Зодиариум

Я попыталась отползти назад, но тело не послушалось. Мышцы словно принадлежали кому-то другому. Мир продолжал покачиваться перед глазами, а воздух все еще пах паленым пластиком, кровью и озоном. Именно в этот момент его рука резко опустилась вниз.

Он схватил меня за запястье.

Прямо поверх знака змеи.

Пальцы сомкнулись неожиданно сильно, почти болезненно, и я не смогла сдержать короткий судорожный вдох. Казалось, он не просто держал меня — пытался остановить что-то, что продолжало просыпаться под моей кожей. От его ладони исходил странный холод. Не ледяной, а глубокий, металлический, будто я прикоснулась к корпусу давно работающего двигателя. Символ под кожей тут же вспыхнул ослепительным жаром, отвечая на его прикосновение резкой болью. Она прокатилась по всей руке до самого плеча, заставив меня зажмуриться.

— Ты только что превратила оборудование стоимостью почти в три миллиона кредитов... в очень дорогую груду металлолома, — произнес Ксайдер почти устало, не сводя взгляда с моего запястья. Последние слова он выдохнул едва слышно, словно стоимость уничтоженной лаборатории сейчас волновала его меньше всего.

Я зажмурилась, ожидая взрыва гнева, удара, чего угодно. Но в его голосе, в его стремительных действиях было что-то другое... Срочность. Расчет? Облегчение, что нашел?

Я подняла голову и впервые увидела его настолько близко. Между нами оставалось всего несколько сантиметров. Я различала тонкий шрам-полумесяц на его скуле, каждую светлую ресницу, едва заметное напряжение челюсти. Его дыхание оставалось удивительно ровным, словно происходящее вокруг не имело над ним никакой власти. Но глаза... глаза изменились.

Я замерла.

Золотые радужки дрогнули.

Сначала мне показалось, что это просто игра света аварийных ламп. Потом его зрачки начали медленно сужаться. Не так, как человеческие зрачки реагируют на яркость. Иначе. Они вытянулись, превращаясь в тонкие вертикальные щели.

Точно такие же...

как мои.

По позвоночнику пробежал ледяной холод.

Нет.

Этого не может быть.

Я судорожно перевела взгляд с его глаз на собственное отражение в осколке стекла, все еще лежавшем рядом. Там были такие же зрачки.

Две одинаковые пары глаз.

Наши глаза были одинаковыми. До пугающей степени.

Он заметил, что я это увидела.

Уголок его губ едва заметно дернулся.

Не улыбка.

Скорее раздражение человека, которого поймали на том, что он тщательно скрывал долгие годы.

Он резко наклонился еще ближе. Теперь между нашими лицами оставалось не больше нескольких сантиметров. Я чувствовала холод его дыхания на своей коже.

— Слушай очень внимательно, — прошептал он так тихо, что его голос почти растворился в потрескивании искрящихся кабелей. Со стороны могло показаться, будто он просто проверяет мое состояние после аварии. Но каждое слово предназначалось только мне. — Сейчас ты сделаешь именно то, что я скажу.

Я продолжала молча смотреть на него.

Не понимая.

Не доверяя.

Не отводя взгляда.

— Если хочешь пережить сегодняшний день, — продолжил он почти беззвучно, и впервые за все время его голос стал по-настоящему жестким, — прямо сейчас потеряй сознание.

Я непонимающе нахмурилась.

— Что?..

— Притворись, — перебил он мгновенно. Его пальцы чуть сильнее впились в мое запястье, словно пытались вернуть меня в реальность. — Немедленно.

Я даже не шелохнулась.

Он тихо выдохнул сквозь зубы.

— Или я помогу тебе это сделать.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Вокруг продолжали бегать медики.

Кто-то кричал.

Кто-то вызывал аварийные службы.

Но весь этот шум будто существовал где-то очень далеко.

Остались только его глаза.

И моя рука в его ладони.

— Почему?.. — наконец прошептала я, сама удивившись тому, насколько слабо прозвучал собственный голос. — Что происходит?..

На мгновение в его лице что-то изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Словно он боролся с желанием вообще ничего не объяснять.

Потом его взгляд метнулся куда-то мне за спину.

— Черт...

Я машинально прислушалась.

И только тогда поняла, что за шум слышала все это время.

Это были не медики.

Не преподаватели.

Не студенты.

