Зодиариум

Она резко подняла голову и посмотрела прямо на меня. В её глазах впервые за весь вечер не было ни сарказма, ни привычного упрямства. Только вопрос, на который она действительно хотела получить ответ.

Я тяжело выдохнул. Хотел бы я знать.

— Может... просто потому что может? — произнёс я негромко, неспешно подбирая слова. Собственный ответ показался мне слабым ещё до того, как я его договорил. Я провёл ладонью по затылку, ощущая неприятное напряжение в шее. — Может, ей плевать на их иерархию. Может, она решила проверить, насколько далеко сможет зайти, прежде чем Ксайдер сорвётся. Или... — я ненадолго замолчал, внимательно глядя на Эликсию. — Или она увидела что-то, чего не видят остальные. Не "пустышку". Не девчонку без пробудившейся силы. А... что-то другое.

— Что именно? — тихо спросила она, почти сразу.

Я колебался всего секунду.

— Легенду.

Она коротко усмехнулась, но смех вышел каким-то пустым.

— Легенду? — переспросила она, качнув головой. — Серьёзно? Ты сейчас опять про этот идиотский бред? Про Змееносца? После того как Ник с Мэй наслушались подпольных форумов? Господи, Олли... — Она закатила глаза и раздражённо хлопнула ладонью по матрасу. — Двенадцать лет прошло после Катастрофы. Двенадцать! За всё это время — ни одного подтверждённого случая. Ни одного. Только сказки. Только байки для зелёных первокурсников, чтобы они не лазили ночью по закрытым корпусам. Ты же сам всегда смеялся над этой ерундой.

— Смеялся, — спокойно согласился я, не сводя с неё взгляда. — До недавнего времени.

Она нахмурилась.

Я сделал несколько шагов по комнате, опёрся плечом о шкаф и скрестил руки на груди.

— Когда мы ещё жили в Нижнем секторе, старик Хейз иногда рассказывал странные истории. Помнишь? Мы тогда думали, что он окончательно выжил из ума после радиационной лихорадки. Но кое-что я всё-таки запомнил. Он говорил, что в самых старых хрониках существовал не двенадцатый круг, а тринадцатый. Не знак удачи. Не знак силы. Знак ошибки. Его называли по-разному. Разрушителем Круга. Пожирателем Судьбы. Тем, кто не вписывается ни в одну систему. Тем, кто способен ломать предопределённость так же легко, как ребёнок ломает сухую ветку. Если остальные двенадцать следуют законам мира... то он, наоборот, переписывает эти законы под себя.

Я говорил всё тише, потому что чем дальше заходил, тем меньше это походило на старую сказку.

Эликсия больше не спорила.

Она сидела неподвижно, опустив руки на колени. Только её пальцы незаметно нашли край рукава и машинально коснулись места, где под тканью скрывалась змея на запястье. Я заметил это движение сразу. Всегда замечал.

На мгновение её серо-голубые глаза стали почти прозрачными, а потом в самой глубине радужки вспыхнуло что-то холодное. Почти незаметное. Едва различимая синяя искра. Не гнев. Не раздражение. Страх. Настоящий.

У меня неприятно сжалось всё внутри. Я сразу отвёл взгляд к стене, будто ничего не увидел.

Потому что если увидел я... значит, однажды это увидит кто-то ещё. И тогда никакие мои обещания уже не смогут её защитить.

— Правила… — почти беззвучно прошептала она, опустив взгляд на свои ладони, словно впервые увидела собственные пальцы. Голос стал неожиданно глухим, лишённым привычной колкости. Она почти незаметно потерла большим пальцем внутреннюю сторону запястья — именно там, где под рукавом пряталась змея, — и коротко, зло усмехнулась. — Все эти правила... эти чёртовы инструкции... эти цепи, которые они надевают на каждого ещё до того, как человек успевает понять, кто он вообще такой. — Она резко встряхнула головой, будто прогоняла собственные мысли. Серёжки-кольца тихо звякнули, ударившись о шею. Бордовые пряди выбились из небрежного пучка и рассыпались по плечам. Через секунду прежняя Эликсия словно силой натянула на лицо привычную маску сарказма. — Да ну нахрен... Это всё бред. Через неделю же Ночь Падающих Звёзд. Половина Академии окончательно сходит с ума. Все начинают "делиться энергией", обмениваться секретами, устраивать свои идиотские сделки, будто это не праздник, а подпольная биржа компромата. Может, Айла просто охотится? Ищет что-нибудь необычное. Собирает коллекцию грязных секретов. А я... — она пожала плечами с нарочитым безразличием, хотя уголок её губ едва заметно дрогнул, — просто экзотический экземпляр. Забавная пустышка с кучей странностей.

