Зодиариум

— Где твой Змееносец? — проревел Даррен, возвышаясь надо мной. Его голос гремел над ареной подобно раскатам грома, а гипнотическая сила Льва стала настолько плотной, что несколько новичков буквально рухнули на одно колено, не выдержав давления. — Где он теперь? Почему не спасает свою жалкую хозяйку? Или вся эта легенда — такая же ложь, как и ты сама?

Во рту появился вкус крови.

Я медленно подняла голову.

Улыбнулась.

И, собрав окровавленную слюну, плюнула ему прямо в лицо.

Капля испарилась ещё в воздухе, не долетев до цели, но этого оказалось достаточно.

Даррен взревел от ярости. Факелы по периметру вспыхнули почти ослепительным светом, золотое пламя взметнулось над ареной огромной короной, а песок под нашими ногами начал плавиться. Я почувствовала, как под кожей, там, где скрывались символы, что-то резко дрогнуло. Будто невидимая пружина наконец сорвалась с фиксатора. Монета Каина в кармане стала настолько ледяной, что ткань комбинезона покрылась тонкой коркой инея.

Нет…

Только не сейчас.

Только не перед всеми.

Но в следующую секунду над ареной прогремел новый голос.

— ХВАТИТ! — рявкнул Оливер так, что даже ревущее пламя на мгновение дрогнуло. Он буквально ворвался внутрь круга, разрывая золотую ауру Льва своей холодной, тяжёлой силой Козерога. Пространство вокруг Даррена искривилось, гравитация начала сжимать огонь в плотные спирали, а я, впервые за весь бой, увидела лицо Оливера таким, каким никогда раньше не видела. В нём не было ни злости, ни страха. Только холодная решимость человека, который уже понял: если не вмешаться сейчас, следующая секунда станет началом новой Катастрофы.

Оливер ворвался на арену, разрывая гипнотическое поле величия чистым усилием воли. Его руки светились холодным синим светом, создавая резкий контраст с золотым сиянием Даррена. Пространство вокруг Льва исказилось — гравитационная воронка начала закручивать пламя в спираль, заставляя огонь гаснуть.

— Ты забыл своё место, — прошипел Оливер.

И сделал то, чего делать нельзя.

Даже здесь.

Ноги Даррена начали каменеть — серый цвет пошёл от ступней вверх, превращая плоть в гранит.

Даррен зарычал. Его огонь рванулся, как зверь. Но гравитация Оливера сжимала его, как тиски.

Я видела лицо Оливера — холодное, чужое. Он не защищал меня. Он сдерживал катастрофу, которая могла начаться сейчас.

Антонио свистнул так, что у всех в ушах зазвенело, и этот звук, как нож, разрезал гипнотическую ауру. Все факелы погасли одновременно, погружая арену в полумрак.

— Лунн — немедленно в лазарет! — рявкнул тренер, его лицо стало пунцовым от ярости. — Клэй! Немедленно остановись, если не хочешь провести месяц в дисциплинарном изоляторе! И восстанови ему ноги, мать твою!

Оливер щелкнул пальцами, и каменные наплывы на ногах Даррена рассыпались в пыль, оставив после себя лишь бледные шрамы. Он тяжело дышал, явно перегрузив свои силы.

Я с трудом выпрямилась, вытирая обожжённую щёку окровавленным рукавом. Монета в кармане была уже не просто холодной — она жгла ледяным огнём, от которого немели пальцы.

Я подняла глаза.

И почувствовала взгляд.

Где-то в тени балкона было движение. Чёткое. Не случайное.

Кто-то наблюдал.

И ждал.

КСАЙДЕР

Я не люблю арену.

Не из-за тренировок. Не из-за криков. И уж точно не из-за запаха крови, раскалённого металла и озона, который намертво въедается в одежду после каждого занятия. Я ненавижу её потому, что здесь слишком много глаз. Слишком много свидетелей. Слишком много молодых идиотов, уверенных, что сила автоматически делает их выше остальных. Арена всегда превращает людей в актёров. Здесь каждый пытается казаться быстрее, опаснее, громче, чем есть на самом деле. Кто-то играет героя. Кто-то — жертву. Кто-то — будущего короля. Но именно поэтому я и прихожу сюда. Потому что маски держатся ровно до первого удара. Когда ломаются рёбра, заканчивается кислород и появляется настоящая боль, остаётся только то, что человек представляет собой на самом деле.

Я стоял на верхнем техническом балконе, скрытый тенью несущих конструкций. Отсюда было видно всё. Каждую платформу, каждый сектор, каждое движение студентов. Свет голограмм не доходил сюда, оставляя моё лицо в темноте, и это меня вполне устраивало. Никто не смотрел наверх. Никто никогда не смотрит наверх. Люди всегда наблюдают за тем, что происходит перед ними, и слишком поздно понимают, что всё это время сами были объектом наблюдения.

Даррен, как обычно, решил превратить тренировку в спектакль. Даже его походка была рассчитана на зрителей. Он двигался медленно, демонстративно, позволяя своей ауре разливаться по арене, словно прожектор, который обязан освещать исключительно его. Лев всегда играет на публику. Даже проигрывая. Особенно проигрывая. Он отчаянно нуждается в чужом внимании, как огонь нуждается в кислороде. Если однажды оставить его без зрителей, он, наверное, перестанет существовать.

Даррен меня больше не интересовал как противник.

Мой взгляд всё время возвращался к одной фигуре.

К Эликсии Лунн.

Она двигалась неправильно. Любой инструктор отметил бы десятки ошибок: слишком высоко поднятые плечи, лишнее напряжение в коленях, неправильное распределение веса. Любой преподаватель поставил бы ей неудовлетворительно. Но было то, чего они никогда не увидят. Каждый её шаг был шагом человека, который привык выживать, а не побеждать. Она не дралась красиво. Не старалась впечатлить. Не пыталась выглядеть сильнее, чем есть. Она просто цеплялась за возможность остаться на ногах ещё одну секунду. Именно так двигаются люди, которые слишком хорошо знают цену поражения.