Апгрейд Греха Борджиа

— Я вызову скорую! Скажу, что ему стало плохо! — И когда токсикология покажет коктейль из кокаина, МДМА и твоего фирменного синего сиропа, а патологоанатом найдет у него в затылке крошечную гематому от удара тупым предметом, например, твоим Rolex, ты сядешь в итальянскую тюрьму, где мыло не входит в стоимость проживания, — отрезает Чезаре.

Я сглатываю. В горле сухо. — Чезаре... Папа меня убьет. — Папа тебя не убьет, Джей. Папа тебя монетизирует, если это будет выгодно. Но до этого тебе нужно выжить.

В трубке слышится звук печатаемой клавиатуры. — Микелотто уже вылетел из Рима на вертолете. Он будет у тебя через час. До его приезда ты будешь сидеть на диване и пить воду. Не алкоголь. Воду. И если кто-то из гостей начнет ломиться в дверь VIP-зоны, ты скажешь, что там уединился Илон Маск и медитирует.

— Илон Маск на моей яхте? Они не поверят! — Они поверят во что угодно, если ты пообещаешь им раздать бесплатные токены его новой нейросети, — фыркает Чезаре. — Сиди тихо, Джей. И помни: ты ничего не видел. Ты был наверху, танцевал. Ты вообще не спускался вниз. Понял?

— Понял, — шепчу я, глядя на безжизненное лицо Пьетро, которое теперь, в свете голубой подсветки, выглядит почти умиротворенным. — Умница. И Джей? — Да? — В следующий раз, когда захочешь купить «Грустных Обезьян», просто сожги деньги. Это будет экологичнее и дешевле для семьи.

Связь обрывается.

Я сижу на белом кожаном диване, обхватив колени руками. Сверху глухо бум-бум-бумкает бас-хаус. Триста человек веселятся, пьют мое шампанское и мечтают стать миллионерами.

А я сижу в трех метрах от трупа наследника самой опасной семьи в Италии и понимаю, что моя жизнь, какой я ее знал, только что закончилась.

Я достаю телефон и открываю приложение крипто-биржи. График «Грустных Обезьян» рухнул еще на двадцать процентов.

— Ну, по крайней мере, — бормочу я себе под нос, глядя на мертвого Пьетро, — этот парень больше никогда не потеряет деньги на NFT.

Я откидываюсь на спинку дивана и жду вертолет. Вайб окончательно испорчен.

Глава 5. Клининг и компромат (или Как упаковать труп в контейнер для белых трюфелей) POV: Чезаре

Четыре часа семнадцать минут утра. Рим спит, укутанный в туман, стекающий с холмов, но серверы не спят никогда. Серверы — это нервная система современного мира, и прямо сейчас я чувствовал, как у нее начинается мигрень.

Я сидел в своем кабинете на сорок втором этаже VaticaCorp. Стеклянные стены были переведены в режим максимальной матовости. В комнате пахло озоном от работающих очистителей воздуха и легким ароматом моего эспрессо, который уже успел остыть. На мне была моя любимая черная водолазка из шерсти мериноса. Она ощущалась на теле как вторая кожа, или, точнее, как кольчуга, которая защищает от хаоса внешнего мира.

Передо мной, на стене, которая в дневное время служила экраном для презентаций квартальных отчетов, сейчас транслировалась прямая связь с Ибицей. Качество картинки было безупречным — 8K, без задержек, спутниковый канал, за который мы платили больше, чем за содержание небольшой европейской армии.

На экране Микелотто, незаменимый глава службы безопасности, стоял в VIP-зоне яхты «Святая Мария». Он был одет в белый костюм химзащиты, поверх которого был надет фартук с логотипом элитного кейтерингового агентства. Выглядело это так, будто он собирался разделывать тунца на шоу у Гордона Рамзи, но с легким налетом постапокалипсиса.

— Микелотто, — сказал я в микрофон, встроенный в мой стол. Мой голос звучал ровно, без единой нотки паники. Паника — это для тех, у кого нет отдела логистики. — Статус.

— Объект упакован, синьор Чезаре, — бесстрастно ответил Микелотто. Его голос доносился через защищенный канал, слегка искаженный помехами. — Вес объекта — восемьдесят два килограмма. Температура воды в бассейне была тридцать градусов, что ускорило окоченение, но мы компенсировали это жидким азотом.