Тяжелые, идеально синхронные шаги раздавались где-то в дальнем конце лаборатории. Размеренные. Военные. Металлические подошвы одновременно ударяли о пол с такой точностью, будто двигался один огромный механизм. Следом донесся сухой треск раций.

— Сектор очищен.

— Цель предположительно находится внутри.

— Периметр замкнуть.

— Разрешение на применение протокола получено.

Каждая фраза звучала холодно.

Без единой эмоции.

По коже побежали мурашки.

Ксайдер снова посмотрел мне прямо в глаза.

— Если они увидят тебя сейчас... — произнес он почти беззвучно, и впервые за все время нашего знакомства я услышала в его голосе не презрение и не насмешку, а самую настоящую срочность. — ...тебя увезут в Лабораторию Ноль.

Он сделал короткую паузу.

Хватка стала жестче.

— И обратно ты уже никогда не вернешься.

В этот момент взгляд сам собой упал на зеркальный осколок, все еще лежавший рядом. В зеркальном осколке вновь мелькнул высокий силуэт с кадуцеем. Она едва заметно склонила голову, словно подтверждая каждое сказанное Ксайдером слово. А затем все вокруг начало расплываться.

Последнее, что я увидела, прежде чем сознание снова утонуло в темноте, были его золотые глаза с вертикальными зрачками, в которых впервые читалась не холодная насмешка, а напряженное ожидание. Его рука все еще крепко удерживала мое запястье поверх пылающего символа змеи, будто он не позволял чему-то внутри меня окончательно вырваться наружу. И уже проваливаясь в беспамятство, я успела подумать только об одном:

Почему человек, который должен ненавидеть меня больше всех, только что пытался спасти мне жизнь?

***

Я очнулась резко, словно кто-то выдернул меня со дна ледяного озера за волосы. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие, грудь болезненно вздрогнула, а сердце ударило так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Несколько секунд я просто лежала неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Белый потолок. Идеально ровный. Ни единой трещины. По нему медленно скользили холодные полосы света от встроенных ламп, отчего казалось, будто сама комната бесшумно движется. Воздух пах антисептиком, стерильным пластиком и чем-то сладковатым, лекарственным. Этот запах мгновенно напомнил мне приют, больничное крыло после очередной драки и бесконечные перевязки, когда медсестра ворчала, что однажды я останусь без головы. Во рту ощущался густой металлический привкус крови. Губы стянуло запекшейся коркой, язык неприятно царапал внутреннюю сторону щеки, а в висках тупо, тяжело пульсировала боль, отдавая куда-то под затылок. Казалось, кто-то методично забивал внутрь головы длинные металлические штыри.

Память накрыла неожиданно. Даррен. Купол. Трещины. Голос системы. Тень с кадуцеем. Ксайдер. Мои глаза.

Я резко села на кровати. И тут же пожалела об этом.

Рёбра будто сдавили раскалёнными тисками, перед глазами вспыхнули белые круги, а желудок болезненно сжался. Пришлось вцепиться пальцами в край койки, чтобы снова не потерять сознание. Дышать получалось короткими, осторожными вдохами. Каждое движение отзывалось ломотой во всём теле, словно меня несколько часов подряд били арматурой. Игнорируя боль, я первым делом судорожно натянула рукава комбинезона до самых пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, пока я ощупывала ткань. Целая. Ни прожжённых дыр, ни следов расплавленной материи, которые я так отчётливо помнила. Осторожно приподняв край рукава, я заглянула внутрь. Змея снова пряталась под кожей, будто никогда не вспыхивала ослепительным светом. Только кожа вокруг казалась чуть темнее обычного, словно символ впитался ещё глубже. Я медленно выдохнула, сама не понимая, почему почувствовала облегчение. Всё это могло оказаться галлюцинацией после перегрузки симулятора... если бы внутри не жило отчётливое ощущение, что теперь моё тело стало другим.

— Ты удивительно живучая, — раздался знакомый, усталый голос из угла, где царила тень.

Я вздрогнула так резко, что биоповязка на боку болезненно натянулась. Только сейчас я заметила, что в комнате есть кто-то ещё. В самом дальнем углу, возле огромного панорамного окна, где тень почти полностью съедала свет, сидел Оливер. Он устроился прямо на широком подоконнике, привычно поджав одну ногу, будто это была не стерильная палата Академии, а крыша старого приюта. Его широкие плечи Козерога почти полностью закрывали лунный свет, и вокруг его силуэта серебрилась тонкая световая кайма. Обычно он казался большим, надёжным и каким-то по-домашнему тёплым. Сейчас же выглядел так, словно постарел лет на десять за один день. Под глазами пролегли тёмные тени, волосы были взъерошены, а на подбородке проступала усталая щетина. Он молча крутил что-то между пальцами, не поднимая головы. Только спустя несколько секунд я поняла, что именно.

