Встреча

--Гляди-ко Еремина вышла погулять. Толстая баба Нюра вытянула вперед указательный палец с обручальным кольцом.

--Где ж ты пропадала то Ларка? Неделю поди глаз не кажешь. Аль стыдишься чего? И баба Нюра похабно засмеялась.

Лариса только фыркнула и ухом не повела.

--Взвесьте -ка мне полкило соленых огурцов,- легко приказала она. И клубники. Набрав в авоську всякого добра, Лариса перешла в вещевой ряд и наткнулась на умопомрачительную шляпку грибного цвета. Лариса примерила. Восторг!

--Сколько стоит?

--3 рубля, - продавец нахмурился.

--Три, ну это Вы, знаете ли слишком, я за 3 рубля целую неделю пахать должна.

Лариса подумала и вспомнила, что это как раз стоимость ее маленькой картинки «Церковь на отшибе», проданной прошлым летом гармонисту дяде Пете со скидкой и вытащила зелененькую.

--Беру.

И она полетела домой на крыльях. Лариса гордо переступила порог собственного дома и замерла в дверях. За столом, покрытым большим цыганским платком, пили чай Сережа и ее полоумная мать Олимпиада - бывшая выпускница института благородных девиц.

--Я шляпу купила, - радостно объявила Лариса, и сняв ее с головы, торжественно положила на стол. Мать проворно схватила мягкий фетр, помяла в руках и бросила на пол:

--А насрать в нее…

Серега подавился чаем и заржал. Повисла неловкая пауза. Лариса еще раз приступила:

--Ну мамаша, Вы ничего не понимаете, я так долго выбирала, примеряла, радовалась. Посмотрите, какой свежий цвет, размер!

--Да насрать, я сказала насрать…, - повысив голос, твердо произнесла полоумная Олимпиада Ивановна и удалилась в спальную комнату. Видимо цвет и конфигурация шляпки напомнили ей ночной горшок, стоящий теперь всегда под ее кроватью.

Лариса расплакалась.

--Вот так всегда. Никакого эстетического чутья. Абсолютное отсутствие всякого вкуса. - Ах, я этого не перенесу….

И томно закатив глаза, она прилегла на диван.

--Подойди ко мне, я что-то нехорошо себя чувствую.

Сережа вышел из-за стола и сел рядом с ней. Лариса все еще с закрытыми глазами протянула к нему руки и обняла. Сердце Сергея забилось. Эта странная женщина втягивала его во взрослую жизнь все больше и больше, и он, хмелея от прикосновений, чувствовал себя рядом с ней мужчиной и ему было хорошо. Секс засасывал все сильнее. Сергей понимал с каждым разом, насколько он еще неопытен, а Лариса делала с ним все, что хотела.

--У тебя родинка внизу спины

--Слушай, а ты с первого раза поступила в Художку?

--А почему ты тогда покрасила волосы в зеленый цвет, это что, модно было?

--А ты можешь перевернуться?

--Нет, не так

--Лучше встань не колени

--Хочешь, я подложу подушку, так удобнее, правда?

--Нет, лучше только губами. Убери руки.

--А ты любишь свою мать?

--А ты свою?

--Ты в институте узнала, что такое светотень?

--Поедем завтра загорать на озеро, ты такая белая вся как снег

--Скажи, почему у тебя везде только мертвые цветы?

--А почему ты выбрала именно меня, чего тебе не хватало?

--не надо, мне так больно. Лучше поцелуй…

В свои 17-ть Сергей смотрел на Ларису во все глаза. Она была такая уверенная в себе, такая яркая, такая сделанная. Богиня. А он – еще неотесанный, стеснительный и сильно сомневающийся в своем таланте романтик. Ох, уж эти романтичные юноши! Вечно их тянет на приключения, да еще самые рискованные! А еще Сергей всегда хотел быть первым. Надоело ему голых баб из воска лепить, гораздо интереснее было с художницей Ларисой на старом диване в дальней комнате с заколоченными окнами. Старый диван ритмично скрипел в темноте, Ларисины жесткие волосы вечно лезли в рот, и ему казалось, что он познал самое сильное из всех земных ощущений в том момент, когда что-то подступало к самому кончику члена. Сергей гордился тем, что в свои 16 лишил невинности эту «богиню», которая в свою очередь стала и его «первой учительницей» в интимных вопросах.