Камера повернулась, и я увидел, как два парня в таких же белых костюмах загружают длинный, герметичный термоконтейнер из матового алюминия на грузовую тележку. На боку контейнера красовалась элегантная надпись: «Свежий урожай. Белые трюфели из Альбы. Требует температуры +2°C. Не кантовать».

— Отлично, — кивнул я, делая пометку в своем планшете. — Убедись, что таможенник в порту получил свой «подарок». — Синьор, таможенник получил два билета на финал Лиги Чемпионов и ключи от новенького Porsche Taycan. Он лично поставит штамп «Санитарный контроль пройден» и даже не посмотрит в сторону контейнера. Груз будет погружен на частный борт, который вылетает в Цюрих через час. — В Цюрих? — я приподнял бровь. — Я думал, мы отправим его в «медицинский исследовательский центр» в Женеве. — Центр переполнен, синьор. Слишком много крипто-миллионеров в последнее время решают заморозить свои головы. Пришлось перенаправить груз на нашу частную виллу в Альпах. Там есть отличный подвал. А наш шеф-повар как раз искал, куда деть старые запасы вина.

Я усмехнулся. В пятнадцатом веке мой предок Чезаре Борджиа просто сбрасывал тела неугодных в Тибр, привязав к ногам камни. Романтично, но неэкологично. Рыба начинала мутировать, а вонь от разложения портила вечера римской знати на набережной. Сегодняшнее «утилизование» — это высший пилотаж цепочки поставок менеджмента. Труп — это просто проблемный актив, который нужно переместить из колонки «Убытки» в колонку «Замороженные активы».

— Выгружайте его на виллу и положите в морозильную камеру для дичи, — распорядился я. — Пусть полежит там, пока я не придумаю, как элегантно сообщить дону Колонна, что его сын решил уйти в цифровой детокс и уехал в тибетский монастырь без связи.

— Будет сделано, синьор. А что делать с водой в бассейне? — Слейте воду. Замените фильтры. Залейте новый бассейн и бросьте туда пару бутылок моего любимого шампанского. Пусть гости думают, что это часть перформанса. И, Микелотто? — Да, синьор? — Скажи Джею, чтобы он прекратил ныть и пошел умыться. Если он напишет хоть один твит о «плохом вайбе», я лично отключу ему Wi-Fi на месяц.

Связь прервалась. Экран погас, снова превратившись в безупречно чистую стеклянную панель.

Я откинулся в кресле и потер переносицу. Физическая проблема была решена. Тело Пьетро Колонна уже летело над Альпами в контейнере для трюфелей. Но в современном мире физика — это только верхушка айсберга. Настоящая война ведется в цифре. И прямо сейчас мой второй монитор начал мигать красным.

Это был сигнал от Донателлы, моего главного кибер-инквизитора.

Я нажал кнопку интеркома. — Докладывай, Донни. Только без драмы, у меня и так пульс девяносто. — Босс, у нас проблема в юридической плоскости, — ее голос звучал бодро, несмотря на то, что на улице была ночь. Донателла, похоже, вообще не спала, питаясь исключительно энергетиками и чужими секретами. — Магистрат Ринальди. Тот самый, из антимафиозного управления. Я поморщился. Антонио Ринальди. Человек-напоминание о том, что в Италии еще остались люди, которые верят в закон больше, чем в здравый смысл. Он носил дешевые костюмы, ел пасту с томатной пастой из супермаркета и ненавидел семью Борджиа лютой, иррациональной ненавистью. — Что он хочет? — Его алгоритмы мониторинга засекли, что телефон Пьетро Колонна пинговал вышку рядом с мариной Ибицы ровно в то время, когда ваша яхта была там. А потом телефон ушел в оффлайн. Ринальди только что запросил у суда ордер на немедленный обыск яхты «Святая Мария» и арест Хуана Борджиа по подозрению в похищении человека. Судья подписывает ордер через двадцать минут.

Я закрыл глаза. Двадцать минут. Если итальянская финансовая гвардия вломится на яхту, они не найдут тело. Но они найдут Джея в состоянии аффекта, горы кокаина, нелегальные ставки на крикет и, возможно, пару несовершеннолетних моделей, которых Джей, в силу своей вечной молодости души, пригласил на борт. Этого будет достаточно, чтобы отправить брата в тюрьму строгого режима лет на десять.

