Апгрейд Греха Борджиа

Она смотрела на меня так, словно я только что предложил ей Святой Грааль. В сущности, так оно и было. — Мой голос твой, Родриго, — тихо сказала она. — Но если у меня начнут выпадать волосы, я утоплю твои серверы в венецианских каналах. — Справедливо, — улыбнулся я.

Два голоса. Осталось двое. Лорд Вэнс и Волков. С Волковым было проще всего. Я просто перевел на его офшорный кошелек в Монако пять тысяч биткоинов с пометкой «Дивиденды за третий квартал». Его телефон в кармане пиджака тихо вибрировал. Он даже не посмотрел на экран, просто кивнул мне, поднимая свой бокал. Три голоса. Большинство.

Но оставался Лорд Вэнс. Британский аристократ, медиа-барон, человек, который считал, что миром правят не деньги, а «старые связи» и «безупречная репутация». Он презирал меня за то, что я был «выскочкой», чье состояние было сделано на технологиях, а не на наследственных поместьях.

Я подошел к камину, грея руки у огня. — Элистер, мой друг. Ты молчишь. — Я думаю, Родриго, — Вэнс отставил бокал и сцепил пальцы на животе. — Я думаю, что ты опасен. Твоя дочь развращает мозги молодежи своим TikTok. Твой сын шантажирует политиков. А ты сам... ты слишком любишь власть. Если ты станешь Председателем, ты поглотить нас всех. Я не могу отдать тебе свой голос. Принципы, знаешь ли.

Я рассмеялся. Искренне, от души. — Принципы! Элистер, ты восхитителен. Ты говоришь о принципах, сидя в бункере, построенном на деньги от продажи оружия странам третьего мира. Но я уважаю твою приверженность морали. Поэтому я не буду предлагать тебе деньги. Я предложу тебе спасение твоей чести.

Я достал свой личный телефон и открыл защищенное приложение. — Скажи, Элистер, как поживает твоя прекрасная жена, леди Виктория? Та самая, которая является патроном трех благотворительных фондов, пишет колонки о семейных ценностях в The Times и пьет чай только с членами королевской семьи?

Вэнс нахмурился. — Виктория в порядке. А какое тебе до нее дело? — Видишь ли, Элистер, наши алгоритмы анализа больших данных — они такие любопытные. Они замечают паттерны, которые человеческий глаз упускает. Например, то, что леди Виктория каждые две недели летает на частном джете на остров Ибица. Не на твоем джете. На джете некоего... как его... Чада.

Я нажал кнопку, и на огромный экран над камином вывелось видео. Это не был дипфейк. Это было снято скрытой камерой в пентхаусе на Ибице. Леди Виктория, символ британской чопорности и семейных ценностей, в одежде, состоящей из трех кожаных ремней, страстно целовала двадцатидвухлетнего инструктора по серфингу с татуировкой в виде ананаса на ягодице. А затем они вместе прыгали в бассейн, смеясь и обсуждая, как сильно она ненавидит своего «скучного старого мужа Элистера».

В зале повисла тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом. Волков подавился виски и закашлялся. Изабелла прикрыла рот рукой, но в ее глазах плясали искры злорадства. Клаус просто смотрел на экран, словно анализируя биомеханику движений инструктора.

Лорд Вэнс побледнел. Его лицо приобрело цвет старого пергамента. — Это... это подделка, — прохрипел он, но его голос дрожал. — Это ИИ... — Элистер, мы оба знаем, что ИИ еще не научился так идеально имитировать родинку на левой ягодице леди Виктории, — мягко сказал я, убирая телефон. — Это видео сейчас лежит на защищенном сервере. И оно никогда, никогда не попадет в The Sun или, не дай бог, в Twitter. Твоя репутация, твои «принципы», твое место в Палате Лордов — всё это останется нетронутым.

Я подошел к нему и положил руку на его дрожащее плечо. — Более того, VaticaCorp готова выкупить твой убыточный таблоид The Daily Globe по цене, которая в три раза выше рыночной. Мы спасем твой медиа-холдинг от банкротства. А ты... ты просто отдашь мне свой голос и поклянешься, что леди Виктория больше никогда не полетит на Ибицу. Мы отправим Чада работать на алмазную шахту в Сибирь. Бесплатно.

Вэнс смотрел на меня. В его глазах я видел, как рушится его аристократический мир, его вера в превосходство голубой крови над новыми деньгами. Он понимал, что проиграл. Не в честном бою, а потому что я играл не по правилам джентльменов, а по правилам хищников.

