Встреча

Татьяна Горохова

Встреча

Глава

Роман

«Встреча»

«Роман с романтикой - хворь или сон

Жизнь как цитата, взятая в кавычки…»

Дмитрий Цесельчук

Пролог

-- Любовь моя, любовь моя… Во сне она услышала родной голос и открыла глаза. Голос уколол ее прямо в сердце и она почувствовала реальность. Вера перевернулась, уткнулась лицом в Сережину грудь и так они лежали, обнявшись и замерев и ни о чем не думая. Вере еще казалось, что она едет в горизонтальном прозрачном лифте по небу и смотрит вниз на зеленые поля, леса и крошечные коричневые домики. Она любила такие путешествия, до такой степени, что даже не хотела просыпаться. Только голос позвал ее и ранил, и это было лучше, чем сон.

-- Сережка, слушай, сколько времени-то? Уже ночь, да? Давай включим свет! Вера перелезла через Сергея и подошла к столу. Будильник показывал 12.00.

-- Ничего себе, полночь. А как это мы с тобой одновременно проснулись?

-- Инстинкт. Давай, иди скорей в кровать, что ты там одиноко стоишь у окна? Вера также осторожно перелезла через длинноногого мужчину и пригрелась у него под мышкой.

-- А сколько нам еще спать, Сереж?

-- Всю жизнь. Он погладил ее по голове, и одновременно почувствовал острую нежность к этой женщине, которая пока еще не была его женой.

-- Ну иди сюда, моя глупая Марфутна. Вера легла на Сергея, и они поплыли по небу уже вместе, несмотря на время.

Часть 1 Случайностей не бывает

На даче у Палыча

Вера Лебедева любила приезжать на дачу к Палычу. И самого Палыча она любила. Давно. Еще с того самого дня, когда он впервые появился в их Фотолаборатории. Они возвращались вместе с дачи и сели не на ту электричку. А потом вышли на станции «Софрино» и пока ждали нужную, нашли на помойке два роскошных стула с высокими спинками. Наверное, какой-то козел выбросил их из своей «усадьбы». Стулья были добротно сделаны из хорошего дерева, обиты мягкой зеленой кожей. Они благополучно довезли стулья до Москвы и торжественно внесли в Лабораторию. Причем на один сел сразу Палыч, а другой захватила Настя по праву жены. Но сотрудники недолго любовались дворянской роскошью. Стульчики быстренько перебазировали на дачу, и теперь они стояли в почетном углу и на них лежала камера. Около плиты стояла Настя в короткой розовой ночнушке и зеленых бигудях и жарила оладьи к завтраку. На крыльце Михаил Палыч ремонтировал велосипед.

--Анастасия, ты за полчаса-то управишься? Смотри, Верка проснется, а ты в таком виде, она же с тебя пример берет…

--Уйди, черт лысый! Не лезь под руку.

Палыч задумчиво почесал свой действительно лысый череп. Никак он не мог понять, как это в его жене происходят перемены. То она мурлычет как котенок, а то такое отчебучит, что уши вянут. И вид у нее соответственный: то в рваных трусах по дому бегает, а то выйдет к гостям в длинном вечернем платье с высокой прической. Хоть стой, хоть падай. И стихи еще начнет читать. Михаил проверил сцепление и завинтил еще одну гайку. А к домику уже шла по-мальчишески коротко стриженая Вера в полосатом платье.

--Доброе утро,- Палыч пристально посмотрел на нее и облизнулся. Если б он был султаном, он имел бы всех одновременно, но третья укатила в Канаду счастья искать.

--Привет, Веруш. Палыч спустился с крыльца, взял насос, валявшийся в зеленой траве, и стал накачивать шины. Жара стояла страшная.

--Мы куда-то поедем после завтрака?

--На озеро. На Большие Карьеры. Должен еще Лялик приехать с Ирой и Вадим с Викой.

-А я сегодня «пас», у меня «гости», - крикнула Настя с террасы. Михаил в очередной раз удивился, как она умудряется так хорошо все слышать. 100% слух, да еще жаргонные словечки употребляет.

--Жратеньки подано. Ой, я извиняюсь господа, прошу всех к столу.