— Донни, можешь взломать судью? — Судья использует бумажные бланки и печатает на машинке Olivetti 1982 года, босс. Он аналоговый динозавр. Его не взломать. — Проклятье. Ладно. Где сейчас Ринальди? — Он выехал из дома. Едет в прокуратуру, чтобы забрать подписанный ордер и передать его карабинерам. — Перехвати его, — холодно сказал я. — Не физически. Информационно. Пригласи его на «экстренный брифинг по поводу утечки данных в его ведомстве». Скажи, что это вопрос национальной безопасности. Завези его на наш логистический хаб на окраине Рима. Тот самый, где мы храним бумажные архивы. — Босс, там сейчас работает только ночная смена клининга и охрана. — Тем лучше. Атмосфера должна быть соответствующей. Я выезжаю.

Логистический хаб VaticaCorp на окраине Рима — это огромное, бетонное сооружение, которое снаружи выглядит как обычный склад. Но внутри это стерильное пространство, где хранятся тонны бумажных документов, жесткие диски и серверы, которые по каким-то причинам нельзя держать в облаке. Здесь пахнет фреоном, хлоркой и пылью, которая никогда не оседает.

Я вошел в переговорную комнату, которая на самом деле была просто стеклянным кубом посреди огромного, пустого ангара с рядами стеллажей, уходящими в темноту. Освещение было холодным, люминесцентным, от него у любого нормального человека начиналась легкая депрессия.

Двери открылись, и двое моих людей в черных костюмах ввели Антонио Ринальди.

Магистрат выглядел именно так, как я его себе представлял. Мешковатый серый пиджак, рубашка с воротником, который помнил еще папу Иоанна Павла II, и лицо человека, который каждое утро смотрит в зеркало и видит там единственного рыцаря в этом прогнившем мире.

Увидев меня, он остановился. Его глаза сузились. — Борджиа. Что это за цирк? Мои люди сказали, что произошла утечка в базах Интерпола. — Добрый вечер, магистрат Ринальди, — я встал, застегивая пиджак, и указал на стул напротив. — Присаживайтесь. Никакой утечки нет. Это был предлог, чтобы вытащить вас из машины. Кофе? У нас есть растворимый. Я знаю, что вы не пьете ничего, что стоит дороже двух евро за пачку.

Ринальди не сел. Он сжал кулаки. — Вы похитили меня. Это препятствование правосудию. А через час мои карабинеры арестуют вашего брата-наркомана на Ибице за убийство Пьетро Колонна. Я знаю, что вы замешаны в этом, Чезаре. Вы всегда убираете за ним грязь. Я вздохнул. Какие же они все предсказуемые. — Антонио, пожалуйста. Никакого убийства не было. Пьетро Колонна жив, здоров и сейчас находится в глубоком духовном поиске. А мой брат просто страдает от легкой формы сезонной аллергии на ответственность.

Я достал из кармана тонкий планшет и положил его на стол экраном вниз. — Но давайте не будем о моих родственниках. Давайте поговорим о вас. О вашем духовном поиске, Антонио.

Ринальди нахмурился. — О чем вы, черт возьми, говорите? — Видите ли, магистрат, — я начал медленно обходить стол, мои шаги гулко отдавались в пустом ангаре. — В пятнадцатом веке, если бы какой-нибудь инквизитор начал копать под мою семью, мой прадед просто пригласил бы его на ужин. И в его бокале с вином оказался бы свинец. Или мышьяк. Грубо, кроваво, но эффективно.

Я остановился за его спиной. Ринальди напрягся, но не обернулся. — Но мы живем в цивилизованном мире, Антонио. Мы не убиваем людей. Мы убиваем их репутацию. Мы убиваем их цифровую личность. Мы делаем так, что человек продолжает дышать, ходить на работу и даже получать зарплату, но для общества он перестает существовать. Он становится парией.

Я наклонился к его уху. От него пахло дешевым мылом и праведным гневом. — Вы такой принципиальный, Антонио. Борец с мафией. Аскет. Но каждый аскет имеет свою тайную келью, где он грешит. И ваша келья находится не в церкви.

Я вернулся на свое место и перевернул планшет. Экран загорелся.

На видео, снятом в высоком разрешении, был запечатлен сам Антонио Ринальди. Но не в своем сером пиджаке. Он был одет в облегающий латексный костюм горничной из французского кино. На голове у него был кружевной чепчик. Он стоял на коленях в роскошном номере отеля и с невероятным энтузиазмом мыл пол, пока какая-то доминантная женщина в кожаном корсете похлопывала его стеком по плечам и называла «грязной маленькой посудомойкой».

