, но Лоунс, шедшая рядом, поддерживала. Ее шаги были маленькими, но уверенными.

– Костя, я с вами, – проговаривала Эмма каждый раз, когда писатель делал небольшую остановку.

Пещера располагалась в скальной нише в ста метрах от основного пути. Вход был узким, поэтому проходили по одному. Внутри пахло льдом и камнем.

– Руны на потолке, – сказал Костя, еще не отдышавшись.

Рауль тут же разложил стремянку. Затем проверил опоры на неровном камне и крепко схватился рукой. Костя дождался, когда Игорь Сергеевич закончил со своим анализом, после чего забрался наверх и потянулся к потолку. Набор символов едва светился в луче фонаря так, что сразу и не разглядишь, если не знать, куда смотреть.

Тепло пришло сильнее, чем в других местах. Как будто эта точка ждала дольше остальных. Давление в голове при касании на секунду, только на одну секунду стало острым, почти болезненным, но моментально прошло, не оставив и следа.

Руны погасли.

– Пять, – сказал Костя, слезая.

– Хорошо, – ответил Чарльз.

На спуске шли молча. Солнце уже стояло низко за хребтом, и снег под ботинками начинал синеть. Было видно, что вечер в горах настанет быстро.

***

Великая Китайская стена.

Северный участок, пять утра, за час до открытия для туристов. Чарльз снова договорился. Костя уже и не размышлял о том, как именно ему это удается.

Руны были в камне на третьей башне от западного входа: в основании, почти у земли, в шве между двумя блоками. Туристы проходили мимо тысячами ежедневно, никто не смотрел вниз. Никто не знал, что и где искать.

Костя присел на корточки, коснулся.

Все это уже стало привычным: странное тепло, иногда давление в голове, после чего ожидаемое угасание. Шестой набор, и три четверти пути позади.

Северов стоял у стены, пока солнце поднималось над холмами, и думал о том, что стена – это тоже граница. Эта вот считалась военной, предназначенной для защиты от кочевников, однако ее можно рассматривать и как психологическую стену, определяющую внутренние границы.

– О чем думаешь? – спросил подошедший Чарльз.

– О границах, – ответил Костя.

– Каких именно?

– О том, что люди их строят везде. Стены. Запреты. Категории по типу «Это возможно, это нет». – Он посмотрел на гребень стены. – А потом удивляются, когда что-то оказывается по ту сторону.

Маршалл встал рядом.

– Эта, впрочем, никого толком и не останавливала, – сказал он негромко, глядя на гребень. – Ни монголов, ни маньчжуров. Стояла столетиями, но каждый раз, когда было важно, через нее проходили. Поэтому можно сказать, что работала не как защита, а как объявление: «вот мы, а вот – степь». Кстати, а ты долго жил с этим?

– С чем? – не понял Костя.

– Со своей стеной. Ты же сам себе ее построил, огородив внутренний мир от внешнего. Ты же до сих пор не в полной мере делишься тем, что знаешь.

Северов не сразу ответил. Он ведь действительно считал все эти опасные знания чужими и, по-хорошему, не должен был их вообще знать. Ведь от его неосторожных действий эти знания стали доступны общественности, а Костя все продолжал достраивать стену, которой давно нечего охранять.

– Ты прав. Наверное, с того самого YouTube-канала, после которого и начался весь этот ажиотаж.

– Тяжело?

Костя подумал и ответил честно:

– Сложно сказать. По-разному. Когда писал книги, было интересно. Потом вот тяжело. Сейчас опять интересно, правда, уже не так. – Пауза. – Когда видишь, что само оно не остановится, любопытство кончается, и остается что-то вроде нужды.

Чарльз кивнул.

– Я понимаю это чувство.

– Ты всегда такой?

– Какой?

– Целенаправленный. Ровный. Возникает чувство, что как будто у тебя нет никаких сомнений.

Маршалл тихо и без позерства усмехнулся.

– Конечно же, сомнения есть. Просто я не задерживаюсь на них дольше, чем нужно. Если что-то существует и это важно – туда и идешь. Сомнение – это тоже часть пути, а не повод с него сходить.