Настя поставила на стол большую деревянную миску с горячими картофельными оладьями и гордо удалилась в спальню. Через 5 минут она появилась в полупрозрачном темно-зеленом платье с длинным вырезом на груди и без рукавов. Настя умела подчеркнуть свою фигуру. Верочка села к столу и принялась лениво жевать оладьи. Вообще-то есть не хотелось. Хотелось спать. Последнее время она плохо стала засыпать, до часу ночи читала, а потом утром бежала на работу не выспавшаяся с больной головой и все думала и думала о том, возьмут или нет ее работы на выставку в Германию. Спать, конечно, желательно с кем-то, - додумала она мысль до конца. Только вот с кем?

--Ты о чем мечтаешь, Вер? Вот лучше выпей чаю горячего да отведай пряничка медового, - Мечтательница! - Настя откровенно рассмеялась.

--Ну не наезжай, не наезжай, - Палыч одной рукой потянулся за восьмой лепешкой, а другой придвинул к себе тарелку с колбасой.

--Мы сейчас быстренько сходим, позвоним.

--Куда - а еще?, - насторожилась жена.

--В Москву. Завтра заседание Совета.

--Завтра? Настя ойкнула, а у меня не готов Протокол и вообще…

--Гости. Понятно. Но ты соберись и пока мы будем купаться, подготовь дела. А я хлеба к обеду куплю.

--Пошли, Вер. Палыч вытер салфеткой масляные губы и вышел из-за стола.

На даче было чудесно. Особенно летом. У Палыча можно было все: висеть целый день в гамаке между березами, стрелять из настоящего пистолета в мишень, резаться до потери пульса в теннис, есть малину и черную рябину прямо с куста, собирать грибы прямо на участке, жечь костер и печь вкусную картошку, пить водку и приводить с собой друзей, загорать в шезлонге и гонять на велосипеде, не спать по ночам и считать звезды. Это была райская дача, да собственно и не дача вовсе, а просто кусок леса с двумя избушками на деревянных ножках, стоящими напротив друг друга. В одной летом жил Палыч с бесконечно меняющимися женами, другая предназначалась для многочисленных гостей. На даче было все, что душе угодно, только не было телефона.

--А после того, как позвоним, сразу на озеро, да?

--Да.

--Тогда я возьму купальник, подожди. Вера легко взбежала по лестнице на второй этаж, бросила черный в белый горошек купальник в сумку и догнала Учителя уже у калитки.

--Куда идем-то? – тихо спросила она.

--Да тут, недалеко, на соседнюю улицу. Позвоню и сразу поедем. Я недолго. Палыч с удовлетворением посмотрел на Веру.

--Такой день хороший, солнечный. Посмотри, листья светятся, - мечтательно произнесла она. У Ивановых забрехала собака.

--Вечно она лает, - недовольно покосился Михаил Павлович. Очень он не любил, когда ему кайф обламывали.

--А я боюсь собак. Мне в 3 годика сучка одна, маленькая, вены на руках перегрызла. Меня родители оставили в деревне со старой бабушкой, а бабушка недоглядела. Я так орала, что вся деревня сбежалась. И кровь фонтаном из обеих рук. Бабка чуть не в обморок. Замотала руки мне какими-то платками и тряпками, дала вина и уложила спать. Вот с тех пор…

--Все Вер, мы пришли. Палыч легко толкнул калитку, и они оказались в яблоневом саду. Дом стоял в глубине сада.

По узкой бетонной дорожке они подошли к крыльцу. Палыч постучал. Через минуту дверь открылась. Вера глядела во все глаза. На пороге появился высокий кареглазый мужчина. Его волосы были слегка тронуты сединой, и казалось, что он ровесник Палыча, хотя на самом деле… нет все-таки ему лет 30, - пришла к выводу Вера. Мужчина задумчиво смотрел в даль и как будто бы не хотел пускать их в дом.

--Привет, Сереж. Я позвонить пришел. Палыч виртуозно проскользнул в дом, а Вера осталась один на один с высоким. Парень по-прежнему смотрел куда-то в даль. Вера покраснела.

--А мы вот тут на озеро собрались, - зачем-то выдала она. Не хотите с нами?

--Нет. Парень впервые посмотрел ей пристально прямо в глаза долгим оценивающим взглядом. Вера вздрогнула. Замолчали. Через некоторое время выскочил ошпаренный Михаил. Видно, хорошо поговорил по телефону.