Ринальди побледнел так, что его лицо стало цвета моего офисного мрамора. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. — Это... это дипфейк, — прохрипел он. — Это монтаж. Вы не посмеете... — Антонио, — я улыбнулся, и моя улыбка была такой же теплой, как жидкий азот. — Наша нейросеть не рисует лица. Она просто анализирует ваши поисковые запросы, ваши покупки в секс-шопах по подставным картам и геолокацию вашего телефона по вторникам и четвергам. А потом мы просто отправляем эту информацию нашей подруге, мадам Жоржетт, владелице элитного БДСМ-салона в Милане. И она, в обмен на отсутствие налоговых проверок, любезно предоставляет нам записи с камер в своих VIP-комнатах.

Я постучал пальцем по экрану. — Это не дипфейк. Это вы. И вы были просто восхитительны в роли горничной. Особенно, когда вас попросили вылизать пол.

Ринальди тяжело дышал. Его праведный гнев испарился, оставив после себя липкий, животный страх. Страх человека, который понимает, что его социальная жизнь сейчас будет уничтожена одним нажатием кнопки «Опубликовать».

— Что... что вам нужно? — его голос дрожал. — Ничего, Антонио. Абсолютно ничего, — я развел руками. — Я просто хочу, чтобы вы поняли: мир не черно-белый. В нем нет святых и грешников. В нем есть только те, кто контролирует нарратив, и те, кто становится мемом в TikTok.

Я нажал кнопку на планшете. — Если через пять минут судья, который печатает на Olivetti, не получит звонок от вас с просьбой отозвать ордер на обыск яхты «Святая Мария» по причине «отсутствия состава преступления и ошибочной идентификации», это видео окажется на первых полосах всех итальянских газет. А еще оно будет разослано всем вашим коллегам, вашей жене и, что самое ужасное, вашей теще. Я слышал, она очень строгая католичка. Как она отреагирует на то, что ее зять любит мыть полы в латексе?

Ринальди закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Мне было почти жаль его. Почти. Но бизнес есть бизнес, а семья — это святое. И если для защиты семьи нужно превратить принципиального магистра в сломленную куклу, значит, такова воля рынка.

— Отозвать ордер... — прошептал он в ладони. — Я скажу, что информатор ошибся. Что телефон Пьетро просто упал в воду. — Превосходно, — я кивнул, забирая планшет. — Вы очень разумный человек, магистрат. И знайте, VaticaCorp ценит разумных людей. Мы только что открыли благотворительный фонд для поддержки детей с редкими заболеваниями. Возможно, мы найдем способ сделать пожертвование на счет вашей дочери. Анонимно, конечно.

Ринальди медленно опустил руки. В его глазах больше не было огня инквизитора. Там была только бесконечная, серая усталость человека, который понял, что проиграл войну, даже не успев достать шпагу. — Вы чудовища, Борджиа, — тихо сказал он. — Нет, Антонио, — я встал, поправляя манжеты. — Мы просто очень хороший клининг. Мы убираем грязь. А вы... вы просто немного испачкались.

Я кивнул своим людям у двери. — Проводите магистра к его машине. И дайте ему бутылку хорошей граппы. Ему сегодня понадобится что-то покрепче растворимого кофе.

Когда за Ринальди закрылась дверь, я остался один в огромном, гулком ангаре. Ряды стеллажей с серверами и бумагами уходили в темноту, словно надгробия на кладбище чужих секретов.

Я достал телефон и набрал Донателлу. — Ордер отозван. Ринальди сломан. — Вы гений, босс, — радостно ответила она. — Джей только что написал, что его отпустили. Он спрашивает, можно ли ему заказать пиццу. — Скажи ему, что если он закажет пиццу с ананасами, я лично сдам его Интерполу, — буркнул я и отключился.

Я посмотрел на свое отражение в темном стекле переговорной комнаты. Черная водолазка, идеальная укладка, спокойный взгляд. Я выглядел как победитель. Но внутри меня была только звенящая пустота.

В эпоху Возрождения Чезаре Борджиа чувствовал азарт. Он скакал на коне, махал мечом, смотрел в глаза своим врагам. Он был воином. А я? Я сижу в стерильном складе на окраине Рима и шантажирую магистра видео, где тот моет пол в латексе. Где романтика? Где масштаб? Где, черт возьми, искусство?

Я достал из кармана упаковку мятных драже и закинул в рот пару штук. Мне определенно нужна была двойная сессия у доктора Валенти. И, возможно, новый терапевт. Потому что старый начинал казаться мне слишком... нормальным.

