Встреча

Наконец-то меня приняли. Мы даже разговорились. Врач стала искать у меня сочувствие, словно оправдываясь за свои недавние выкрики.

--Вы только подумай те, ставок нет, денег нет, медперсонала нет. Даже уборщиц, и тех нет. И как прикажете работать?

Поймите меня тоже, не могу я всех принимать, уж если Вы мучились, я вас приняла.

--Но почему так? Почему у нас так всегда?

--Скажите спасибо, что Вас приняли ,- врачиха как козырной картой била с размаху.

--Да, меня Вы приняли ,- не сдавалась Анна, но таких как я много, а жить нам осталось не так уж и много, - в сердцах добавила она.

Врач тоже не выдержала:

--А нам – то что…

Когда Анна вышла из кабинета, она поняла, что переборщила. - Зачем она прибавила в сердцах про жизнь: да результаты анализов плохие, но не настолько, чтобы в колокол бить. Вот и врачиха та невоспитанная тоже ясно сказала, что в операции нет пока необходимости, да и вообще это уплотнение может рассосаться, за месяц или два. Надо посмотреть, что она мне там за лекарства выписала. Попью, а лучше народные средства попробую, почитаю книжек, может даже на семинары похожу, и поможет, определенно поможет, надо только денег не жалеть и все будет в порядке.

-Так,- рассуждала пациентка Петрова и сама себя успокаивала. На самом деле дела у нее были неважные. Левый снимок ясно показал почти полное затемнение, что свидетельствовало уже о начале средней степени рака груди. Да и с легкими было не все в порядке. Только невежество врачей районной поликлиники оттянуло на время знакомство с убийственным диагнозом и полное понимание происходящего.

В эвакуацию, к отцу

Анна спала и видела странный сон, который оборвался, достигнув эмоционального подъема. Анна проснулась. Была ночь. Тяжелой, непослушной рукой в темноте она нашла шнурок ночной лампы и неуверенно потянула его вниз. Щелчок, и загорелся зеленоватый неяркий свет, открыв пространство маленькой спальной комнаты. Анна лежала с открытыми глазами, вспоминая увиденный сон, преодолевая волнение и собирая разрозненные фрагменты в единое целое, пытаясь понять, что же она увидела. Память Анны спустя много лет вдруг открыла ей давно забытые моменты ее жизни, от которых не осталось даже пожелтелых фотографий. Правда на столе в доме все еще лежала старая скатерть, вышитая ее матерью. Трудное военное детство, поспешная эвакуация из подмосковного Долгопрудного в Среднюю Азию. Немецкие войска стояли непозволительно близко. Анна тогда была еще ребенком, она плохо понимала слова «война», «фашисты». Загородительная цепь дирижаблей на подходе к Москве казалась ей стаей рыб, плывущей в небе, а проезжавшие по шоссе зенитные расчеты чем-то важным и нужным. Аня была ребенком, и все, что происходило вокруг, мало образованная, постоянно чем-то озабоченная мать объяснить не могла. Но каким-то внутренним чувством она все понимала и знала. Последние дни мать часто говорила о том, что они уедут из своего дома далеко и часть вещей, которые придется оставить, достанутся кому-то чужому. Аня видела и чувствовала в глубине души, что мать озабочена совсем не этим, а чем-то другим. Сам переезд к новому месту жительства Анна не помнила. Только суета, сутолока, крики, да потный лоб матери из-под сбившегося на макушку платка. Да и что могла она помнить, путаясь под ногами в толпе эвакуируемых. Даже своих двух братьев, таких же как и она маленьких, закутанных во все, что только можно, безмолвных и напуганных, она не помнила совершенно, но содержание сна подтверждало, что - то, что явилось из глубин памяти, таких далеких и до поры до времени нетронутых, правдиво и было когда-то на самом деле. Она лежала буквально ошарашенная сном, собирая воедино мозаику образов. Она не помнила точно место, где они тогда были. Был ли то Самарканд или Ташкент… Верблюды, огромные, горбатые с длинными жилистыми ногами, навьюченные мешками и отцовскими рюкзаками, деревянными сундуками, картонными и железными коробками, в которых лежали разные непонятные штуки с круглыми стеклами. Анна хорошо знала, что лежит в этих ящиках: это отцова работа. Отец часто приносил с работы разное топографическое оборудование. Однажды они провожали его в командировку. Аня смотрела и понимала, что отец среди всех главный – самый высокий и главный, в кепке, брезентовом плаще и кирзовых сапогах. Несколько раз к отцу подбегал погонщик верблюдов старик-узбек, и размахивая камчой перед носом, о чем-то спорил, часто повторяя «мой бербуд пятьсот рублей стоит». Отец зло смотрел на него и тихо ругался матом, остальные молчали. «Топографический караван» в конце концов, ушел, оставив после себя тоскливую тишину и холодный ветер, покрывающий все в округе серой пылью да незнакомый холодный того же цвета песок. Анна стояла, жевала губами и пыталась вымолвить слово. В конце концов, один из братьев скорчил гримасу и заревел, через мгновение заревел и второй. Проводы закончились и пора было возвращаться в чужой необжитый дом, а их родной, настоящий уже горел под артиллерийскими обстрелами на подступах к Москве. Заревела и мать.