В один такой момент, когда Сергей готов был уже закричать от жгучего наслаждения, одновременно с его криком доска забитого окна отодвинулась и в окно влез старенький писатель, который еще жил до «Заветов» во времена начального строительства поселка Марк Робертович Разин. Старичок остолбенело ойкнул, но остался стоять на месте. Казалось, что он потерял дар речи, но приобрел дополнительное зрение и слух. Марк стоял в темноте и понимал, что в комнате, где он встречался с Ларой регулярно по средам, происходит соитие. Точнее половой акт. Вопрос, с кем его волновал больше всего, потому что сегодня была среда. В темноте что-то завозилось и грохнуло, и раздался сердитый голос Ларисы:

--Вы что это Марк Робертович, теперь без стука входить изволите?

--Сегодня же среда…, - прошептал Марк по кличке «Святоша».

--Тем более, - сухо ответила женщина и, не удостоив господина Разина - известного в свое время писателя-романиста, опусы которого хранятся теперь в КГБ, дальнейшим своим присутствием, удалилась в более светлые комнаты своего гостеприимного дома.

Отец

Сергей пришел с физкультуры голодный как волк. Голодный и злой. Вчера он пережил первый облом в своей жизни. Он даже не мог думать о ней без омерзения. Неужели все бабы такие? А ведь он из-за нее поругался с матерью, ушел из дома, перестал ходить в школу, а выпускные уже на носу, и вообще начал новую жизнь. И такой облом. И ладно бы кто: а то стыдно сказать, этот старый пердун, отец Мотьки Разина – этого типичного отличника с комсомольским значком на белой рубашке. Тьфу… Хотя впрочем, это ее личное дело. Серега мудрел с каждой минутой. Не по дням, а по часам вырастали его мозги, так же как за последние два года выросли руки и ноги. Уже мамой перешитые дядины брюки были малы, да и куртка износилась. А обувь просто на нем горела.

--Сережк, поедем вместе в субботу на рынок. Да ты ешь, ешь, нечего рот-то воротить. Мать поставила чашку с картошками на стол.

--А то на тебя смотреть больно. Пообносился весь. Да и грязный как чушка. Сходи в баню-то…

--Схожу, - пробурчал Сережа с набитым ртом.

Мать смотрела на него пристально и укоризненно, но ничего не спрашивала, и сын был ей за это благодарен. Мать никогда его не понимала: ни в детстве, когда болели гланды и хотелось сливочного мороженного позарез, а у нее не нашлось 19 копеек и она покупала ему глазированные сырки –«это – твое мороженое», ни в переходном возрасте, когда надо было есть мясо, а на стол ставилась манная каша, ни сейчас, когда ему наплевать на свой внешний вид и даже лучше, что он такой, какой есть, больше соответствует ситуации, а мать хотела его видеть всегда чистым и аккуратным. Он тоже не против чистоты. Но не сейчас, когда в душе помойка.

--Ладно, мам, спасибо, я пошел.

--Придешь домой-то?

Мать нахмурилась.

--Да, - и Сережа захлопнул за собой дверь. Но не успел он дойти до калитки, как мать открыла окно и крикнула:

--Сереж, вечером, к 5-ти будь, пожалуйста. У нас гости….

И по твердому тону ее голоса, Сережа понял, что гости серьезные.

Он накупался в озере, зашел к соседу Веньке, посмотрел его коллекцию бабочек, особенно запомнилась одна с изумрудными треугольниками на желтых крыльях, договорился поиграть в футбол сегодня вечером, и без 10 минут 5 поплелся домой. Сердце его как - то нехорошо сжималось. А может просто перекупался, подумал он и широко распахнул дверь. За столом сидел незнакомый высокий и седой мужчина. Он вздрогнул, когда вошел Сережа и резко обернулся. Потом встал, протянул руку и громко сказал:

--Ну здравствуй, сын.

Сергей почувствовал дурноту. На него сильно пахнуло водкой и табаком. Вышла мать в новом платье, строгая и белая. С огурцами.

--Я вот вам закусочки принесла. Садись, Сереж, покушай, проголодался уже, знаю…

Сережка сел. Мужик подвинул к себе пустой стакан, налил полный и передвинул к Сергею.

--Выпьешь?

Сережа выпил, встал из-за стола и, не простившись, вышел. Он все понял. Мать выбежала за ним на крыльцо.