Я вышел из ангара в прохладную римскую ночь. На востоке небо уже начало бледнеть, приобретая цвет разбавленного молока. Новый день начинался. Папа захватывал мир, Лулу продавала детокс, Джей выживал, а я... я просто держал этот проклятый цирк от полного развала.

И, знаете что? Это была лучшая работа в мире.

Глава 6. Подкуп кардиналов (или Как купить Папский престол с помощью смарт-контракта) POV: Родриго

Вертолет AgustaWestland AW139 мягко коснулся посадочной площадки, скрытой от посторонних глаз густым лесом швейцарских елей. За иллюминатором бушевала метель, превращая Санкт-Мориц в бело-серую кашу, но внутри салона царила идеальная, кондиционированная весна. Температура — ровно двадцать один градус. Влажность — сорок пять процентов. Аромат — белый чай и бамбук.

Я поправил манжеты своего кашемирового пальто Loro Piana и надел темные очки, хотя на улице была ночь. Очки нужны были не от солнца. Они были оснащены встроенным тепловизором и сканером сетчатки, чтобы я мог заранее понять, кто из «кардиналов» сегодня пил слишком много антидепрессантов, а кто — недостаточно.

В пятнадцатом веке, в 1492 году, мой великий предок Родриго Борджиа покупал тиару Папы Римского. Историки любят писать, что он подкупил конклав четырьмя мулами, нагруженными серебряными слитками, раздал дюжину епископских кафедр и пообещал одному из кардиналов поставку шелка. Какие же они были примитивные, эти люди эпохи Возрождения. Таскать серебро на мулах? Это же логистический кошмар! А шелк? Сегодня шелк носит любой бариста в Бруклине.

Сегодня «Глобальный Синдикат» — теневой совет семи семей, контролирующих семьдесят процентов мировых потоков капитала, данных и дофамина, — не принимает мулов. Они принимают только то, что нельзя потрогать, но можно монетизировать.

Я спустился по трапу, и меня тут же окружила свита. Никаких объятий. Только кивки и рукопожатия в перчатках из нано-волокна, убивающего любые бактерии.

Мы вошли в «Шале Святого Духа». Снаружи это выглядело как обычный, пусть и очень дорогой, альпийский домик из темного дерева. Но стоило пройти через шлюз, замаскированный под гардеробную, как ты оказывался в подземном бункере, вырубленном в гранитной скале. Здесь не было окон. Окна — это уязвимость для снайперов и дронов. Зато здесь был воздух, обогащенный кислородом до двадцати двух процентов, чтобы старые миллиардеры не засыпали во время голосования.

Я прошел по коридору, обшитому панелями из мореного дуба, поднятого со дна Балтики. Пахло историей, деньгами и легким оттенком озона от серверов, которые охлаждали эту гору.

Двери в «Сикстинскую капеллу» Синдиката бесшумно разъехались в стороны.

Зал был великолепен. Высокий сводчатый потолок был расписан не библейскими сюжетами, а фресками, изображающими величайшие финансовые триумфы человечества: создание Ост-Индской компании, отмену золотого стандарта в 1971 году и ипотечный кризис 2008 года, изображенный в виде прекрасных нимф, танцующих вокруг горящего дома. В центре зала горел камин. Дрова для него были не простые, а из тех самых лесов Амазонии, которые моя же компания «спасала» от вырубки, срубив их заранее и спрятав в швейцарских ледниках. Экологичность — это когда ты сжигаешь то, что другие еще даже не успели защитить.

Вокруг камина, в глубоких кожаных креслах, сидели они. Кардиналы.

Лорд Элистер Вэнс, британский медиа-магнат, чьи газеты решали, кто станет премьер-министром, а кто — козлом отпущения. Он выглядел как породистый бульдог, которого только что ударили газетой по носу. Клаус фон Штауффен, немецкий индустриальный гигант, владеющий половиной заводов по производству микрочипов и четвертью мирового запаса редкоземельных металлов. Его лицо было таким же неподвижным и холодным, как процессор, который он, вероятно, имплантировал себе в череп. Изабелла Контарини, венецианская королева глобальной логистики. Ей было семьдесят, но благодаря моим же стволовым клеткам она выглядела на пятьдесят и носила платья от Valentino, которые стоили как небольшой фрегат. И Дмитрий Волков, человек, чьи трубопроводы и танкеры качали кровь мировой экономики. Он пил виски без льда и смотрел на огонь с тоской человека, который только что проиграл в покер собственную душу.