Мой медальон.

Тот самый осколок зеркала матери, который я носила на шее столько лет, словно последнюю ниточку, связывающую меня с прошлым. Он медленно вращался между его пальцами, ловя холодный лунный свет. Но теперь зеркало изменилось. Поперёк гладкой поверхности проходили три глубокие царапины. Не случайные. Не похожие на следы удара. Они были слишком ровными, слишком длинными, будто кто-то медленно провёл по стеклу огромными когтями, оставив на нём собственную подпись. Когда медальон поворачивался под другим углом, мне на секунду показалось, что внутри этих борозд едва заметно мерцает знакомое голубоватое свечение.

Я невольно протянула руку.

— Не... — слова застряли в горле.

Боль ударила так резко, что дыхание оборвалось. Казалось, кто-то всадил раскалённый нож прямо между рёбрами. Я тихо ахнула и согнулась пополам, прижимая ладонь к боку. Под тонкой биоповязкой кожа странно пульсировала. Это была не боль. Скорее ощущение движения. Медленного. Терпеливого. Будто под кожей что-то ползло, осторожно меняя своё положение. Я отчётливо чувствовала, как символы, скрытые под бинтами, продолжают жить собственной жизнью. Они не просто существовали. Они перестраивались. Переплетались между собой, складываясь в новые линии, которых раньше не было.

Оливер тяжело выдохнул. Этот звук напоминал шипение перегретого металла, который резко опустили в холодную воду. Он медленно поднялся с подоконника, подошёл ближе и без единого слова вложил медальон мне в ладонь. Его пальцы на секунду задержались поверх моих, словно он хотел убедиться, что я действительно здесь.

— Расслабься, Эл, — тихо произнёс он, стараясь говорить спокойно, хотя усталость сквозила в каждом слове. Он провёл ладонью по затылку, бросил быстрый взгляд на дверь палаты и только потом снова посмотрел на меня. — Никто не видел... того, что произошло внутри. По крайней мере, не так, как видел это ты. Когда купол рванул, половину обзора перекрыл аварийный дым, потом сработали протоколы безопасности. Студентов эвакуировали почти вслепую. Многие вообще решили, что симулятор просто перегрузился. — Он криво усмехнулся, но улыбка мгновенно исчезла. — Хотя система всё равно успела зафиксировать такой энергетический скачок, что половина оборудования просто сгорела нахрен. Датчики оплавились. Мониторы вырубились. Несколько серверов до сих пор дымятся. Каин бегает по Академии с таким лицом, будто лично застал конец света, и уже третий час пишет отчёт директору. Так что... — он коротко кивнул на почерневший монитор жизненных показателей в углу палаты, экран которого всё ещё был покрыт сетью мелких трещин, — готовься. Очень скоро тебя захотят увидеть люди, которым крайне не понравится, что их дорогая игрушка взорвалась у тебя под ногами.

Символ вновь едва заметно дрогнул.

Тёплая волна прокатилась по запястью, поднимаясь выше, к локтю.

Сердце забилось быстрее.

Я стиснула зубы.

— Даррен?.. — выдавила я наконец, сама удивившись тому, насколько чужим прозвучал собственный голос.

Оливер коротко хмыкнул, опёрся бедром о край кровати и впервые за всё время позволил себе усмехнуться. Но даже эта усмешка получилась какой-то усталой.

— Живой. К сожалению, — ответил он негромко, качнув головой. — Он сейчас валяется в специзоляторе для буйных. Перелом нижней челюсти, два выбитых зуба, сильное сотрясение и, кажется, капитально обосранное чувство собственного величия. Говорит, что ты плюнула ему в лицо кислотой. Клянётся, что видел, как у тебя светились глаза, а потом изо рта полилась синяя дрянь, которая прожгла ему кожу. Его уже второй час пытаются убедить, что это последствия перегрузки симулятора. Только знаешь, что самое смешное? — Оливер поднял на меня тяжёлый взгляд и медленно покачал головой. — Он сам себе не верит. Потому что понимает... никакая кислота не заставила бы его смотреть на тебя так, будто он увидел настоящего монстра. — Он сделал короткую паузу, внимательно вглядываясь мне в лицо. — Но мы-то с тобой знаем, Эл... настоящая проблема вовсе не в Даррене. Правда?