Я невольно отвёл взгляд к окну. За защитным стеклом вечер медленно пожирал Нью-Аргентум. Где-то далеко, между башнями, мерцали энергетические магистрали, превращая город в огромное созвездие, раскинувшееся прямо на земле. Через неделю весь этот холодный металлический лабиринт изменится. Академия откроет внутренний двор, сотни студентов выйдут под открытое небо, чтобы встретить ежегодный астероидный дождь — Ночь Падающих Звёзд. Для большинства это был красивый праздник. Музыка. Смех. Танцы. Энергетические ритуалы. Временное ослабление всех внутренних правил. Возможность обменяться частью своей силы, почувствовать чужую энергию, заключить союз или сделку. Но я слишком хорошо знал, что скрывается за красивой обёрткой. В ту ночь чужие тайны стоили дороже кредитов. Любая слабость становилась товаром. Любая эмоция — оружием. Именно тогда рождались самые крепкие союзы... и самые грязные предательства. Если слухи о ней уже начали расползаться по Академии, если хоть кто-то действительно поверил в историю о Змееносце, Ночь Падающих Звёзд могла стать для Эликсии не праздником, а идеально подготовленной ловушкой. Толпа. Эмоции. Огромная концентрация энергии. Достаточно одной искры.

— Возможно, — наконец тихо сказал я, возвращая взгляд к ней. Голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Но ты всё равно не расслабляйся. Не только с Айлой. Вообще ни с кем. Здесь каждый улыбается ровно до того момента, пока не понимает, что может получить от тебя что-то ценнее улыбки. А потом... — я невесело усмехнулся и пожал плечами, — потом вспоминает, что вы вообще-то никогда не были друзьями.

Она ничего не ответила сразу. Только кивнула, будто соглашалась скорее сама с собой, чем со мной, после чего отвернулась к окну. Вечерний смог клубился между корпусами Академии, переливаясь синеватыми отблесками энергетических линий, и почему-то до боли напоминал дым, который поднимался над шахтой пять лет назад. Пальцы снова нашли край рукава. Снова почти бессознательно коснулись змеи, скрытой тканью. Я давно перестал считать, сколько раз за день она делает это движение. Когда нервничает. Когда злится. Когда боится. Особенно когда боится.

Её губы тронула едва заметная усмешка. Не насмешливая. Не дерзкая. Горькая.

— Помнишь, Оли?.. — спросила она неожиданно тихо, не оборачиваясь. Голос стал совсем другим. Исчезла привычная язвительность, исчезла злость, исчезла бравада. Осталась только усталость. — Приют... "Новая Надежда". Ту ночь. Когда небо будто разорвали на куски огненные хвосты. Когда воспитатели носились по этажам и сами плакали от страха. Когда весь корпус трясло так, что с потолка сыпалась штукатурка, а окна светились этим проклятым синим светом... Помнишь? Казалось, будто сам ад решил заглянуть к нам в гости и проверить, кто ещё жив.

У меня перехватило дыхание. Не от её слов. От того, как спокойно она их произнесла. Мысль ударила неожиданно сильно.

Она помнит.

Не обрывки. Не кошмары. Не отдельные картинки. Она действительно помнит.

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак за спиной. Так сильно, что ногти болезненно впились в ладонь. Сердце сделало один тяжёлый удар.

Той ночью я дал обещание. Обещание, которое изменило всю мою жизнь. Но сейчас я вдруг понял куда более страшную вещь. Она помнила всё, что произошло до этого обещания.

А значит... однажды может вспомнить и то, что я поклялся скрывать любой ценой.

— Помню, — выдавил я после долгой паузы. Собственный голос прозвучал чужим — низким, хриплым, будто каждое слово приходилось буквально вытаскивать из горла. Я отвёл взгляд к окну, но видел не вечерний смог Академии, а ту ночь, словно она снова происходила прямо сейчас. — Помню грохот... крики воспитателей... этот проклятый синий свет... Он бил в глаза так, будто кто-то включил сотню сварочных аппаратов одновременно. Казалось, что небо горит. Что весь мир просто разваливается на куски. — Я нервно сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту. — Такое невозможно забыть.