Он посмотрел на стену.

– Я вырос в семье, где не было денег, чтобы позволить себе сомнения. Сначала это казалось несправедливым. Потом, как ни странно, оказалось полезным.

Костя не ожидал такой откровенности. Чарльз ведь не любил говорить о себе и обычно переводил разговор обратно к делу. А тут – без дополнительных вопросов, сам.

– Откуда ты? – спросил Костя.

– Дублин. Восточная часть, не туристическая. – Пауза. – Я знал уже с двенадцати лет, что стану исследователем. Романтика, тяга к открытиям – это все литературные штампы. У меня все было прозаичнее: исследование оказалось единственным легальным способом подобраться близко к тому, что меня интересовало.

– К чему именно?

– К тому, что нельзя объяснить иначе, пока не изучишь. – Чарльз посмотрел на него. – Ты пишешь, а я исследую. Разные инструменты, но одна и та же невозможность остановиться.

Северов промолчал, решив, что сейчас какие-либо слова станут явно лишними.

Они так и стояли у стены, пока вдалеке на дороге не показалась первая туристическая группа.

***

Сигирия, Шри-Ланка. Руина крепости на скале. Крылов проявил аномалию за шесть минут, затем Северов коснулся. Семь.

Последняя точка находилась в Германии. Кельнский кафедральный собор, восточная стена, седьмая колонна от северного входа. Чарльз договаривался с местными на немецком сам. Говорил бегло, с легким акцентом. Вскоре всю группу пропустили.

В этот раз Крылов долго настраивал аппаратуру, но руны так и не проявились.

Костя смотрел на камень и чувствовал холодное, спокойное раздражение.

– Уже второй раз, – сказал Игорь Сергеевич негромко. Он больше ничего не добавил, но этого было достаточно.

«Кто-то работает методично. У кого-то есть список возможных точек. Либо же перебирает все, что можно перебрать».

– Замена восьмой есть? – спросила подошедшая Эмма.

– Есть, – ответил Костя. – Дубликат расположен в руинах Сент-Эндрюса.

Амина аль-Хадид, которая до этого молчала, подняла взгляд. Высокая, сдержанная алжирка с темными глазами и металлическими бусами на шее, которые она перебирала пальцами машинально, прямо как четки. Являлась специалистом по гравитационным и электромагнитным аномалиям. Говорила редко, но по делу.

– Значит, у нас больше информации, чем у тех, кто успел раньше.

– Надеюсь, – устало произнес Костя.

– Тогда это не плохая новость, – сказала она и вновь склонилась над своими записями, а ее пальцы забегали по сенсорному экрану, сверяя данные.

Чарльз, все это время молчавший, перевел взгляд на писателя. Пауза была чуть длиннее обычной.

– Я сомневаюсь, что кому‑то известна строгая последовательность.

Костя задумался, и взгляд его упал на пустой камень, где когда-то находились руны.

– Наверное, – отозвался он. – Вот только мне все равно не нравится, что кто-то их тоже собирает.

– Это гонка, – пожал плечами Чарльз. – Просто теперь мы точно знаем, что не одни. Беспокоиться, впрочем, рано. Скорее всего, нашлись случайные люди, способные поглотить руну одним лишь касанием. Прямо как ты. Вот только явно без какого-либо понимания, что они вообще сделали. Иначе я бы давно узнал.

***

Руины Сент-Эндрюса.

Шотландия, двадцатые числа мая, девять утра. Серое небо и мелкий дождь, который, кажется, шел здесь постоянно. Старый собор стоял в руинах у самого моря. От него остались только стены. Крыши нет, внутри – трава. Туристов в такую погоду почти не было.

Это последняя точка.

Костя шел среди серых стен и чувствовал нечто странное. Облегчения не чувствовал. Торжества – тоже. Скорее это напоминало завершенность, прямо как у точки в конце предложения, после которой, впрочем, всегда идут новые слова.

Руны находились в северной стене, в нише у основания, где когда-то стояла боковая апсида. Крылов подошел первым и, не дожидаясь команды, настроил аппаратуру.

– Есть, – сказал он через несколько минут.

Костя присел и коснулся финальной восьмой точки.