--Сереж, ты что? Нельзя так отца родного встречать. Я и сама не хотела пускать, да вот приехал. Не ожидала.

--У меня нет отца, - резко и отчетливо выговорил Сережа и пошел прочь из дома. Мать только грустно посмотрела ему вслед. Встреча, о которой она нет-нет, да и думала, не состоялась. Все прошло.

Детство

Все прошло. И детство Сережкино ушло. Анна только теперь поняла это. А ведь когда-то был он маленьким …Однажды, прибежал со слезами на глазах и долго допытывался, а где же его папа, хотел ехать к нему и видеть немедленно. Анна тогда его кое-как успокоила, утерла детские слезы. А потом «Заветы» просветили мальчишку. О своем происхождении Сережа узнал на улице. Щедрые соседи рассказали историю «большой любви», не скупясь на подробности. С тех пор у него изменилось отношение к матери. Его как-то вдруг осенило, что она для него не авторитет, и никто не авторитет. Отца, да какой он мне отец, я его за 17 лет впервые увидел, как бы и нет. Да и никого нет. Была одна женщина, да и то оказалась блядью.

А вечером Сережке приснился страшный сон: как будто он заперт в маленькой комнате с одной девочкой из параллельного класса, он даже не знал ее имени, а в комнате живет женщина-людоедка, большая и волосатая. Она сидит в большом кресле, одета в грязно-серое платье и шляпу цвета Ларисиного телефона. Он и девочка сидят на маленьких лавочках и едят лапшу с человеческим мясом. Во сне одновременно гулял ветер, и было душно. Он пытается встать с лавочки, но тяжесть тела не позволяет, он делает усилие и подходит к окну. Сильно кружится голова. Сережа жадно хватает воздух кусками и видит, как по небу идут цветные движущиеся фигурки, он вглядывается и узнает бабушку, дедушку и мать. Мать шла последней. Сережка проснулся в 3 часа ночи и долго пил колодезную воду из ведра. Потом взял ковш и окатил себя с головой. Сразу вспомнилось: он 5-летний меряет с Петькой Захаровым лужи перед домом. Мать тогда купила ему новые синие резиновые сапоги, и они были на 2 размера больше. На нем были надеты зеленые байковые штаны, а поверх свитера повязан материн платок. Им было так весело с Петькой, когда они попадали на особенную глубину, сердце замирало, Сережка делал первым еще один шаг, и разведка заканчивалась полным воды сапогом. Дети с визгом разбегались в стороны, а из окон выглядывали испуганные мамаши. Именно тогда дед Митрофан его ревущего и упирающегося руками и ногами загнал домой, мать в это время была на работе, поставил прямо перед собой и заорал:

--Ты что, выблядок, заболеть хочешь?

--Ишь резвится он, мало матери позору, да ты еще горластый такой уродился….Сережечка, Сережечка, дать бы этому Сережечке….

Сережка понимал не все слова, но по тому, как сверкали дедовы глаза и по громкому голосу понял, что ругают его не за лужи и промоченные ноги, не за Петьку, которого он подбил на игру, и даже не за новые резиновые, которые он надел без спросу, вытащив из шкафа, где мать складывала вещи. Ругали и орали на него за него самого, за что-то, что в нем не то и не так как у всех. Сережка тогда понял, что он какой-то особенный, странный.. И странность эта нехорошая и каким-то образом связана с матерью. Он сильно плакал тогда, да и в последующие годы, когда дед подходил, резко выговаривал это ругательное слово «выблядок» и давал короткий, но больной подзатыльник, на душе у Сережи всегда становилось тоскливо и муторно. Хотелось куда-то бежать из дому, кому-то жаловаться и не видеть больше никогда ни деда, ни бабки, ни матери.

Незаконнорожденный сверток

Анна благополучно разрешилась от бремени. Медсестра показала ей богатыря 4200 с оттопыренными в разные стороны ушами и круглыми глазами-вишенками. Анна была счастлива. Сын такой большой, родной, плоть от плоти, ну уж она то вырастет его настоящим мужчиной. Похож он был на отца, от нее почти ничего, быть может, только тонкие поджатые губы. Но это не страшно. Главное – воспитание. так думала молодая мать, собираясь через неделю домой. Она уже почти оделась сама, и тут принесли упакованного Сергея, так она решила назвать сына. Сверток был внушительный. Из голубого байкового одеяла высовывалась большая голова в синей шапочке. И все это было перевязано голубыми лентами. Она по-деловому взяла сверток на руки и поехала домой, сначала на трамвае, потом на электричке. К «Заветам» подъехала к пяти часам. Дома уже все ждали – мать, отец, брат. Да и по улице, когда шла, любопытные соседки кивали ей,