— Да... — тихо ответила она, кивнув, но не отводя от меня взгляда. Её серо-голубые глаза сейчас казались почти прозрачными, холодными, как лёд на зимнем озере, под которым скрывается чёрная вода. Она смотрела так внимательно, будто пыталась рассмотреть не моё лицо, а мысли под ним. — Это помнят все. Любой ребёнок из "Новой Надежды" до сих пор просыпается от этих кошмаров. Но я спрашиваю не про это, Оли. — Она сделала короткую паузу, и я увидел, как пальцы сами собой медленно поднялись к груди, прижимаясь чуть выше сердца. Совсем машинально. Словно тело помнило то, что память пыталась спрятать. — Ты помнишь, что было раньше? До сирен... До того, как воспитатели начали кричать... До того, как мы выбежали во двор? Помнишь, как я проснулась среди ночи?

Она говорила всё тише, но именно эта тихая интонация пугала меня сильнее любого крика.

— Я тогда решила, что снова Алек со своими ублюдками решил надо мной поиздеваться. Думала, опять подложили что-нибудь в кровать... кипяток... раскалённую пластину... что угодно. Помнишь, они ведь постоянно так делали. — Она горько усмехнулась, но улыбка умерла, едва успев появиться. — Но это было другое. Совсем другое. Горело не снаружи. Горело внутри. Так, словно кто-то открывал меня изнутри раскалённой иглой. Под кожей будто вспыхивали десятки крошечных спичек. Одна... потом ещё одна... ещё... ещё... Каждая новая боль была сильнее предыдущей. Я не могла даже закричать. Только хватала воздух, как выброшенная на берег рыба.

Она замолчала всего на секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня в ушах снова зазвенела та ночь.

— Я сорвала с себя пижаму... — почти шёпотом продолжила она. — И увидела это. Светящиеся линии. Не царапины. Не ожоги. Они были слишком ровными. Слишком правильными. Геометрия, которую невозможно нарисовать рукой человека. Будто кто-то взял лазер и выжег прямо под кожей рисунок невидимыми чернилами. Они светились... пульсировали... словно были живыми. А потом я посмотрела на руку... — она акуратно подняла запястье, будто всё ещё видела на нём ту первую вспышку, — ...и она уже была там. Маленькая. Свернувшаяся кольцом. Светящаяся. Такая яркая, что я сначала решила — это настоящее животное. Мне показалось, что она сейчас шевельнётся. Что заползёт выше по руке.

Я молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Потому что каждое её слово попадало точно туда, куда я годами не позволял себе смотреть.

Я видел перед собой маленькую девочку с растрёпанными волосами, босиком бегущую через тёмную спальню приюта. Помнил, как резко распахнулись мои глаза от её судорожного дыхания. Как она трясла меня за плечо, сама дрожа всем телом.

— Оли... проснись... пожалуйста... — шептала тогда десятилетняя Эликсия, задыхаясь от слёз. — Со мной что-то не так...

— Я побежала к тебе, — сказала она уже вслух, возвращая меня обратно в настоящее. Голос её дрогнул. Совсем чуть-чуть. Впервые за весь разговор в нём прозвучала та самая испуганная девочка, которая всё ещё жила где-то глубоко под её бесконечной дерзостью. — Ты спал. Очень крепко. Я схватила тебя за руку... просто хотела показать... доказать, что не схожу с ума. Что действительно горю...

Она медленно посмотрела мне прямо в глаза.

— И знаешь, что произошло дальше?

Я знал.

Господи...

Я слишком хорошо это знал.

— Там, где мои пальцы коснулись твоей кожи... вспыхнули буквы. — Она произнесла это почти беззвучно, будто боялась, что сами стены услышат. — "Л"... и "К". Такие яркие... будто их вырезали из синего неона. Ты вскрикнул. Не от боли. Я это помню. Ты испугался не боли. Ты испугался света.

У меня перехватило дыхание.

На долю секунды комната исчезла. Я снова почувствовал то прикосновение. Её холодные пальцы. И ответ, пришедший откуда-то из глубины моего собственного тела.