Он сидел на мокрой траве еще несколько секунд. Дождь все продолжал идти, но его шум не перекрывал гул моря, хотя от руин до воды было не больше сотни шагов.

– Все? – спросил Рауль за спиной.

– Все, – подтвердил Костя, поднимаясь.

Четырнадцать человек стояли вокруг, и тишина между ними не нуждалась в словах. Они делали это вместе почти полтора месяца. Ни один из них за исключением Чарльза не знал того, что знал Костя: зачем нужно касание, что оно дает, почему Книга и почему именно Антарктида. Однако эти люди шли, не требуя каких-либо объяснений. Маршалл каждого смог убедить.

Северов смотрел на них. Все были мокрыми и уставшими. Стояли с оборудованием, прикрытым пленкой. Никто не жаловался, что само по себе говорило о людях больше любых заполненных анкет.

– Едем, – объявил Чарльз.

***

До Антарктиды оставалось двое суток пути.

В самолете из Эдинбурга Костя сидел у окна. За стеклом висели плотные серые облака без единого просвета. О будущем он не думал. Думалось о другом – о том, что жизнь распадается на длинный список связанных последовательных решений, которые впоследствии становятся просто фактами. Каким бы крошечным ни был переход между «решил» и «сделал», всегда появлялось что-то непоправимое, оказывающее влияние на всю оставшуюся жизнь.

Блокнот лежал на столике перед ним. Раскрытый на последней записи – той, что он сделал в Шри-Ланке, в гостиничном номере посреди ночи: «Перекресток Миров больше, чем кажется. Книга – в центре». Костя и раньше знал, что выход из Склепа возможен только через Книгу, о чем Чарльзу уже говорил, но писатель даже не подозревал, что тот мир окажется настолько большим. То есть далеко не факт, что получится добраться до выхода. Получается, что решение поехать в Антарктиду может оказаться билетом в один конец.

Костя посмотрел на Эмму, которая умиротворенно спала рядом. Он даже ей всего не рассказывал, причем не из-за нежелания или какого-либо злого умысла. Костя просто не знал, с чего начать и как объяснить. Поделиться переживаниями удалось только с Маршаллом, который сейчас сидел через проход и что-то читал. Он-то знал все. Заметив взгляд Кости, Чарльз поднял глаза и тихо спросил:

– Не спишь?

– Нет.

– Думаешь?

– Думаю.

Пауза.

– О чем?

Костя посмотрел на облака за стеклом.

– О том, что я всю жизнь писал истории. Придумывал людей, ставил их перед выборами, описывал, что из этого выйдет. – Он немного помолчал. – А теперь сам оказался внутри одной такой истории. И чем она закончится, даже представить не могу.

Маршалл чуть улыбнулся.

– Никто не может.

– Тебе самому не страшно? Ведь мы можем и не выбраться из Перекрестка Миров. Кто-то из наших товарищей может умереть.

– Я им говорил, и они все равно пошли, осознавая все риски, – ответил Чарльз. – А про меня ты и так знаешь. Я больше всего на свете боюсь прожить остаток жизни с ответом «я не пошел». Страшнее этого для меня нет ничего. Так что твой Перекресток совсем не пугает. Мы обязательно найдем выход.

Он сказал это слишком спокойно – так спокойно, что Костя поверил не до конца, но в ответ лишь молча кивнул и закрыл блокнот.

За иллюминатором в разрыве между облаками на секунду показался океан – глубокий и бескрайний. Облака почти сразу сомкнулись.

Впереди – белая равнина, которую он видел лишь во сне, но совсем скоро, буквально через два дня, сон уже станет реальностью.

Глава 9. Вход

Антарктида пахла ничем.

Костя не ожидал этого. Он ожидал холода – холод был: минус сорок по Цельсию, отчего воздух входил в легкие, как битое стекло, а лицо через пять минут на улице становилось чужим, и ты переставал чувствовать, как двигаешь губами. Ожидал ветра – ветер был. И оказался неузнаваемым: знакомых звуков от него ждать было бессмысленно. Ни гула, ни завывания, ни свиста. Только горизонтальное давление – методичное, бесперебойное, будто сам мир хотел, чтобы ты ушел обратно. Вскоре оно начинало ощущаться даже в наушниках, даже под двумя шапками, становясь чем-то вроде присутствия. Ожидал белизны – белизна тоже была: триста шестьдесят градусов плоского, однородного снега, от которого уже на второй день начинало болеть что-то внутри черепа, и глаза, по-хорошему, требовали темных очков даже в полярных сумерках.