— Ты дьявол, Борджиа, — прошептал он. — Нет, Элистер, — я улыбнулся, отходя от него. — Я просто хороший менеджер по работе с кризисными ситуациями.

Я вернулся в центр зала и поднял бокал. — Господа. И дама. Кажется, у нас консенсус.

Один за другим они кивнули. Неохотно, с ненавистью, с жадностью, со страхом. Но они кивнули.

В 1492 году Родриго Борджиа стал Папой Александром VI, потому что он был единственным, кто смог объединить разрозненные интересы кардиналов, предложив им именно то, чего они желали больше всего: власть, деньги и безопасность. Я только что сделал то же самое. Только вместо мулов с серебром я использовал смарт-контракты, генную терапию и компромат из облачных хранилищ.

— За Синдикат, — произнес я, и мой голос гулко разнесся по сводчатому залу. — За стабильность. За будущее.

Мы выпили. Виски был великолепен.

Я подошел к панорамному экрану, который транслировал вид с камер наружного наблюдения. Метель на улице усилилась. Снег хлестал по броне-стеклу, пытаясь пробиться внутрь, к теплу и свету. Но он не мог. Этот бункер был неприступен.

Я стал Председателем Глобального Синдиката. Теперь в моих руках были не только медиа, фарма и биохакинг VaticaCorp. Теперь я контролировал логистику, энергетику, тяжелую промышленность и мировые новости. Я стал невидимым императором планеты.

Мой телефон тихо пиликнул. Сообщение от Чезаре. «Поздравляю с коронацией, Папа. Надеюсь, ты не забыл, что у нас все еще есть проблема с аудитором из SEC. Он не смотрит телевизор, не читает твои газеты и ему плевать на литий. Он просто смотрит в свои таблицы».

Я усмехнулся, пряча телефон в карман. Ну что ж. У каждого Папы есть свой Савонарола. Монах в грубой рясе, который стоит на площади и кричит, что мир погряз в грехе. В пятнадцатом веке моего Савонаролу просто сожгли на костре, а пепел развеяли над Тибром.

Посмотрим, как современный инквизитор из SEC отреагирует на костер из алгоритмов и отмены в соцсетях.

— Микелотто, — сказал я в пустоту зала, зная, что мой помощник слышит меня через жучок в моем воротнике. — Готовь борт. Мы летим в Нью-Йорк. Пора навестить наших американских друзей и показать им, кто теперь держит в руках ключи от рая.

Я вышел из «Сикстинской капеллы», оставляя за спиной четырех самых могущественных людей в мире, которые теперь были моими верными вассалами.

Быть Борджиа — это не профессия. Это состояние души. И, черт возьми, моя душа чувствовала себя просто превосходно.

Глава 7. Медовый месяц в аду (или Как оптимизировать мужа через вторичный рынок акций) POV: Лукреция

Люди, которые никогда не были на Мальдивах, считают их раем на земле. Люди, которые были там, но останавливались в обычных отелях, считают их дорогим курортом. И только те, кто снимает приватный остров за восемьдесят тысяч долларов в сутки, знают правду: Мальдивы — это красиво декорированная комната ожидания перед климатическим апокалипсисом.

Я лежала на шезлонге из переработанного океанического пластика (который, по иронии судьбы, стоил дороже, чем мебель из красного дерева) и смотрела на воду. Она была такого неестественно-бирюзового цвета, что казалась отрендеренной в графическом редакторе. Воздух пах лемонграссом, дорогим солнцезащитным кремом Augustinus Bader и легким оттенком моего собственного раздражения.

— Лулу, ты не могла бы немного сдвинуться влево? Ты перекрываешь солнечную панель.

Я медленно, с грацией кобры, готовой к броску, опустила свои очки Celine на кончик носа и посмотрела на своего мужа.

Джованни Сфорца, основатель GreenBite, теперь уже мой законный супруг и человек, чье лицо сейчас было сосредоточенно нахмурено, стоял по колено в кристально чистой воде лагуны. На нем были шорты из органической конопли и майка с надписью «Save the Bees». В руках он держал водонепроницаемый планшет и какой-то датчик, который он, судя по всему, только что оторвал от крыши нашей виллы.

