Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России. 1905

— Извините! Я забыл, что Вы не говорите по-русски. Я сказал, что предпочитаю иностранную литературу, в том числе английскую. Например, Конан Дойль. Его книги Вам нравятся?

Доктор покрутил в голове: «Конан Дойль… Конан Дойль…». Знакомое имя, но читал ли он его? Кажется, нет.

— Нет, не читал, — ответил Ватсон, и в голосе его не было и тени сожаления. Шерлок тоже отрицательно покачал головой.

Полковник заметно расстроился — его лицо вытянулось, как у ребёнка, которому не купили мороженое, — задумался, усердно, до морщин на лбу, старался вспомнить кого-нибудь ещё из писателей и, задрав палец вверх так, что чуть не задел пролетающий мимо поднос с вином, чуть ли не вскрикнул от радости:

— Джек Лондон! Отличный английский писатель!

Шерлок печально вздохнул, понимая, что сейчас ему придётся разочаровать собеседника:

— Это не английский писатель. Он американец из Калифорнии.

— А, да. Точно, точно… — пробурчал невнятно Славин, покраснев до корней волос.

И тут, слава Богу, свершилось чудо: на помощь офицеру прибыло подкрепление в виде официанта с подносом, на котором горделиво взгромоздились царь-борщ и царица-уха — они дымились, распространяя вокруг аромат такой силы, что у присутствующих заурчало в животах, несмотря на неприличное количество употребленных блюд. Ароматное кушанье сгладило все шероховатые углы их беседы, застало их врасплох, снесло укрепления насыщенным запахом, а вкусом с первой ложки и вовсе свалило картечью на повал.

— Ммм! Хо-ро-шо! Вкус-но очень! — выговаривая по слогам, прикрыв глаза от наслаждения, прошептал Ватсон, дожевав осетрину, выловленную им в ухе с азартом истинного рыбака. Его глаза были закрыты, лицо расслаблено, и он слегка покачивался в такт неслышимой мелодии.

Полковник улыбнулся довольно, как сытый кот, а Шерлок и вовсе не стесняясь рассмеялся, похлопал друга по плечу по-дружески, по-свойски, и сказал:

— Ха! Вы делаете успехи в изучении нового языка, доктор!

Но эту фразу, произнесенную на русском языке, Ватсон был пока не в силах понять и потому сконфуженно потупил взор и сделал вид, что сосредоточен на еде.

Ложки звонко гремели. Дымящийся паром бульон обжигал язык. Тарелки пустели одна за другой, как крепости, сдающиеся врагу. Господа приняли непростое решение: надо двигаться дальше, это их джентльменский долг. Если набить пузо супом до отвала, то как они посмотрят в глаза запечённому осетру и румяному поросёнку. А ведь и на них ужин не закончится: впереди были десерты, фрукты.

— Полковник, Вы мало пьёте, — сказал Шерлок Холмс по-пьяному, сильно растягивая слова. Он уже изрядно набрался — щёки его покраснели, язык начал заплетаться, но глаза ещё сохраняли ясность. Игорь же, который пить умел и любил (за плечами была долгая служба, где без этого никуда) всё скромничал, ощущая себя на работе. А ведь так и было: он выполнял приказ генерала — кормить и всячески ублажать дорогих гостей.

Но Холмс сломил его своей настойчивостью, и полилось вино рекой. Вернее, водка. И не совсем рекой, всё-таки купцов за столом не было, таких, которые пьют ведрами и не пьянеют. Но ручейком уж точно полилась беленькая! Графин. Ещё один. Всё закрутилось, завертелось, потекла беседа, стали громче голоса. Ватсон, который был и раньше всем доволен и ничего не понимал, слегка захмелев от усталости и от выпитого, теперь был доволен ещё больше и ничего не понимал уже вдвойне. Как? А легко: раньше он по мимике, по немногочисленным знакомым словам мог хотя бы слегка уловить контекст разговоров, которые шли порой на русском языке, а теперь… О чём говорить, если всё вокруг звучит эхом, будто упал с солнечным ударом на дно колодца, а там, где-то сверху, разговоры, чужие, непонятные. Ну его! Не стоит даже пытаться думать.

Доктор просто улыбался и поедал глазами окружающий его колорит: красивые и не очень лица за соседними столиками, шикарные платья дам, игру света в хрустале. Про желудок тоже не забывал и подкидывал туда, будто во всепожирающую топку океанского лайнера, горючее в виде ветчины всех сортов, сыров, солений, котлет и прочего смака.

— Холмс, а расскажите мне историю из Вашей детективной практики. Интересную! — Славин, уже изрядно захмелевши, дозволил себе немалую дерзость и водрузил локти на стол, что было строжайше запрещено этикетом. Он подбоченил ладонью начинающее оплывать лицо.

— Ну… может, про молодого любовника королевы Англии? — ответил неожиданно серьёзно и не слишком громко Холмс, дабы посторонние уши их не слышали, оглянулся по сторонам и понизил голос почти до шёпота.

Было видно, как слюна медленно двигается по горлу полковника. Вот она подошла к кадыку, замерла. Глаза навыкате, белки блестят. Кажется, он не слабо протрезвел, словно от удара лопатой по голове. Думает, как ответить, чешет репу, моргает, перебирает в голове варианты.