Но вот такого запаха совсем не ожидал. Точнее – его отсутствие. Ни земли, ни воды, ни растений, ни даже крохотной пыли. Абсолютно ничего живого. Воздух здесь был стерильным в буквальном смысле: чистейшим на Земле, прошедшим сотни километров над льдом без единого касания с чем-то органическим.

Костя вдыхал его и думал: вот так, должно быть, пахнет место, где ничего не было. Еще не было. Или уже не было.

***

Они летели сюда двое суток после Эдинбурга с пересадкой в Кейптауне. Чарльз договорился о внесезонном борте – в мае регулярных рейсов на лед не было. Из Кейптауна до базы «Новолазаревская» – на Ил-76, который при посадке на снежно-ледовую полосу бил корпусом так, словно самолет сам решил: все, больше никуда. Гарсия, бледный как мел, всю дорогу держался за подлокотники и ни слова не произнес.

– Ты же инженер, – говорил ему Ли. – Должен понимать, что статистически посадка на лед безопаснее, чем выглядит.

– Статистически, – мрачно согласился Рауль. – А вот интуитивно нет.

С базы Новолазаревская до целевого района их забросили на четырех гусеничных вездеходах. Восемь часов по ровному, как стол, льду под небом, которое в конце мая здесь не светлело вообще. Стояла полярная ночь. Солнце ходило за горизонтом кругами, не поднимаясь, и через несколько часов Костя перестал понимать, сколько времени прошло – два часа или шесть. Время, как водится, требует ориентиров. Здесь их не было. Спасали только наручные часы.

Чарльз сидел впереди, рядом с водителем, и от планшета с координатами не отрывался почти три часа подряд – за все это время поднял голову только единожды, чтобы проверить, не повело ли вездеход вбок. Эмма спала, прислонившись к окну. Игорь Сергеевич держал на коленях раскрытую тетрадь, страницы перелистывал редко – было видно, что готовился к чему-то заранее. Остальные молчали по-разному. Амина – сосредоточенно: на коленях у нее лежал ноутбук, и на экране что-то медленно считалось. Дмитрий – тревожно: его пальцы постукивали по сиденью в одном и том же ритме уже почти час. Рауль – с видом человека, который свое положение принял, однако смириться с ним пока не пробовал.

Костя смотрел в окно.

Горизонт здесь был обманчивым. Лед казался плоским – однако так себя проявляла иллюзия масштаба, ведь в действительности плато имело неровную поверхность: с плавными подъемами и снижениями, слишком медленными, чтобы заметить их глазом, но достаточными, чтобы сбить внутренний навигатор. На какой-то сотне километров Костя поймал себя на том, что не может сказать, поднимается вездеход или опускается. Несколько раз казалось, что горизонт слегка изгибается. Как будто Земля здесь напоминала о своей шарообразности откровеннее, чем где-либо еще.

Он подумал, что граница – вот она. На картах ее, обычно, и не показывают: она начинается там, где привычная физика становится мягче, чем привыкла быть.

Потом увидел другое.

– Стоп, – сказал Костя.

Водитель не услышал – мотор гудел слишком громко. А вот Чарльз услышал и обернулся.

– Что такое?

Костя указал влево, где в нескольких километрах от маршрута лед слегка возвышался над плоскостью. Форма казалась неправильной. Снежные надувы обычно пологие и куполообразные, эта же форма была угловатой и с прямыми гранями.

Чарльз посмотрел, нахмурился, после чего уткнулся в планшет, чтобы свериться с координатами.

– Нам еще три километра ехать, – сказал он.

– Знаю, но вход там.

– Ты уверен?

Костя смотрел на угловатую форму у горизонта. Это было интуитивное узнавание, которое не требует объяснений. Просто – да.