— Джованни, милый, — мой голос звучал мягко, как шелк, скользящий по лезвию бритвы. — Я не перекрываю солнечную панель. Я загораю. Это называется синтез витамина D. Это полезно для иммунитета. — Лулу, это не просто панель, это биометический фотоэлемент, который питает систему опреснения воды для нашего душа! — возмутился он, выбираясь на белоснежный песок и стряхивая с ног капли. — И ее алгоритм сейчас сбоит из-за тени. Если мы не оптимизируем угол наклона, наш углеродный след за сегодня увеличится на целых 0,04 килограмма! Ты представляешь, сколько пчел из-за этого умрет?!

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вдохнула аромат океана. Выдохнула желание нанять снайпера.

Когда папа предложил мне выйти замуж за Сфорцу, он назвал это «стратегическим слиянием активов». GreenBite была гениальной платформой. Джованни написал код, который с помощью нейросетей предсказывал спрос на фермерские продукты и выстраивал логистику так, что ни один помидор не пропадал зря. Это была идеальная машина для генерации денег и, что важнее, идеальная ширма для отмывания... кхм, «оптимизации» финансовых потоков VaticaCorp.

Папа думал, что Джованни — гений. И технически он был прав. Джованни был гениальным программистом. Но в жизни он был абсолютным, неисправимым идиотом.

Он искренне верил, что бизнес должен спасать мир. Он отказывался использовать пластик, даже если это удешевляло доставку в три раза. Он платил своим курьерам зарплату выше рыночной, потому что «они — часть нашей экосистемы». Он был золотистым ретривером, который умел писать на Python. А золотистые ретриверы не должны управлять компаниями с оценкой в полмиллиарда долларов. Их место — на коврике у камина, пока настоящие хищники делят мясо.

— Джованни, солнышко, — я села, поправляя лямку своего бикини, которое было сшито из паутины и моих слез (по крайней мере, так утверждал дизайнер). — Иди сюда. Ты весь мокрый. И ты портишь мне свет для сторис.

Он подошел, вытирая лицо полотенцем из бамбукового волокна, и сел рядом. От него пахло солью и наивностью. — Прости, Лулу. Я просто... я переживаю за планету. Ты видела новости? Ледники тают. — Я видела, милый, — я положила ладонь на его горячее плечо. — Но ледники тают уже тысячи лет. А вот мой охват в Instagram упадет, если я не выложу это фото до заката. Улыбнись.

Он послушно натянул улыбку, и я сделала серию снимков. В кадре мы выглядели как идеальная пара: богиня эко-лайфстайла и ее преданный, слегка нелепый муж-визионер. Хэштег #LoveAndSustainability залетит в тренды через час.

Но пока Джованни пошел обратно в виллу, чтобы «перепрошить роутер, чтобы он не излучал вредные 5G-волны во время нашего сна», я достала свой защищенный ноутбук, замаскированный под тонкую папку для эскизов.

Мне нужно было подумать.

Брак — это контракт. Но в корпоративном мире любой контракт можно пересмотреть, если у тебя есть контрольный пакет. Проблема была в том, что у Джованни было 51% акций GreenBite. Остальные 49% были размазаны между тремя венчурными фондами и его бывшим соседом по комнате в колледже, Марко, который сейчас работал в СТО.

Я не могла просто отобрать у мужа компанию. Это было бы... вульгарно. Это вызвало бы скандал, папа был бы недоволен, а мой образ «святой невинности» дал бы трещину. Нет, Лулу Борджиа не отнимает. Лулу Борджиа спасает.

Я открыла терминал и набрала сообщение своему «личному астрологу» (на самом деле это была Ракель, лучший M&A юрист на Кипре, которая просто умела составлять гороскопы для офшорных схем).

«Ракель, привет. Ретроградный Меркурий сильно влияет на мой третий дом финансов. Мне нужно очистить карму. Найди мне всех миноритариев GreenBite, которые устали от Джованни. Особенно Марко. Предложи им выкупить их доли через трастовый фонд 'Holy Glow' на Белизе. Премия к рынку — 20%. Сделка должна закрыться до того, как мы вернемся в Рим».

Ответ пришел через секунду: «Лулу, Марко давно хочет выйти. Джованни заблокировал выплату дивидендов, сказав, что 'деньги — это социальный конструкт, лучше посадим мангровые деревья'. Марко ненавидит мангровые деревья. Он возьмет деньги. Но венчурные фонды не продадут. Они верят в IPO».