--Ну что Сереж, идут у тебя дела-то? Удалось что-то продать в этом месяце?

--Да нет, не особенно… Парень улыбнулся

--А что-то новое есть?

--Есть. Да вы заходите вечером вместе с Настей. Я покажу.

И мужчина еще раз посмотрел на Веру.

--Хорошо. Спасибо. Ну, пока. Садись, Вер на багажник. Палыч вывел велосипед на дорожку, положил зеленую подушку на багажник. Вера села, не оглядываясь, ухватилась одной рукой за толстый живот Палыча, и они поехали вперед к озеру.

--Знаешь что, а я, по-моему, влюбилась. И хочу снова туда.

Знакомство

Превратности любви часто состоят в том, что люди не знают, что им на самом деле надо, они не умеют посмотреть в глаза своим желаниям и не понимают, что они делают в данный момент. Искусство любви очень просто: делать то, что хочешь, с тем, кто этого хочет, быть адекватным своей воле, если это только не вредит и не причиняет боль другим. Если бы кто-то сказал Вере час назад, что вся ее жизнь изменится после этой встречи в саду, она рассмеялась бы этому человеку в лицо. Если бы Палыч знал, что одним своим звонком он взял на себя роковую роль этакого «вершителя» судеб, он бы, может быть, и не поехал звонить. Если бы, наконец, Сергей мог предположить невероятное, он бы почувствовал запах судьбы, перестал тормозить и рефлексировать. На самом деле назрел именно тот момент, когда желания совпали с возможностями и неизбежность встречи стала очевидной. Вера поднялась с полотенца, на котором лежала на песке и попросила Палыча отвезти ее в «райский» сад.

--Вы одна?

--Да. А что одной нельзя было приходить?

--Нет почему. Смотрите, пожалуйста. Это «Антоновские яблоки», «Натюрморт с тыквой», «Лето заканчивается». У меня на ней яблони хорошо прорисованы… Мужчина медленно расставлял картины по кругу, чтобы лучше было смотреть.

А вот на этой сосны от ветра падают. Называется «Сосны в снегу». Это все прошлой зимой – «Открытое пространство», «Заснеженный поселок», «Старые сараи»…

--Как настоящие… И вот этот домик, я его знаю. И женщина такая странная, ах да это же художница Лариса с улицы Радио, верно?

--Да, это она. Мужчина помрачнел. Вера почувствовала себя неудобно и перевела разговор на другую тему. Она умела сыграть, когда надо, когда надо промолчать, а когда и перескочить с темы на тему не в ущерб разговору. С незнакомыми людьми Вера вела себя как разведчик, стараясь больше слушать, чем говорить. Запоминать сказанное и задавать вопросы только о том, что интересует собеседника.

Вера умело манипулировала словами и подчас совсем не замечала, как слова уводят ее в особый мир, где нет места живым людям. Но сегодня вечером рядом с ней сидел живой человек, и от него просто било энергией так, что женщина почувствовала себя женщиной. Вере никак не удавалось нащупать ту единственную нужную нитку, потянув за которую можно всю жизнь разматывать клубочек счастья, ведущий по лабиринтам действительности, превращающий каждый момент бытия в сказку и дающий почувствовать ту невероятную легкость общения, которая случается только после того как люди становятся близки.

--А Вы где работаете?

--В Центральной Фотолаборатории. На Киевской. – Знаете, если от вокзала перейти на другую сторону.

--А я вот без работы сижу уже полгода. Мужчина опустил руки на колени. Руки у него было красивые с длинными пальцами.

--Вы - ыы… Вера широко открыла глаза. Да у вас же картины!!! Им же цены нет!

--К сожалению есть. И не такие высокие цены, как Вам кажется. По крайней мере, у нас в Союзе. Да и имени у меня пока нет. На персоналку набрал, а с коллективными выставками, сами знаете что творится … Так что я просто ищу работу. И был бы рад сотрудничать в любой фотолаборатории, выполнять даже черную работу, я ведь это тоже умею.

--Вы знаете, я могу поговорить со своим шефом. По-моему у нас есть место. А почему Вы у Палыча - то не спросили раньше?

--Не смог.

--Короче, я поговорю, хорошо? А в следующий вторник Вы мне позвоните, вот мой телефон.