Он неожиданно поднялся со стула и сделал несколько медленных шагов ко мне. Обычно Оливер двигался уверенно, шумно, как человек, привыкший занимать собой всё пространство комнаты. Сейчас же он шел почти бесшумно, словно боялся потревожить не меня, а что-то невидимое, поселившееся рядом со мной. Он остановился возле кровати, долго смотрел мне в лицо, будто пытался убедиться, что перед ним действительно я, а не кто-то, занявший мое место. Потом очень осторожно, почти неуверенно, поднял руку и кончиками пальцев убрал с моего лба влажную прядь волос. Его ладонь была большой, теплой, покрытой старыми мозолями и мелкими шрамами, оставшимися после бесконечных тренировок и драк. Обычно эти руки ломали чужие носы, разбивали кулаки о стены или вытаскивали меня из неприятностей. Сейчас же они коснулись моего лица так бережно, будто я могла рассыпаться от одного неосторожного движения.

— Эл... — тихо произнес он, и впервые за долгие годы я услышала, как дрогнул его голос. Он сглотнул, продолжая внимательно смотреть мне в глаза, словно надеялся, что ошибся. — Твои глаза... они всё ещё... — договорить он не смог. Слова застряли где-то в горле. Его брови медленно сошлись на переносице, дыхание стало тяжелее. Я видела, как напряглась его челюсть. Он пытался сохранить спокойствие. Пытался выглядеть так же уверенно, как всегда. Но слишком хорошо знала этого человека. За двенадцать лет рядом с ним я научилась замечать даже самые маленькие трещины в его самообладании. Сейчас он был напуган. По-настоящему.

Я резко отвернулась, почти вжимаясь щекой в холодную подушку, словно ткань могла спрятать меня от его взгляда. Сердце глухо ударилось о ребра. Поздно. Он уже всё увидел. Всё то, что несколько минут назад показал мне зеркальный осколок. Глаза продолжали светиться ровным холодным синим светом, похожим на мерцание терминала с почти разряженной батареей. Этот свет не становился ярче и не угасал. Он просто существовал, будто всегда был частью меня. А зрачки... Я чувствовала их, даже не глядя в зеркало. Узкие, вытянутые вертикальные щели, окруженные тонким золотым кольцом. Точно такие же... как у Ксайдера. От одной этой мысли по спине пробежал холод. Перед глазами снова всплыло его лицо, его слишком спокойный взгляд и шепот возле самого уха: «Если они увидят твои глаза сейчас...» Я судорожно зажмурилась, словно это могло что-то изменить.

— Не смотри на меня... — прошептала я хрипло, сама удивившись тому, насколько слабо прозвучал собственный голос. — Пожалуйста, Олли... просто... не смотри. — Последние слова сорвались почти беззвучно. Мне вдруг стало страшно. Не из-за Академии. Не из-за директора. Не из-за Лаборатории Ноль. А из-за того, что я могла увидеть в глазах единственного человека, который никогда не отворачивался от меня. Отвращение. Страх. Недоверие.

Оливер молчал несколько долгих секунд. Потом тяжело опустился на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Я почувствовала, как его ладонь осторожно легла мне на плечо.

— Эй... — тихо сказал он, большим пальцем машинально проводя по ткани комбинезона. — Посмотри на меня. Хоть раз. — Он дождался, пока я нехотя поверну голову, и только тогда криво усмехнулся. Улыбка получилась усталой, но удивительно теплой. — Думаешь, я сейчас испугаюсь каких-то глаз? Серьезно? После того, как ты в одиннадцать лет притащила домой бешеную дворовую псину и два дня убеждала меня, что она "очень добрая", пока эта зараза не сожрала мои ботинки? Или после того, как ты подожгла мусорный бак, потому что хотела проверить, "горит ли мокрый картон"? — Он тихо фыркнул, качнув головой. — Эл... я видел тебя грязной, злой, голодной, избитой, пьяной от энергетиков, с температурой под сорок, после десятков драк. Видел, как ты рыдала ночью, думая, что никто не слышит. И видел, как ты закрывала меня собой, когда тебе самой было страшно до усрачки. После всего этого какие-то светящиеся глаза — самая незначительная проблема из всех возможных.