Я усмехнулась, отпивая глоток кокосовой воды, поданной в скорлупе. Венчурные фонды. Они верят в IPO, потому что Джованни пообещал им рост в десять иксов. Но они не знают того, что знаю я. Они не знают, что Джованни тайно разрабатывает функцию, которая будет автоматически блокировать заказы от пользователей, чей углеродный след превышает норму. Он собирается внедрить «эко-бан» для богатых клиентов. Когда он анонсирует это на следующей конференции, акции рухнут на девяносто процентов за одну секунду.

Я не просто готовила рейдерский захват. Я готовила эвакуацию пассажиров с тонущего корабля, попутно скупая их спасательные жилеты за копейки.

Дверь виллы открылась, и на террасу вышел Джованни. Он выглядел гордым и умиротворенным. — Готово! — объявил он, падая на шезлонг рядом. — Я перенастроил нейросеть роутера. Теперь он отключает интернет, если мы сидим в сети больше двух часов подряд. Цифровой детокс, Лулу! Мы будем больше общаться!

Я посмотрела на него. На его искреннее, счастливое лицо. В пятнадцатом веке моя тезка, Лукреция, возможно, и подсыпала яд своим мужьям, потому что они были жестокими тиранами или инцестуозными маньяками. Мой муж был просто душнилой. Разве это не хуже? Отравить человека, который мешает тебе смотреть TikTok после двух часов дня — это, пожалуй, самая морально оправданная вещь, которую я могу сделать.

— Ты такой умный, Gio, — промурлыкала я, придвигаясь ближе и кладя голову ему на плечо. — Но знаешь, меня волнует Марко. — Марко? — Джованни нахмурился. — А что с ним? — Он написал мне сегодня утром. Он выглядит таким... истощенным. Он сказал, что ты отказался подписывать документы на раунд Б, и теперь у него нет денег на лечение его... э-э-э... редкой аллергии на глютен.

Джованни закатил глаза. — Марко просто драматизирует! Аллергия на глютен — это плацебо-эффект, вызванный стрессом от капиталистической гонки! Я предложил ему медитировать и есть пророщенную пшеницу. Но он хочет, чтобы мы взяли деньги у того токсичного фонда из Кремниевой долины. Они инвестируют в компании, которые производят пластиковые трубочки, Лулу! Я не могу пустить их в наш кап-тейбл (cap table). Это испортит нашу ауру!

— Конечно, милый. Твоя аура важнее, — я погладила его по руке, чувствуя, как внутри меня холодеет от восторга. — Но, может быть, будет лучше, если ты просто отпустишь Марко? Пусть он продаст свои 15% и уйдет. Тебе не нужны рядом люди, которые не разделяют твою философию. Это токсичная привязанность.

Джованни задумался. Он смотрел на океан, где в этот момент проплывала морская черепаха. — Знаешь... ты права, — медленно сказал он. — Если его вибрации не совпадают с нашими, он тянет компанию вниз. Я дам ему разрешение на продажу его доли. Но кому? Никто из наших инвесторов не захочет покупать миноритарный пакет без права вето.

— О, предоставь это мне, — я легко махнула рукой, словно отгоняя муху. — У меня есть подруга, она ведет блог про осознанное материнство. У нее есть небольшой эко-фонд. Они с радостью выкупят долю Марко, просто чтобы поддержать тебя. Я с ней поговорю. Тебе даже не придется встречаться с нотариусом. Я все оформлю через свою доверенность, помнишь, ты подписал ее перед свадьбой, чтобы я могла управлять твоими счетами, пока ты на ретрите?

Джованни улыбнулся и поцеловал меня в макушку. — Ты мой ангел-хранитель, Лулу. Что бы я без тебя делал? Запутался бы в этих бумагах.

— Ты бы спасал мир, милый, — ответила я, закрывая глаза. — А я просто буду держать твой мир в порядке.

Я мысленно поставила галочку. 15% уйдут моему трасту на Белизе сегодня вечером. Завтра я «случайно» узнаю, что один из венчурных фондов, владеющий 20%, находится под расследованием SEC за отмывание денег (спасибо Чезаре, который любезно слил им эту улику). В панике они начнут сливать активы, и мой кипрский офшор скупит их долю за бесценок.

К тому моменту, как мы вернемся в Рим, у меня будет 35% акций. Это блокирующий пакет. Джованни не сможет принять ни одного решения без моего согласия. А когда он все-таки анонсирует свою идиотскую функцию «эко-бана» и акции рухнут, я проведу экстренное собрание акционеров, обвиню его в некомпетентности и размытии его доли до нуля через дополнительную эмиссию.