--Я позвоню. Обязательно. Спасибо Вам. А знаете что, приезжайте в следующие выходные в «Заветы». Ко мне. У нас две комнаты. Я с мамой живу.

Мама

Она хорошо знала, что «лиси язвины имут», что по-старославянски означает «лисы норы имеют, и поэтому с самого детства стремилась в свой собственный Дом, представления о котором у нее складывались из принесенных бабушкой с факультета славистики книг и кинофильмов 30-х годов, которые она любила больше мороженого. Винегрет в голове был полный, в своих фантастических снах она разгуливала по хрустальным дворцам и воображала себя Снежной королевой, а рука продолжала болеть и предательски выставляться даже из самых длинных рукавов старых платьев, которые она стыдилась надевать на улицу. Анна была домоседкой. Вероятно потому, что родилась калекой. А что лишний раз людям глаза мозолить скрюченной, безжизненно висевшей и повернутой назад за спину левой рукой. Стройная ладная фигурка, открытое лицо и увечная рука. Она избегала зеркал. Она и так про себя все знала. Невероятная твердость ее характера пугала даже мальчишек во дворе. У Анны Петровой было прозвище «железная леди». Внешне женственная, но внутри неподдающаяся ни на какие уловки и провокации, она шла по жизни, сжав зубы и считала себя способной на все. Страха не было. Вот только одиночество сосать стало сразу после школы. Анна как-то вмиг почувствовала свободу, желание своего дома обострилось, глаза посинели и за спиной выросли крылья. Вот только взлететь не удавалось. До поры, до времени.

А время подкралось как всегда незаметно. Это только кажется, что мы что-то планируем и точно знаем, что произойдет завтра. Мы ожидаем исполнения планов с упорством идиотов и не прощаем, когда что-то не складывается так, как нам хотелось бы. Нам чудится, что мы знаем себя, наши реакции, просчитываем варианты поведения в различных ситуациях, и даже выдумываем порой эти ситуации, мечтаем поймать за хвост ускользающий миг, и не терять время даром. А жизнь наступает нам на пятки, приводя к непредсказуемым результатам и меняя планы.

В «Заветах Ильича» стоял полк. 152 – мотострелковая дивизия. Солдаты проходили учения на дальних карьерах, а в магазин за водкой в увольнительные бегали в ближайший поселок. Анна с Николаем познакомились в булочной. Вместе хлеб покупали, а потом пошли купаться и не вернулись ночью домой, а остались ночевать в шалаше, предусмотрительно построенном местными рыбаками для ночных походов, ведь известно, что ночью лучше клюет. Анна поняла сразу, что ей не уйти, не отвертеться, что будет трудно потом, и что локти кусать придется ей одной. Но решение было принято: она хотела хоть раз в жизни познать любовь до конца. Она хотела обмануть себя и поверить в то, что нашла мужа. Анна знала, что ей женщине малопривлекательной, да к тому же калеке нужно быть очень умной, очень сильной и очень практичной, чтобы удержать такой подарок. Ей было хорошо с Николаем – высоким, стройным и красивым. Она бегала на свидания тайком от родителей и мечтала, что они летом поженятся. Но судьба распорядилась иначе. Через 3 месяца полк перевели на Украину, а Анна почувствовала такой токсикоз, что не могла ничего есть вообще и стала терять вес. Она таяла на глазах и все не понимала, почему Коленька, ее Коля уехал, не простившись. И почему он вообще уехал, ведь пошло бы все по-другому, подай они в июле заявку в Загс. Внутренний червь сжирал «железную Анну». Родители пилили, беременность все больше давала о себе знать, нервы были на пределе и тогда она решила ехать.

На Украину. И все узнать самой. Купила билет и поехала.