Тогда мне казалось, будто под кожу залили жидкое электричество. Не её символы. Не её энергия. Что-то внутри меня само откликнулось на неё. Словно давно спало... и вдруг узнало знакомый голос. Свет побежал по венам, вспыхнул под кожей, складываясь в чужие знаки. Они появились всего на несколько секунд, но я запомнил их навсегда.

Утром всё исчезло. Почти.

На месте светящихся букв кожа стала странной. Перламутровой. Гладкой. Почти прозрачной. Она шелушилась целую неделю, словно после линьки, а потом исчезла без следа.

Без следа для остальных. Но не для меня.

— Утром... — продолжала Эликсия, медленно приближаясь ко мне, — там, где горели эти буквы... кожа стала похожа на чешую. Помнишь? Тонкая. Перламутровая. Почти прозрачная. Потом начала отслаиваться кусочками. Воспитатели сказали, что это ожог. Потом придумали историю про химикаты с соседнего завода. — Она горько усмехнулась и покачала головой. — Только вот рядом никогда не было никакого завода.

Она остановилась совсем рядом. Слишком близко. Я чувствовал тепло её дыхания. Чувствовал запах можжевельника, горьких ягод вишни и того самого едва уловимого вишни.

— Но знаешь, что самое странное? — тихо спросила она. — Я ведь никогда не забывала тот запах после удара астероида. Не дым. Не гарь. Не кровь. Мёд. Такой густой... сладкий... приторный, что начинало тошнить. Он словно въелся мне в лёгкие. И именно после него... между лопаток появился этот разорванный круг. Потом руны за ухом. Потом всё остальное.

Она смотрела на меня так долго, что стало почти физически больно.

— Воспитатели соврали. — Голос её стал твёрже. — Это я давно поняла. Но ты...

Она сделала последний шаг. Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— Ты тоже врёшь, Оливер.

Я не ответил. Не смог.

Она медленно подняла руку. Не чтобы ударить. Только указать. На мою правую кисть, которую я всё это время бессознательно держал за спиной.

— Думаешь, я не замечаю? — спросила она совсем тихо. — Думаешь, я не вижу, как ты рисуешь эти символы? На запотевших окнах автобусов. На грязных витринах. На столах. На песке. Ты делаешь это машинально. Каждый раз одинаково. Потом долго смотришь на них... будто чего-то ждёшь.

Её голос почти сорвался на шёпот.

— Нет...

Не вопрос. Просьба.

— Скажи мне честно...

Она впервые за очень долгое время посмотрела на меня без злости. Без сарказма. Без своей привычной брони. Только с отчаянной надеждой.

— Кто приходил к нам той ночью, Оли?

Она выдержала паузу, от которой у меня болезненно сжалось сердце.

— Кто заставил тебя молчать? Что ты увидел... пока я была без сознания?

Удар ниже пояса. Она замечала то, чего я сам в себе не видел. Мои пальцы, машинально выводящие одни и те же символы на запотевших окнах автобусов, на покрытых пылью капотах старых генераторов, на металлических столах мастерской, пока я ждал окончания диагностики. Мне всегда казалось, что это просто бессмысленная привычка, вроде привычки барабанить пальцами по столу или крутить в руках гайку во время разговора. Но для неё каждая такая мелочь становилась ещё одним кусочком огромной головоломки. Она молчала. Наблюдала. Запоминала. Складывала всё в голове, пока наконец не подошла ко мне сегодня и одним вопросом не разбила всю стену, которую я строил между нами столько лет.

Потому что она была права. Я действительно ждал. Сам не понимал чего. Ответа. Знака. Или его.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Не размытое. Не похожее на сон. Слишком настоящее.

Комната приюта была залита тем самым синим светом, будто кто-то вывернул ночь наизнанку. Остальные дети спали мёртвым, невозможным сном. Даже воспитатели не заходили проверить, почему в окнах полыхает небо. Только я сидел на кровати, не в силах пошевелиться, потому что передо мной стоял человек.

Высокий. В чёрном комбинезоне без единого знака Академии. Без зодиакальных символов. Только на воротнике поблёскивала маленькая нашивка. Перевёрнутое созвездие.

Я так и не смог потом вспомнить его лицо. Каждый раз, когда пытался, память словно расплывалась серым пятном, оставляя только ощущение чужого присутствия. Будто кто-то специально выжег его черты из моей головы. Но голос... голос остался навсегда.

Тихий. Ровный. Страшный именно потому, что в нём не было ни капли угрозы.