Это было так красиво. Так элегантно. Никакого яда в вине. Никаких кинжалов в темных переулках. Только безупречный корпоративный закон, немного психологического давления и сила сложного процента.

— Лулу, — прервал мои мысли Джованни. — А давай сегодня вечером не будем ужинать в ресторане? Давай попросим шеф-повара приготовить нам сырую водоросль с лимонным соком? Это так аутентично.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Водоросль. На Мальдивах. Где подают лобстеров с трюфелем.

— Идеальная идея, любимый, — сказала я, и моя улыбка была такой ослепительной, что могла бы растопить те самые ледники, о которых он так переживал. — Сырая водоросль. Это именно то, чего требует моя душа.

Я потянулась к своему планшету, чтобы отправить Ракель последнее сообщение: «Ускорь процесс. И добавь в контракт с Марко пункт о неконкуренции. И еще... закажи мне лобстера. Тайно. Пусть принесут в спальню, когда он уснет после своей водоросли».

Солнце начало садиться, окрашивая небо в ядовито-розовые и фиолетовые тона. Океан потемнел, становясь похожим на черное стекло. Где-то вдалеке заиграла ненавязчивая лаунж-музыка.

Я обняла своего мужа, чувствуя, как его сердце ровно бьется в груди. Он был счастлив. Он чувствовал себя в безопасности. Он думал, что мы строим империю добра.

И мы действительно ее строили. Просто он не знал, что в моей империи добра для него зарезервировано место почетного экспоната в музее корпоративных ошибок.

Быть Борджиа — это не значит быть злодеем. Это значит быть единственным человеком в комнате, кто умеет читать мелкий шрифт в контрактах с дьяволом. И, черт возьми, какой же у меня был красивый почерк.

Глава 8. Война с хедж-фондами (или Как убить динозавра с помощью Excel-таблицы) POV: Чезаре

Офис «Управления рисками» VaticaCorp никогда не спит. Он просто переходит в режим хищного бодрствования.

Я вышел из лифта на сорок втором этаже ровно в 8:47 утра. В воздухе витал запах озона от серверов, свежезаваренного эспрессо и того специфического аромата, который возникает, когда двадцать высокооплачиваемых аналитиков одновременно понимают, что сегодня они будут разрушать чью-то жизнь.

Мой отдел не выглядел как типичный опен-спейс модного стартапа. Здесь не было пуфиков, настольного тенниса или стены с мотивационными постерами. Здесь были ряды столов с мониторами в четыре штуки на каждого, эргономичные кресла Herman Miller и тишина, нарушаемая только стуком механических клавиатур Cherry MX Blue. Мои аналитики не кричали в телефонные трубки, как трейдеры с Уолл-стрит в фильмах восьмидесятых. Они молча смотрели на графики, пили матчу и нажимали кнопки, которые стоили кому-то миллионов.

Я прошел по коридору, кивая своим «эльфам».

— Доброе утро, синьор Борджиа, — прошептала Донателла, не отрывая взгляда от своего монитора, на котором каскадом падали цифры котировок. На ней была черная худи с надписью «rm -rf /» и пирсинг в носу, который, я подозревал, был на самом деле USB-флешкой с украденными паролями. — Статус по Орсини? — спросил я, останавливаясь у ее стола. — Фонд Orsini Capital потерял еще двенадцать процентов за ночь, — она щелкнула жвачкой со вкусом арбуза. — Их алгоритм высокочастотного трейдинга сошел с ума. Покупает на максимумах, продает на минимумах. Лоренцо Орсини уже три раза звонил в техподдержку своей торговой платформы, но мы... э-э-э... оптимизировали их тикеты в спам.

Я усмехнулся. В пятнадцатом веке Чезаре Борджиа осаждал замки Орсини с помощью пушек и наемников. Это было громко, кроваво и требовало месяцев подготовки. Сегодняшняя осада была куда элегантнее. Мы не штурмовали их крепость. Мы просто незаметно переписали код в их крепостной стене, и она начала рушиться изнутри.

Я прошел в свой кабинет — стеклянный куб посреди опен-спейса, который по нажатию кнопки становился матовым. Сел в кресло, достал планшет и открыл досье на семейство Орсини.