Село «Боровици» расположилось высоко на песчаной горе. К нему вели две дороги: одна из города, другая по направлению к Кременчугскому водохранилищу, которое щедро отделяло левобережную Украину от правобережной. Оно вообще было похоже на море, чистое, зеленое, спокойное под лучами солнца. Воды было так много, и особенно весной в половодье, что два года назад произошло страшное. Вода поднялась и вышла из берегов. Вода стала так высока, что достала до кладбища и стояла так неделю. Она вымыла гробы из своих ячеек, и гробы поплыли по водохранилищу как разноцветные деревянные лодки, наталкиваясь друг на друга и унося из земляного приюта в вечность своих обитателей. С того самого времени в отвесной песчаной стене так и остались дырки-окошки, и если идти вдоль берега к селу, можно видеть их на протяжении целого километра. Анна Петрова шла вдоль берега. Она сняла туфли и шла босиком. Так было легче. Она думала о том, что идеальной любви на земле не бывает, что она не первая и не последняя в длинной череде страдающих женщин, что ребенка одной растить трудно и надо, по крайней мере, договориться о деньгах, если… но дальше не хотелось рассчитывать и она с хорошим чувством вспомнила темные теплые ночи в «Заветах Ильича», сильные руки Николая и свою решимость. Нет. Анна ни о чем не жалела. В конце концов, она в выигрыше: ее ребенок бьется под сердцем. Но только как же он мог?

В районном отделении милиции ей сказали, что семья товарища Романовского проживает на улице Виноградная, 45.

--Или она ослышалась. Девушка-милиционер сказала четко: «семья». Но переспрашивать не решилась и, спросив у первого прохожего, как найти нужную ей улицу, смело шла дальше. Живот, слава Богу, еще не был заметен, но чувствовала она себя отвратительно.

На Виноградной стояло два дома: Из 46-го тотчас выглянула старуха в грязном желтом платке и пристально в упор посмотрела на Анну. А во дворе 47-го было шумно. Слишком шумно. Забора не было, только небольшие деревянные колышки огораживали дом. В песочнице играли дети: трое голопузиков, светловолосые и кареглазые с упорством строили дом. Анна внимательно посмотрела сначала на детей, потом на номер дома на калитке, потом на маленький песочный домик и повернула обратно.

Всю обратную дорогу в поезде она ревела. Она не могла смириться с мыслью, что не имеет права ни на что: ни на мужа, ни на материальное обеспечение. В милиции ей ясно объяснили, что у товарища Романовского жена и трое детей, к тому же товарищ Романовский периодически закладывает, а молодая обивает пороги той же милиции и каждый месяц берет из кассы взаимопомощи. А Анне такая касса не полагается, потому что она товарищу Романовскому никто, несмотря на то, что в ее животе его ребенок.

Анна размазывала горячие слезы по тонким бледным щекам и пила валерьянку. С каждым глотком приходило успокоение. С каждой новой мыслью – ясность. Наконец, Анна поняла, что разлюбила Коленьку именно в тот момент, когда подошла к калитке. И нет в ней больше этой любви. Только обугленные головешки торчат. Такие она видела прошлой зимой у Саврасовых. Незадачливые жильцы в один «прекрасный» день случайно спалили собственную дачу. Вот и Аннушка сожгла свою любовь, точнее утопила ее в горючих слезах. Дальше нужно было действовать и делать что-то конкретное. Первое и главное – сказать родителям. Это – кошмар, но перетерплю. Авось, обойдется, ведь дома-то другого нет, кроме родительского. Второе – выносить и родить здорового ребенка, только обязательно полноценного, не как она. На соседей – плевать. Дуракам всегда захочется языки почесать. Подруга у нее Людка одна – верная, не продаст. Что еще? Ах, да.- Отца у ребенка нет. Нет и не было. Я буду ему и за мать и за отца, так решила Аня, полагаясь на свою двужильность и затаив сильную обиду на весь пол мужской.

Художница Лариса

В «Заветах Ильича» все всё про всех знали. Это беда маленьких поселков усугублялась еще тем, что процветали сплетни. Давняя укоренившаяся привычка лезть не в свои дела подталкивала жителей поселка к поиску «острых» тем и замысловатым прогнозам. К примеру, на прошлой неделе Людка Тимирязева – лучшая подруга Анны Петровой сломала ногу и почему-то не захотела ложиться в больницу, хотя районная в двух минутах езды на «Скорой», в городке. Вопрос: почему. Второй вопрос, мучавший всех: куда пропал единственный сын Анны. Уже больше недели на улицах «Заветов» не было видно чернявого долговязого 17 –летнего подростка на голубом велосипеде. К Анне подойти никто не решался. Все знали ее суровый нрав. Еще в период беременности она за словом в карман не лазила. Так отбривала каждого, кто пытался намекнуть на ее незаконнорожденного, что мало не покажется. Но в остальное время была тиха и молчалива. Вот и теперь как тень бродила по поселку. Высохла вся и посерела. А ведь еще неделю назад радостная была, розовая, все хвалилась соседкам о сыне.