Я непроизвольно усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Губы дрогнули сами собой.

— Даже если я... — слова давались тяжело. — Даже если я перестану быть человеком?

Он посмотрел на меня так, словно я только что сморозила самую большую глупость в жизни.

— Тогда станешь первым в мире монстром, которого я буду кормить шоколадками, — буркнул он почти обиженно. — И если кто-нибудь решит тебя пристрелить, ему сначала придется объяснить это мне. А потом уже можно будет начинать собственные похороны.

Я тихо хмыкнула, но ответить не успела.

Шаги за дверью — быстрые, чёткие, не медперсонала — заставили Оливера мгновенно отпрянуть. Его лицо стало каменной маской, поза — привычной позой телохранителя, ожидающего приказа. Вошедший врач в безупречно белом халате даже не взглянул на меня. Механически пробормотал про «анализы в пределах нормы для зодиария после стресс-теста» и «три дня строгого отдыха в камере». Его глаза были пустыми, как у рыбы.

Когда дверь закрылась, Оливер выдохнул — звук был похож на спуск воздуха из шины.

— Видишь? — тихо произнес Оливер, устало потерев лицо ладонями. Его голос звучал глухо, словно за последние несколько часов он успел сорвать его десятком бессмысленных споров. Он коротко кивнул в сторону двери, за которой только что исчез врач, затем перевел взгляд на потухший монитор, покрытый сетью трещин, и горько усмехнулся. — Они снова ничего не поняли. Система разваливается к чертовой матери, половина лаборатории напоминает место падения астероида, оборудование сгорело так, что его теперь только на металлолом сдавать, Каин уже который час пишет директору какую-то вылизанную хрень про "критическую перегрузку симулятора"... — Он покачал головой, невесело хмыкнув. — Для них это просто очередной технический сбой. Еще один день в Академии. Еще один отчет. Еще одна галочка в системе. — Он хотел сказать что-то еще, но замолчал. Его взгляд медленно поднялся к моему лицу, задержался на глазах чуть дольше, чем следовало, и я увидела то, чего он так старательно пытался не показывать. Страх. Не тот страх, который заставляет бежать. Другой. Тихий. Холодный. Страх человека, который понимает, что пока все действительно обошлось... но слово «пока» висит между нами тяжелее любого приговора. Пока они ничего не заметили. Пока никто не сложил два и два. Пока.

Я ничего не ответила. Просто сидела, ощущая, как под бинтами медленно, почти лениво, продолжают двигаться символы. Это было самое жуткое. Они не болели. Не чесались. Не жгли. Они... жили. Я чувствовала, как тонкие линии под кожей едва заметно ползут, переплетаются между собой, расходятся, снова соединяются, будто кто-то невидимый продолжал рисовать на моем теле карту, смысл которой был известен только ему одному. Иногда движение становилось сильнее, и тогда по позвоночнику проходила короткая теплая волна, заставляя мышцы непроизвольно вздрагивать. Иногда всё затихало, но лишь затем, чтобы через несколько секунд начать заново. Будто символы отвечали не на мои мысли, а на какой-то беззвучный зов, которого я пока не могла услышать. И именно в этот момент, пока я сидела в белой стерильной палате, слушая гул вентиляции и размеренное дыхание Оливера, до меня наконец дошло то, чего я не понимала все эти годы.

Я ошибалась.

Все это время я ненавидела Академию. Считала ее чудовищем. Думала, именно она была источником всего зла, местом, где сильные пожирают слабых, а человеческая жизнь стоит меньше рейтинга знака Зодиака. Но сейчас, вспоминая испуганные лица студентов, растерянность преподавателей, хаос в лаборатории и вой системы, которая сама не понимала, что происходит, я вдруг увидела совсем другую картину. Академия не управляла этим. Она пыталась удержать это. Все эти бесконечные правила, испытания, ранги, дисциплина, изоляция, контроль, распределение по знакам... Всё это вдруг перестало казаться системой обучения. Это была клетка. Огромная, идеально построенная клетка, в которой поколениями выращивали самых опасных существ этого мира. Львов, Скорпионов, Козерогов, Стрельцов... Они считали себя вершиной пищевой цепи. Они сражались друг с другом, соревновались, ненавидели друг друга, мечтали стать сильнейшими. Но никто из них даже не подозревал, что клетка строилась вовсе не ради них.

Потому что настоящий хищник всё это время спал.