Лоренцо Орсини. Шестьдесят два года. Глава хедж-фонда Orsini Capital с активами под управлением в восемь миллиардов евро. Человек, который начинал в девяностых с торговли облигациями и построил империю на интуиции, связях и старом добром инсайде. Он был динозавром. Он верил, что рынок — это казино, где выигрывает тот, у кого длиннее стол и толще связи с регуляторами.

Он не понимал, что рынок больше не казино. Рынок — это алгоритм. А алгоритмы не уважают старые связи. Они уважают только данные.

Я нажал кнопку интеркома. — Марко, зайди ко мне. И принеси папку «Казино».

Через минуту в дверь постучали, и вошел Марко — мой главный специалист по «альтернативным расследованиям». Ему было двадцать восемь, он носил костюмы, которые выглядели на нем как чужая одежда, и имел лицо человека, который в детстве слишком много играл в шахматы и забыл, как улыбаться.

— Доброе утро, синьор Борджиа, — он положил на мой стол тонкую папку из крафтовой бумаги. — Всё готово. Мы собирали это полгода.

Я открыл папку. Внутри были фотографии, выписки из банков, распечатки переписок и графики, которые выглядели как паутинка из красных нитей на доске детектива в плохом сериале.

— Итак, — я откинулся в кресле, — напомни мне, что у нас есть на Лоренцо.

Марко поправил очки и начал докладывать монотонным голосом, который идеально подходил для зачитывания приговоров:

— Первое. Сеть подпольных казино. Орсини через подставные компании владеет тремя нелегальными игорными заведениями в Восточной Европе. Одно в Будапеште, два в Белграде. Они используют криптовалюту для обналичивания выигрышей. Мы отследили поток через миксер Tornado Cash.

Я кивнул. Это была классика. Старые мафиози всегда думали, что если они используют биткоин, то они хакеры. Они не понимали, что блокчейн — это публичный реестр. Это как вести дневник преступлений и выкладывать его на главной площади.

— Второе. Инсайд. У Лоренцо есть человек в Европейском Центробанке, который сливает ему информацию о процентных ставках за три дня до объявления. Мы перехватили их переписку в Signal. Они используют кодовые слова: «погода в Брюсселе» означает повышение ставки, «дождь во Франкфурте» — понижение.

— Как мило, — усмехнулся я. — Они думают, что если говорят о погоде, то их не поймут. Какие наивные.

— Третье. И самое вкусное, — Марко достал из папки фотографию. На ней был запечатлен молодой человек лет двадцати пяти, с идеальной укладкой и взглядом человека, который знает цену всему и ценность ничего. — Это Алессандро Орсини. Сын Лоренцо. Наследник империи. И, судя по всему, полный дегенерат.

Я взял фотографию и рассмотрел её поближе. — Что он натворил?

— Всё, — просто ответил Марко. — Алессандро управляет крипто-фондом семьи. И последние полгода он активно шортит акции компаний, которые... скажем так, скоро получат плохие новости. Проблема в том, что плохие новости приходят через два дня после того, как он открывает короткую позицию.

Я приподнял бровь. — Инсайд?

— Хуже. Манипуляция рынком через Twitter. Алессандро ведет анонимный аккаунт под ником @CryptoCesare (ирония, он даже не знает, что это ваше имя, синьор). Он пишет посты о том, что у какой-нибудь компании проблемы с аудитом или что её CEO замечен в скандале. Акции падают. Он закрывает шорт с прибылью. Потом оказывается, что всё это фейк. Но к тому времени он уже заработал.

Я рассмеялся. Искренне, от души. — Он использует мой ник? Это восхитительно. Это почти комплимент. Но, к сожалению, комплименты в нашем мире стоят дорого.

Я закрыл папку и посмотрел на Марко. — План такой. Мы не будем сливать всё сразу. Это будет слишком грубо. Мы будем дозировать информацию, как сомелье разливает дорогое вино. Сначала — казино. Пусть журналисты из Financial Times получат анонимный конверт с фотографиями и выписками. Заголовок: «Семья Орсини: от хедж-фондов к подпольным рулеткам». Это подорвет доверие институциональных инвесторов.

Марко кивнул, делая пометки в своем планшете.

— Через три дня, когда их акции упадут на пятнадцать процентов, мы сливаем информацию про инсайд в ЕЦБ. Но не всей переписки. Только одного сообщения. Того, где Лоренцо пишет: «Если завтра будет дождь во Франкфурте, покупай путы на DAX». Это прямое доказательство. SEC и европейские регуляторы начнут расследование. Их счета заморозят.