--Поступать будет. В Художественное. Я уже и работы носила. Приняли. Но пока нужно среднюю школу закончить. А думать о профессии, конечно, уже сейчас надо: чем кусок хлеба себе на жизнь зарабатывать.

Сережка о куске хлеба не думал, хотя поесть любил. Мать всегда готовила вкусно и сытно. Он наскоро набивал живот гречневой кашей, картошкой с тушенкой, пирожками с курагой и капустой, сладкими варениками и быстро бежал на улицу, садился на велосипед и гонял до позднего вечера. Приходил поздно, весь мокрый как мышь. После уроков, как считала мама Аня, всегда нужна физическая разрядка. Хотя на уроках он особенно не напрягался умственно. Ум его витал в облаках и фантазиях. Под партой на коленях лежал раскрытый «Плэйбой», который привозили родители Вовочки Тухачевского, работавшие в Нью-Йорке в ООН. Их заграничную зарплату адаптировали к русским рублям и выдавали соответствующую советскому служащему деньги, но зато разрешали привозить разную печатную продукцию, чем и пользовались еще активные вовочкины предки. На физкультуре у Ленки Аникеевой так нежно выступали девственные грудки, и фигурка так женственно вырисовывалась, - вот здорово было бы ее написать голой. Сережино воображение уносило его в даль, несбыточные мечты манили. Но нравилась ему по-настоящему Катя Русакова. Он был даже в нее влюблен. По-взрослому. Катя была худенькой молчаливой еврейкой с большими темными печальными глазами и русой косой до пояса.. Когда ее о чем-то спрашивали, она сначала слегка вздрагивала, потом поднимала на собеседника свои глаза с длинными ресницами и продолжала молчать. Казалось, ее ничто на свете не интересует. Катя жила какой-то своей особенной жизнью. Медленно заплетала косу, медленно поворачивала голову, медленно отвечала. Но в этой ее замедленности, заторможенности таилась для Сергея волшебная прелесть. От нее веяло чем-то таким, что он еще не знал, но к чему уже волнуясь, стремилась его душа.

Лариса переставляла в вазах сухие цветы, изредка поглядывая на черноглазого «мальчика», сидящего у нее на пестром диване.

--Я думаю, - веско сказала она,- тебе еще очень много надо работать. Хотя, - она в упор посмотрела на Сергея,- сосны у тебя получаются хорошо. И сразу почти резко :

--Мне нужно сходить на рынок за продуктами. Ты располагайся и порисуй еще, а я скоро приду. Совершенно не чувствую погоду…

25-летняя Лариса Еремина в одном красном лифчике уже полчаса стояла перед старинным зеркалом в большой гостиной, любовно заставленной ее собственными картинами и всякими безделушками. Тут были и дешевые бусы, валявшиеся то там, то сям, и маленькие инкрустированные табакерки без табака и кольца из финифти и чайные чашки из Гжели, и деревянные фигурки непонятно каких богов. Везде стояли букеты сухих желтых и белых роз, валялись фотографии прошлого века в золоченых рамках и старые письма. Было как в курятнике душно. На стене напротив окна висел большой автопортрет: «В синем платье за работой». Она писала с натуры желтые кувшинки в селе Воздвиженское. Ах, это было всего лишь в прошлом году, а в позапрошлом ей удались васильки и церквушка святого Павла, что стоит на пригорке в Абрамцево. В синем Лара смотрелась внушительно: грива недавно перекрашенных в платиновый цвет густых волос и алые губы. Настоящая художница! Портрет нравился ей еще и тем, что она зафиксировала себя за работой. Но сейчас нужно было собираться на рынок и позволить себе отдохнуть. Для отдыха и похода нужно было тоже одеться. Лариса никак не могла выбрать подходящую кофточку. Наконец, решилась. Надела канареечную блузу, зеленую длинную юбку, повесила янтарные бусы, подтянула голубые вязаные колготки, заплела волосы в две косы коричневыми лентами, взяла кожаную белую сумку через плечо и отправилась на рынок. В темных очках она смотрелась весьма загадочно.