здоровались, а потом переговаривались между собой. Анна смутилась. Конечно, она прекрасно понимала, что сделала. Но по-другому поступить не могла и не хотела. Ребенок был как бы оправданием ее любви, ее страсти - так она успокаивала свою совесть, а что до других – плевать. Но плевать, как оказалось, надо было на самых близких – на отца с матерью. Люди старой закалки, они восприняли дочь со свертком как позор. Ведь нагуляла дочка ребеночка-то, незаконнорожденный он, безотцовщина. Смотрели во все четыре глаза и красноречивее слов говорили, что же ты нас так опозорила. Как нам теперь в глаза соседям смотреть. Но вслух не высказывались, молча встретили, посмотрели ребенка и пошли заниматься своими делами. Анна расстроилась. Еще совсем недавно, лишь только они узнали о ее беременности, она выдержала целую бурю от домашних, потом эта поездка в Боровицы и неожиданный результат – там у любимого семья. Все складывалось против нее. И чтобы не видеть и не слышать, как отец с матерью беспрерывно обсуждают ее, анину жизнь, она пошла учиться на бухгалтера в вечернюю школу. Днем работала, а вечером училась. И так почти до самых родов. Она где-то читала, что такой режим не совсем благоприятен для ребенка, но что делать. Свои интересы она ставила выше. Ей надо было как-то выживать в сложившихся обстоятельствах. Да и деньги были нужны. Ведь растить предстояло сына. И помощи ждать неоткуда. К тому же Анна была не из тех женщин, что поставили на себе крест. Уже через год после родов, у нее появился кавалер, который тайком ночами влезал к ней в девичье окошечко, дальнее и поэтому неслышное дома и проводил время с любимой женщиной. Правда, приезжал он не часто, раз в месяц, но и то хорошо. На Сергея новый мужчина никак не влиял. Ребенок есть и прекрасно. Ведь он же ходил к матери, а не к ребенку. И какие бы планы ни строила Анна, ухажер был непоколебим – встречи тем и хороши, что они редки и на большее не претендовал. Анна давно смирилась со своим положением матери-одиночки, документы на Сергея оформила тоже по всем правилам, и дав коробку конфет в Загсе, записала отчество по имени реального отца, а фамилию вписала свою - девичью. Сергей стал Петровым, так никогда и не узнав настоящую фамилию своего отца.

Машинки старые и новые

Детство, какое бы оно ни было – всегда счастливое время, потому что полно планов на будущее, надежд, мечтаний о взрослой жизни. Сережка рос любознательным, открытым, впечатлительным. Очень любил играть разными игрушками. Правда, их было у него не особенно много, и часто приходилось играть разными бытовыми предметами, которые можно было брать. Но хотелось, конечно, настоящих. Однажды, брат Анны привез своему сыну Лешке, они летом всегда гостили в «Заветах», новенькую машинку – блестящий черный самосвал. А Сереже подарил старенькую машинку – серого цвета грузовик (ему и такой сойдет), весь поцарапанный и якобы из Америки. Сережа сначала по-детски обрадовался, но потом понял разницу и ему стало обидно, почему у брата новенькая машинка, а ему дарят старые вещи. Острое чувство несправедливости заполнило душу. Что было делать… Сережка уже не впервой чувствовал, что дома он какой-то лишний, его ругали за недоеденную кашу, за мокрые ботинки, а он так любил мерить ботами лужи в поселке, за разбитую чашку, за без спросу взятые плоскогубцы и просто так ни за что. Вот это чувство обиды у Сергея болезненно развивалось. Даже если это касалось не только его. Вот, брат Лешка, например, младше его, а машинку получил как большой, и когда они вместе смотрят мультики, брат не смеется, где смешно, не понимает. Они как-то долго ждали один мультик – он должен был пойти сразу после «программы Время» - 17 серия «Ну, погоди!», а по телевизору объявили, что мультик куда-то там переносится и будет демонстрироваться фильм «Вечный зов». Брат как заревет. Жалко его было очень. А потом Сережке стало жалко себя. Как-то зимой, ему было тогда 4 года, бабушка на санках привезла огромный бак с водой из колодца, поставила его на крыльцо и истошно завопила, требуя, чтобы Сережа как можно шире открыл входную дверь. Сережка сломя голову побежал на крыльцо и, собрав все свои детские силы, до упора оттянул входную дверь. Тугая стальная пружина, висящая на двери на уровне пояса, внезапно сорвалась и ударила мальчика по лицу. Он помнил только, что жутко замерз, стоя на снегу на ослабевших ногах, да кровавый комок снега, который бабушка то и дело прикладывала к его разбитому лицу. «Скорая помощь» почему-то не приехала. Через два дня разбитая переносица болела меньше, но пружина висела на прежнем месте, старательно нацепленная на дверь. Через много лет, похоронив деда и бабку, первое, что сделал Сергей – сорвал дверные пружины со всех дверей в доме. Двери стали открываться легко и просто.