— Забудь всё, что видел этой ночью, — сказал он спокойно, присаживаясь перед моей кроватью так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Он говорил почти шёпотом, но каждое слово будто проваливалось мне под кожу. — Забудь девочку. Забудь знаки. Забудь свет. Это единственный способ сохранить ей жизнь. Если начнёшь искать ответы раньше времени... последствия коснутся не только тебя.

Я тогда ничего не понял. Был слишком маленьким. Слишком испуганным. Просто молча кивнул.

Он поднялся так же бесшумно, как появился. Воздух вокруг него дрогнул, словно сама реальность на секунду потеряла форму. Ещё мгновение — и в комнате никого не осталось. Только я. Только грохот за окнами. Только синее небо.

И только тогда я посмотрел на собственную ладонь. Она светилась. Тонкие серебристо-синие линии медленно проступали под кожей, складываясь в символы, которых я никогда раньше не видел. Они не жгли. Не причиняли боли. Наоборот. Казалось, ладонь вспоминает что-то древнее, что давно должно было исчезнуть. Я смотрел на неё, забыв, как дышать, пока свет постепенно не начал угасать. К рассвету кожа снова стала обычной. Символы исчезли, будто их никогда не существовало.

Но ощущение осталось. Ощущение, что в ту ночь я прикоснулся к чему-то настолько древнему и запретному, что сама память отказалась хранить его полностью.

Я резко отступил назад, пока ноги не ударились о край кровати. Металл жалобно скрипнул, но я почти не услышал этого звука. Горло сдавило так сильно, что стало трудно вдохнуть. Передо мной стояла уже не взрослая Эликсия, привыкшая отвечать ударом на удар. Перед глазами снова была десятилетняя девочка в старой растянутой пижаме, дрожащая всем телом от страха, с сияющими линиями под кожей и глазами, полными паники.

Мне хотелось сказать правду. Всю. Без остатка. Схватить её за плечи, встряхнуть и наконец признаться. «Да. Я всё помню. Тебя. Свет. Человека. Его угрозу. Своё обещание. Твои глаза.

Но стоило этим словам почти сорваться с языка, как память снова ударила другим голосом. «Последствия коснутся не только тебя.»

И страх снова победил. Не за меня. За неё. Всегда только за неё.

— Эл... — начал я хрипло, заставляя себя смотреть ей в глаза, хотя хотелось отвернуться. Голос предательски дрогнул уже на первом слове. — Может... мы тогда были детьми. После такого память часто начинает играть с человеком. Достраивает события. Смешивает кошмары с реальностью. Этот свет... эта ночь... мы оба были напуганы.

Я слышал собственную ложь. Она звучала отвратительно. Плоско. Дёшево. Даже я сам себе не верил. Но всё равно продолжал, цепляясь за каждое нелепое оправдание.

— А знаки... может, это действительно была какая-нибудь реакция организма. Радиация. Химия после падения астероида. Или... — я натянуто усмехнулся, отчаянно пытаясь вернуть её привычную язвительность, — может, ты сама их расцарапала во сне. Ты же всегда умела найти неприятности даже там, где их не было...

Она не улыбнулась. Не закатила глаза. Не обозвала меня идиотом. Она просто смотрела. Долго. Молча. И именно это молчание оказалось страшнее любого крика.

В её взгляде не осталось злости. Не осталось раздражения. Даже разочарование куда-то исчезло. Было только тихое, болезненное понимание. Будто она наконец получила ответ, которого боялась сильнее всего.

«Ты мне не доверяешь.»

Она медленно отвернулась. Серёжки тихо звякнули, когда бордовые волосы скользнули по её плечу. Этот едва слышный звук почему-то резанул сильнее любой пощёчины.

— Ладно, Козёл, — произнесла она совершенно спокойно, и именно это спокойствие напугало меня сильнее её крика. Она даже не попыталась скрыть усталость, проступившую в голосе. — Хватит блеять. Если ты сам уже поверил в свою ложь... спорить с тобой бесполезно.

Она медленно опустилась на край кровати, подтянула колени к груди и отвернулась к стене. Серый топ, который ещё полчаса назад казался дерзким, теперь висел на ней тяжёлой тканью. Кожаные шорты больше не выглядели вызывающе. Они стали похожи на остатки брони, которую воин всё ещё носит только потому, что снять её уже нет сил. Она больше ничего не сказала. Только сильнее обхватила себя руками, словно пыталась удержать внутри что-то, что медленно трещало по швам.