– Уверен.

Чарльз секунду помолчал, затем сказал водителю повернуть.

***

По мере приближения форма становилась четче.

Это не было ни снежным надувом, ни ледяным куполом. Под снегом и льдом – судя по тому, как они легли – явно что-то скрывалось. Правильное, геометрическое. Контуры угадывались снизу, как у предмета под натянутой тканью.

– Геологическая пирамида, – громко сказал Джон.

Он стоял рядом с Костей. Глаза от дисплея сейсмографа не отрывал.

– Природного происхождения. Теоретически. Вулканическая активность под ледяным щитом могла создать подобную форму. Вот только…

– Вот только? – спросил Чарльз.

– Здесь не должно быть вулканической активности.

Гляциолог снова посмотрел на дисплей.

– И смотри, – он развернул прибор к Маршаллу, – здесь сейсмика чистая. Ноль фоновых колебаний. Ноль. Это ненормально. Любая геологическая структура такого размера обязана давать фоновый шум от внутренних нагрузок. Здесь же – тишина.

– Мертвая? – спросила Аиша.

– Скорее стабильная, – поправил Джон. – И более того: будто защищенная. Что-то внутри компенсирует все внешние нагрузки.

Амина уже держала в руках свой детектор и медленно обходила по периметру. Через несколько минут остановилась.

– Чарльз.

– Да?

– Гравитационная аномалия подтверждена. – Девушка обернулась. – Сильнее расчетной, причем значительно. К тому же она нарастает по мере приближения.

– Нарастает? – переспросил Игорь Сергеевич.

– Именно, – повторила Амина. – Как будто источник реагирует на наше присутствие.

Тишина.

Костя смотрел на заснеженную форму у них перед собой. Двадцать метров в высоту, может, чуть больше. Снег лежал на ней ровно, без завихрений, будто ветер огибал ее. И в самом деле: пока они стояли здесь, ветер давил со всех сторон, но у самого основания формы воздух был неподвижен. Как будто здесь стоял пузырь.

– Нужно искать вход, – сказал Чарльз.

***

Искали два часа.

Периметр у основания – около ста метров. Снег в большинстве мест лежал плотно, слежавшийся, трудно пробиваемый. Гарсия и Накамура работали с ручными буровыми зондами, Крылов шел следом со спектрометром. Амина шла последней, не отрывая взгляда от детектора. Свободной рукой перебирала бусы на шее быстрее, чем обычно.

Костя ходил вдоль основания и пытался понять, что именно требуется найти.

В снах он никогда не искал вход снаружи. Если не брать в расчет сны про руины, Северов всегда появлялся внутри зала с Книгой и только один раз, в самом первом сне, оказался в темном коридоре. А вот снаружи никогда. Это было неудобным пробелом, который он только сейчас полностью осознал.

– Костя! – Эмма окликнула его от северной стороны. – Подойдите сюда, пожалуйста.

Она стояла перед участком, ничем внешне не отличавшимся от остального. Только снег и лед кругом.

– Смотрите на данные, – сказала она и показала планшет. – Это анализ кристаллической структуры снежного покрова. Здесь видите? Кристаллы другие. Во всех остальных точках периметра – обычный снег. Здесь кристаллы переориентированы. Как будто что-то под ними изменило их структуру в момент образования.

– Что-то теплое? – предположил Костя.

– Нет. Температура одинаковая. – Она помолчала. – Что-то, что изменило электромагнитное поле в этой точке. Пусть слабо, но достаточно, чтобы кристаллы легли иначе.

Костя посмотрел под ноги. Обычный снег.

– Это здесь, – сказал он.

– Вы чувствуете?

– Нет. Просто знаю.

Он опустился на колени и начал разгребать снег руками. Толстые перчатки шли медленно, плохо. Снег был слежавшимся, как старый мокрый песок.

– Точка найдена! – громко объявил Чарльз, заметив, что Костя уже копает.

Оборудование привезли с запасом. Термобур, направленная акустика, малогабаритная система проходки. Помимо четырнадцати человек основной экспедиции здесь находились еще наемные рабочие.