Сначала Сергей ходил какое-то время в детский сад, но там ему не понравилось. Потом заболел, и сидел дома с бабкой и дедом, мать как всегда работала. Дома было скучно, но Сережка гулял по поселку, по лесу заветинскому, знал все тропинки, все шалаши и тайные ребячьи места. В то время мальчик был просто очарован небом и космосом, читал запоем фантастику, журнал «Юный техник», очень любил мастерить необычные штуки своими руками и как-то раз написал «Послание в космос» далеким пришельцам, свернул в трубочку, вложил в жестяную банку и зарыл в лесу, под сосной. Это было волшебное время. Летом он ходил на озеро купаться и удить рыбу. Лет с 10-ти уходил на рыбалку со старшими и приходил только к вечеру, когда мать возвращалась с работы. Худенький, стройный, с озорными глазами мальчик в коротких шортах и футболке был типичным непоседой, загорался от любой интересной идеи и тут же бросался ее реализовывать. Сережка был очень живым, подвижным, активным. Матери подросток доставлял немало хлопот. В дневнике у Сергея красовались твердые тройки, значительно реже четверки и частенько мелькали «двоечки». Мать вызывали, говорили о неровном поведении сына, о проблемах с психикой – то «пятерку» получит, то «пару» по одному и тому же предмету. Мать молча все выслушивала и дома давала Сережке подзатыльник. Этим ограничивалась. Она твердо верила, что если она работает и зарабатывает деньги, кормит, поит и одевает сына - это главное, а в школе его «воспитывает» комсомольская организация и учительница математики, которая больно бьет указкой по пальцам.

А Сережке ох как хотелось отца. Он жутко завидовал всем ребятам, у которых были и папы и мамы. «Везет тебе…» - часто говорил он двоюродному брату. И мечтал в тайне, когда вырастет сесть на поезд и поехать искать отца. И уверен был – обязательно найдет, уж очень его ему не хватало. Кому как не отцу рассказать мальчишеские обиды, с кем посоветоваться в трудных ситуациях, кто научит правильно вырезать лук или клюшку или делать поклевку. Не у матери же спрашивать, да к тому же отношения с ней с возрастом совсем разладились. Она только деньги зарабатывала, да за двойки подзатыльниками кормила – а чем живет душа сына, не знала и не ведала. Или может, не хотела знать, любила сына как могла. Сергей испытывал к матери двойственные чувства. С одной стороны ограничивает свободу, вечно лезет, куда ее не просят, то в комнату в самый неподходящий момент войдет, а то придумает же такое – учиться ему на фортепиано! В то время, когда он просто бредил «Битлами» и мечтал о хорошей шестиструнной гитаре. А с другой стороны – мать все-таки. Единственная у него родная. И порой так жалко было ее до слез, когда она возвращалась поздно вечером домой уставшая с работы и уже ничего не соображая, машинально ела суп, картошку с сосисками, и на все сыновние рассказы и вопросы отвечала односложно и в мужском роде: «Понял, понял…А потом убирала со стола посуду и сказав «ну, спокойной ночи, я пошел..» - уходила в свою комнату.

Ты что, не мужик?