Я не двинулся с места. Стоял посреди комнаты и смотрел ей в спину. Туда. Между лопаток. Туда, где под тонкой тканью скрывался разорванный круг из тринадцати звёзд.

И именно тогда я снова почувствовал это. Не увидел. Почувствовал.

Воздух вокруг неё начал медленно густеть. Настолько незаметно, что любой другой человек решил бы, будто ему показалось. Но я ощущал эти изменения слишком давно. Холод поднимался от её спины медленными волнами, будто где-то глубоко внутри открывалась дверь в огромное ледяное пространство. Металлическая кружка на столе покрылась тонкой дымкой, а на поверхности полки начали проступать узоры инея. Лампа под потолком едва заметно замерцала. Где-то в глубине пола прокатилась низкая вибрация — не звук, а ощущение, которое отзывалось прямо в костях.

Её знаки снова просыпались. Но не от ярости. Не от силы. От боли. От предательства. От моей собственной лжи.

Я никогда не говорил ей, что способен чувствовать каждое такое пробуждение. Что всякий раз пространство вокруг неё словно переставало подчиняться привычным законам. Но сейчас, глядя на её неподвижную фигуру, я вдруг понял страшную вещь.

Она тоже это чувствовала. Только иначе.

Для неё это была та самая инструкция по эксплуатации чужого тела, которую кто-то однажды вписал прямо под кожу в ночь падающих звёзд.

А я... Я оставался единственным человеком, который знал часть правды. И с каждой минутой всё яснее понимал, что однажды её уничтожит не сила.

Не Академия. Не Директор.

Её уничтожит моё молчание.

Глава 14

ЭЛИКСИЯ

«Пустота внутри меня — не слабость. Это черная дыра, готовая поглотить их сияющий мирок.»

Комната Оливера пахла металлом, старой пылью, машинным маслом и его дешёвым одеколоном — терпким, древесным, с лёгкой горечью, которая почему-то всегда действовала на меня успокаивающе. За годы этот запах стал почти родным. Он не ассоциировался с роскошью или уютом, но ассоциировался с безопасностью. С тем редким чувством, когда можно хотя бы ненадолго перестать ждать удара в спину.

Я лежала на его узкой кровати, завернувшись в тёмно-серый плед почти по самый подбородок. Матрас был слишком жёстким, подушка пахла стиральным порошком и немного — им самим, но впервые за последние дни это не раздражало. Наоборот. Где-то совсем рядом, всего в нескольких шагах, на старом потёртом кожаном диване дремал Оливер. Даже во сне он выглядел так, будто охранял кого-то. Его широкие плечи медленно поднимались и опускались в такт глубокому дыханию, одна рука свисала с края дивана, длинные пальцы всё ещё были сжаты, словно даже сейчас он был готов в любую секунду вскочить и прикрыть меня собой.

Лунный свет пробивался через узкое окно, расчерчивая комнату серебристыми полосами. Он ложился на металлические полки, на разбросанные инструменты, на детали разобранного дрона, который Оливер обещал починить уже недели две назад, но так и не нашёл времени. На полу валялись ботинки, возле стены стояла штанга с блинами, а на столе громоздились кружки, пустые упаковки энергетиков и какие-то инженерные схемы. Настоящая мужская берлога. Хаотичная. Грубая. Но удивительно живая.

Моя собственная комната сейчас была непригодна для существования. После сегодняшнего приступа ярости мне захотелось сделать хоть что-нибудь красивое, чтобы перестать думать о лабораториях, Протоколе Тринадцать, Директоре и золотых глазах Ксайдера. Я стащила краски у ремонтной бригады и несколько часов подряд покрывала стены рисунками, пока серый бетон не исчез под слоями синего, красного, чёрного и серебристого. Теперь вместо унылых стен там бушевала целая вселенная — космос, змеи, созвездия, трещины, уходящие в бесконечность, человеческие силуэты, растворяющиеся в синем свете. Только вместе с этим комнату заполнил такой едкий запах растворителей, что даже промышленная вентиляция Академии капитулировала. Дышать там было невозможно.

Рисование всегда было моей слабостью.

Наверное, единственной зависимостью, от которой я никогда не хотела избавляться.