Через пять часов бур неожиданно провалился. Просто без сопротивления ушел во что-то другое. Акустический отклик мгновенно изменился. Моралес переключил режим, обменялся взглядом с Чарльзом.

– Полость, – сказал Джон. – Большая.

– Насколько?

Он посмотрел на показания.

– Намного больше расчетной.

Прошел еще час – и уже Костя стоял на краю шахты, глядя вниз, в темноту. Шахту пробурили и расширили – настолько, насколько нужно, чтобы влезли четырнадцать человек со снаряжением.

– Проверка снаряжения, – скомандовал Чарльз. Голос звучал глухо через коммуникатор. – У всех должно быть: альпинистское оборудование, кислородные баллоны, фонари, инерциальные маяки, радиостанции. Гидрокостюмы, герметичные чехлы и подводные сани – в отдельных кейсах. По данным георадара внизу есть вода, глубина неизвестна. Сменный комплект одежды у каждого в рюкзаке. Проверили?

Все кивнули.

Костя стоял на краю, и грудная клетка казалась ему тесной. Все пять лет, пока Склеп ему снился, между сном и явью оставалась дистанция: можно было проснуться, налить кофе, начать новый день. Сейчас эта дистанция не ощущалась. И еще одно: он знал, что их ждет там, внизу. Знал, потому что видел это во сне каждую ночь последние две недели.

Божий Склеп, ведущий в Перекресток Миров, в котором живут кошмары. И золотая Книга, служащая выходом из того мира.

Эмма подошла сбоку, коснулась его руки через толстую перчатку.

– Вы готовы? – тихо спросила она.

Костя посмотрел на девушку. Лицо у нее было скрыто маской – оставались только глаза, по которым было видно: она знает, что слово «готов» здесь не означает ничего.

– Не знаю, – честно ответил он. – А ты?

Эмма слегка сжала его руку. Через две перчатки сжатие почти не чувствовалось, и все же оно дошло.

– Я с вами. Помните?

Костя кивнул. В книгах он годами давал персонажам похожие реплики, и они всегда казались ему слегка литературными. Но сейчас – поверил сразу же. Хоть страх никуда и не делся, но одиночество уже не так тяготило.

Лоунс все время оказывалась рядом в трудные минуты и всегда обращалась к нему на «вы». Это не раздражало, но создавало странную дистанцию между теплотой ее жестов и формальностью слов.

– Просьба обращаться на «ты». А то неловко как-то.

– Хорошо, – коротко ответила она и, кажется, чуть смутилась.

За их спинами Чарльз быстро проверял страховочные тросы по одной отработанной схеме на каждого человека.

– Внимание! – крикнул он, после окончания осмотра снаряжения. – Спуск займет два-три часа. Первым иду я, за мной Рауль, дальше остальные. Костя – в середине группы, в самом безопасном месте.

– Я не нуждаюсь в охране, – возразил писатель.

Маршалл подошел, положил руку ему на плечо.

– Не забывай: без твоего рунического ключа мы из Склепа не выйдем. Дойди до конца целым и невредимым. Это важнее всего остального.

Чарльз убрал руку с плеча, однако взгляд от него не отвел.

Костя молча кивнул.

***

Спуск оказался кошмаром.

Узкая шахта, стены из темного льда, в который вмерзли мелкие камни. Свет фонарей дробился о ледяные грани, и каждый бок туннеля выглядел как кусок неба, выкрученного наизнанку. Температура падала с каждой сотней метров – на отметке «полтысячи» Костя перестал чувствовать кончики пальцев в перчатках.

Он спускался медленно, держась за страховочный трос. Перчатка съезжала по веревке каждый раз чуть резче, чем нужно, причем сила хвата уходила незаметно. Дыхание в маске возвращалось теплым, и ресницы успели покрыться инеем уже за первый час. Удары сердца отдавались в висках так отчетливо, как давно уже не отдавались. И на третьей сотне метров Костя поймал себя на том, что отслеживает именно их вместо того, чтобы считать пройденную глубину, как будто по ним можно что-то определить. А внизу, в темноте, ждало нечто огромное и древнее. И, судя по тому, как реагировало тело, небезразличное к нему лично.