— Родриго, — хрипло произнес Лорд Вэнс, не вставая. — Ты опоздал на три минуты. Время — это деньги, а ты заставляешь нас тратить и то, и другое. — Элистер, дорогой, — я расплылся в улыбке, подходя к бару из черного оникса и наливая себе пятьдесят летний Macallan. — Я не опоздал. Я просто дал вам время осознать, насколько скучной была бы ваша жизнь без моего присутствия.

Я развернулся к ним, держа хрустальный бокал. — Господа. И дама. Старый председатель, сэр Алистэр, к сожалению, покинул нас. Его печень, несмотря на все усилия лучших трансплантологов, решила, что пора уходить в оффлайн. Место Председателя Синдиката пусто. И, как учит нас базовая экономика, природа не терпит пустоты. Ее терпят рынки. А рынки требуют стабильности.

Я сделал глоток. Виски обжег горло, оставив послевкусие торфа, дуба и абсолютной власти. — Я предлагаю свою кандидатуру. И, думаю, мы сможем найти... синергию.

Клаус фон Штауффен медленно повернул голову. Его глаза, скрытые за очками в тонкой титановой оправе, блеснули. — Синергия — это слово для презентаций стартапов, Родриго. Нам нужны гарантии. VaticaCorp слишком агрессивна. Вы лезете в наши сектора. Ваш отдел «управления рисками» во главе с вашим сыном Чезаре уже откусил кусок от моего логистического хаба в Роттердаме.

Я усмехнулся. Клаус любил прямоту. Что ж, давай поговорим прямо. — Клаус, Роттердам был неэффективен. Мы просто оптимизировали его для вас. Но давай поговорим о будущем. О литии.

Я достал из внутреннего кармана пиджака тонкий, прозрачный планшет и бросил его на стол перед немцем. — Здесь зашифрованный смарт-контракт. VaticaCorp только что получила эксклюзивные лицензии на разработку трех новых месторождений лития в Боливии через подставные экологические фонды. Мы не будем их разрабатывать. Мы передадим права твоему концерну за символический один евро. Ты получишь монополию на батареи для электромобилей на следующие двадцать лет. Твои акции взлетят на сорок процентов к закрытию торгов в пятницу.

Клаус посмотрел на планшет, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на человеческую эмоцию. Жадность. Самая чистая и искренняя эмоция из всех. — А что ты хочешь взамен, Родриго? — Твой голос, Клаус. И чтобы твои лоббисты в Брюсселе перестали блокировать мой законопроект о послаблениях в налогообложении для крипто-активов. — Принято, — коротко кивнул Клаус, даже не прикасаясь к планшету. Он знал, что я не обману. В нашем мире нарушение слова каралось не пулей в затылок, а полным отключением от глобальной банковской системы. А это было хуже смерти.

Один голос в кармане. Осталось трое.

Я повернулся к Изабелле Контарини. Она сидела, элегантно скрестив ноги, и крутила в пальцах бокал с минеральной водой, обогащенной коллоидным золотом. — Изабелла, mia cara, — мой голос стал мягче, обволакивающе. — Ты выглядишь потрясающе. Тот новый протокол пептидов, который мы разработали в наших женевских лабораториях, творит чудеса. — Он стоит мне два миллиона в год, Родриго, — холодно ответила она, ее итальянский акцент звучал как лезвие бритвы. — И я не уверена, что хочу видеть тебя во главе Синдиката. Ты слишком... вульгарен. Ты любишь шум. А логистика любит тишину. — Тишина — это хорошо, Изабелла. Но вечность — лучше.

Я подошел к ней ближе, понижая голос, чтобы остальные не слышали. — Наши ученые закончили третью фазу испытаний «Проекта Лазарь». Это не просто пептиды. Это редактирование теломер с помощью нано-ботов. Мы смогли обратить вспять клеточное старение у приматов на пятнадцать лет. Ее рука с бокалом дрогнула. Золотая вода плеснулась на ее платье от Valentino, но она даже не заметила. В ее глазах, за маской высокомерия, вспыхнул первобытный, животный ужас перед смертью. — Это... это готово к применению на людях? — прошептала она. — Почти, — соврал я. На самом деле, побочным эффектом была легкая паранойя и выпадение волос, но мы работаем над этим. — Но для финальных испытаний нам нужны... особенные волонтеры. С безупречной генетикой и неограниченным бюджетом. Если ты поддержишь меня сегодня, завтра утром мой личный джет заберет тебя в Цюрих. Ты будешь первой. И ты будешь жить, Изабелла. Долго.