И, кажется...

сегодня он открыл глаза.

Я сама не заметив вспомнила Ксайдера. Его лицо возникло перед глазами так отчетливо, будто он по-прежнему стоял рядом с моей кроватью. Золотые глаза. Шрам-полумесяц на скуле. Холодное дыхание. Его пальцы, до боли сжимавшие мое запястье поверх знака змеи. И тот шепот, который слышала только я: «Потеряй сознание. Сейчас же.» Если бы он хотел избавиться от меня, у него было достаточно возможностей. Он мог позвать охрану. Мог сообщить директору. Мог просто ничего не делать и позволить им увидеть мои глаза. Но вместо этого он закрыл меня собой. Выиграл для меня время. Почему? Из жалости? Нет. Это слово совершенно не подходило Ксайдеру. Из доброты? Еще смешнее. Такие люди не рискуют собой ради незнакомых девушек. Значит, причина была другой. Он уже видел нечто подобное. Или... знал, что именно проснулось во мне. Он слишком быстро понял происходящее. Слишком быстро принял решение. Слишком уверенно говорил о Лаборатории Ноль. Такие знания не появляются случайно.

А значит, Ксайдер знал гораздо больше, чем показывал.

И он почему-то решил сохранить меня.

Не обязательно ради меня.

Возможно...

ради чего-то гораздо большего.

Я медленно опустила взгляд на медальон матери, все еще лежавший в моей ладони. Пальцы сами собой сжались сильнее, и острые края впились в кожу так глубоко, что выступили маленькие алые капли крови. Я почти не почувствовала боли. Всё внимание было приковано к трем глубоким царапинам, пересекавшим поверхность зеркального осколка. Я машинально провела по ним большим пальцем, и в ту же секунду между лопаток вспыхнуло знакомое жжение. Настолько сильное, что дыхание перехватило. Я замерла. Осторожно повторила движение еще раз. И снова почувствовала тот же отклик. Словно линии на медальоне и линии, выжигаемые сейчас под моей кожей, были частью одного и того же рисунка. Одной схемы, когда-то разорванной на части. Совпадение? Нет. После всего, что произошло, я больше не верила в совпадения.

Кто-то очень давно.

Очень тщательно.

Очень последовательно.

Сделал всё, чтобы эта история никогда не сложилась воедино. Символы были спрятаны. Легенды превратились в сказки. Одни воспоминания стерли, другие исказили, третьи объявили безумием. Кто-то вырывал кусок за куском из огромной картины, надеясь, что однажды никто уже не вспомнит, какой она была целиком.

Но было уже поздно.

Пазл складывался сам.

Без моего желания.

Без моего участия.

Каждый новый день приносил еще один кусочек. Каждый символ, каждое слово Ксайдера, каждая странная реакция системы, каждая новая боль под кожей становились частью одного огромного рисунка, который медленно проявлялся прямо у меня на глазах.

И чем яснее становилась эта картина...

тем страшнее было осознавать одну простую вещь.

Я больше не искала ответ.

Я сама была тем самым недостающим фрагментом, без которого вся история оставалась незавершенной.

Тем центральным, горящим осколком, вокруг которого когда-то и был построен весь этот мир.

Глава 8

ЭЛИКСИЯ

«Ты думаешь, они не видят твоих знаков?» – прошептал ночной ветер в разбитое окно медблока. Он пробирался сквозь полимерную заплатку, свистя в щели, холодный и настойчивый. «Они просто ждут, когда ты покажешь их сама. Как приманку. Как оправдание.»

Я вздрогнула и инстинктивно прижала медальон к груди так сильно, что холодный металл болезненно впился в кожу сквозь тонкую ткань больничной рубашки. Он всегда был ледяным. Всегда. Даже летом, даже когда целый день висел у меня на шее, согреваясь от тепла тела. Но сейчас холод казался другим. Не физическим. Глубоким, почти живым. Три свежие царапины, пересекавшие потускневшее зеркало, неприятно впивались в ладонь острыми краями, будто пытались прорезать кожу и добраться до крови. Я машинально провела по ним большим пальцем и тут же одернула руку. На секунду показалось, будто металл ответил легкой вибрацией. Будто где-то очень глубоко внутри медальона что-то откликнулось на мое прикосновение. Это было невозможно. Просто нервы. Просто усталость после симуляции. После взрыва. После этих проклятых глаз. После слов Ксайдера.