И все-таки с матерью не заладилось. Она воспитывала сына в соответствии со своими представлениями о добре и зле, о порядочности и главное, о том – каким должен быть мужчина. В сыне она хотела реабилитировать себя, свою поруганную честь, хотела компенсировать свою глубокую обиду. Сын для нее был орудием мести. А орудие должно быть в первую очередь сильным. И Анна не жалела сил: кормила, поила Сережку и торопила время – скорее бы уж он вырастал, да помогать начинал – а сумки с помидорами таскать можно и в 5 лет – выглядит он на все 7, так кого же и нагрузить, если не сына. И нес пятилетний мальчишка пятикилограммовые сумки, которые оттягивали руки и больно впивались капроновыми ручками в ладони, нес эти несчастные помидоры по улицам залитого солнцем южного города Сочи, куда они с матерью поехали отдыхать, сначала до гостиницы, а потом до поезда. Навсегда Сергей с тех пор возненавидел море. Такое синее и ласковое ко многим, к нему оно обернулось совсем другой стороной – ежедневными закупками, горячим пляжным песком и обгорелыми плечами, которые мать мазала кефиром на ночь. И никакой свободы. Уж лучше бы он остался с дедом и бабкой в родных «Заветах», ходил бы на озеро купаться в пресной воде, нырять с самодельным аквалангом, он это обожал – не нужно ему больше никакое море, которым мать все время попрекает – копила на него весь год, и вот теперь помочь некому – дешевые помидоры до поезда донести.

Аукнулись ей ее помидорчики, когда Сергею стукнуло 16, за его воспитание взялась художница Лариса, которая мало того, что сделала его мужчиной, не спрося у Анны разрешения, но и продолжила начатое: Лариска тоже хотела видеть в Сергее прежде всего мужика. И так как он выглядел старше, на все 18, гордилась своим любовником, и накрывая на стол, всегда ставила стакан водки, разбавляла его шампанским, а когда Сергей отказывался, удивленно и с оскорбленной гордостью говорила: «Ты че, не мужик что-ли, стакана осилить не можешь?» И пододвигала стакан с закусками ближе. Этой барышне-крестьянке с тяжелым детством ужасно льстило, что у нее – доморощенной художницы с входящими в то время в моду сюжетами а- ля рюс есть настоящий любовник. Пусть и мальчик. В свои 25 лет она «отобрала» Сережку у Анны, а когда позже родила сама и сестра мужа Жанна после развода Ларисы и Виталика хотела «приватизировать» ее сына Илью, ссылаясь на отсутствие у нее средств к обеспечению, Лариска горько плакала. А потом Бог прибрал эту сестру, которая хотела «отобрать» родного сына и воспитать его по - своему, и Илья с Ларисой остались жить в таинственном поселке, где все словно собаки, носятся по улицам и связаны незримыми, а порой и родственными нитями друг с другом.

Лариса преодолевала с помощью Сергея свои девичьи комплексы. Она не могла простить матери своего происхождения – из обедневших зажиточных крестьян, и долго не могла понять, за что же мать ее так ненавидит. Выражения типа: «Навязалась, кобыла, на мою голову!» или «Пошла сучка на случку» Лариса слышала с 15 лет. Ей ужасно хотелось освободиться от гнета матери, как - то обособиться, вести свою жизнь. Эта анти-мать жаждала поклонения. Сергей был мостиком к новой жизни, связующим звеном в цепи. В детстве она страшно хотела стать балериной, но разочаровалась после первого посещения балета в Большом театре. В антракте они с матерью зашли за кулисы – поболтать с маминой подругой Серафимой, и маленькая Лара увидела, что все принцессы-балерины стоят как потные лошади с мокрыми подмышками. Эти потные подмышки сыграли свою роковую роль – вместо танцев девочка стала рисовать. По крайней мере, потом после работы, после красок и карандашей можно помыть руки с мылом. Это она твердо усвоила – помыться, чтобы ничего не было заметно. Никаких следов, никаких пятен. И Сергей ей нужен был именно такой – молоденький и чистенький. Как лист белой бумаги. А уж она то, постарается, распишет его всеми красками, на то она и художница! Материал вполне достойный. Он, конечно, тоже был не дурак и понимал, куда его занесло. Молодая 30-летняя бабенка хочет мужика и на все готова, чтобы его заполучить. Он пошел ей навстречу, тем более, что сам давно интересовался всеми этими вопросами. Тайна пола притягивала, и главное – хотелось тоже вырваться из дома, начать какую-то свою, особую жизнь. Лариса стала его тайной, дома он не мог рассказать о ней, его бы просто казнили, ибо все, что исходило не от матери – воспринималось в ножи. Постоянный прессинг дома – догадывались все, но молчали, малодушный страх, что засекут и все откроется, подстегивал желание.