Холмс выдержал артистическую паузу — долгую, напряжённую, как струна перед разрывом, а потом громко захохотал и, хрипя, пробурчал, похлопывая полковника по плечу:

— Перепугались? Ха-ха! Думаете, я выдал бы тайну королевы?! Да и тем более… — тут он снова перешёл на шёпот, придвинувшись к Игорю почти вплотную, — молодой любовник тоже является первым лицом одного из государств! — тут он резко остановился и сделал серьёзное лицо.

Выражение лица полковника Славина надо было видеть. Бедняга только сбросил испуг и начал улыбаться, облегчённо выдыхать, как вдруг вновь глаза надулись, слюна встала в горле, и пропал дар речи — он открыл рот, закрыл, открыл снова, но не издал ни звука.

Шерлок не выдержал долгой паузы и опять загоготал, уже пуще прежнего, так, что на них стали оглядываться другие посетители:

— Ну всё! Всё! Простите меня за мои шутки. Нет, конечно, никакого любовника. Ну, или я об этом ничего не знаю. Я всё выдумал. Чистая фантазия.

Игорь погрозил пальцем собеседнику, как грозят шаловливому ребёнку, закачал головой, думая: «Вот чертяка!», осушил рюмку залпом, не поморщившись, и закусил пожарской котлетой — сочной, румяной, тающей во рту. Шерлок сделал всё то же самое, полностью повторив гедонистический ритуал, но попутно бросил секундный взгляд на доктора. Тот пропустил всю эту сцену с подколами и вытаращенными глазами: он откинулся на спинку стула, языком ковырял что-то во рту — то ли застрял кусочек мяса, то ли просто так, глупо улыбался и водил взглядом по залу, рассматривал что-то или выглядывал кого-то. Разберёшь разве его? Главное — доволен! Отдыхает.

И тут взгляд сыщика упёрся в широкую преграду — бородатую такую, в расстёгнутом пиджаке и с красной физиономией. И она неминуемо приближалась, как очередная война, как судьба, от которой не уйдёшь. Была так же сурова, неотвратима и, кажется, чертовски пьяна. И вот она уже в двух метрах от столика, поднимает руку, давая о себе знать тяжёлым, как бревно, кулаком.

— Игорь Иваныыыч! — завыла двухметровая преграда, и звук этот был подобен трубному гласу. Он доносился откуда-то из-под косматой бороды, можно было бы подумать, что из живота, а быть может, из самой преисподней. Славин, чуть не опрокинувшись на стуле, и вовремя схватившись за край стола, провел рукой по волосам и пробурчал что-то недовольное или непристойное — одни губы шевелились, звука почти не было.

Шерлок тем временем внимательно изучал облик гостя, составлял портрет, используя свой дедуктивный метод, который, как ему почему-то казалось, никогда не давал осечки: «Так… у него, по-видимому, есть собака — шерсть на брюках. В ресторан его привезли, сам пешком не шёл, ведь ботинки чистые, а на улице идёт дождь и чистильщиков сейчас нет. Выпил, наверное, под литр водки, а то и больше, судя по красному носу и мутноватым глазам. Не шибко богат — костюм не самый дорогой и потрёпан, на локтях лоснится. Борода — это ладно, но волосы, как заросли, сальные, давно не мытые. Видимо, беда с финансами или нет семьи и некому приглядеть. А может, и то, и другое…»

Уже причалив к столику, словно огромный корабль к причалу, и бросив якорь, тяжёлую, пухлую, поросшую темными волосами руку, на спинку свободного стула, незнакомец гаркнул в кулак раз, другой, чтобы продрать голос, и, будто только сейчас заметив за столом кого-то еще, он вздрогнул всем своим могучим телом, собрался, опять гаркнул в кулак, и начал рычать свою хриплую, раскатистую песню:

— Господа-а-а, я рад быть здесь! Купец первой гильдии Рогожин Афанасий Семёныч. Рад! Вас! Видеть!

Закончив свою донельзя членораздельную речь, он вытянул пухлую ладонь вперёд. Первым пострадать от недюжинной силы Афанасия предстояло Холмсу. Он встал; стул, скрипя, отодвинулся. Было как-то неловко от неожиданности, да и без шуток страшно. Что, если этот малый ручку того… сомнёт, как ребёнок голову птичке? И всё! Поминай как звали. Но везение сегодня оставалось на стороне англичан. Купец пожал их руки не изо всех сил, а только слегка, осторожно. И дело тут не в чрезвычайном опьянении и не в слабости и пухлости конечностей. Напротив, от силы этих ручищ многие ложились наземь: рассказывали потом, что после рукопожатия Рогожина пальцы не разгибались неделю. Был и такой опыт у людей, повстречавшихся Афанасию на пути. Всё дело в его воспитании — он понимал, что перед ним не крестьянин какой и тем более не купец из Нижнего, с которым можно силой мериться. Это изнеженное пивом и рыбой тельце не шибко рослого британца, и с ним надо быть предельно осторожным. Тем более, что гость.

“Рогожин… Как у Достоевского. Это он? Родственник? Тогда надо быть с ним осторожнее!” — такая мысль пронеслась через голову Холмса, вылетела и упала в тарелку с супом.

Когда бледная ручка Холмса оказалась в западне и клешня Афанасия схлопнулась, то можно было уже расслабиться: ладонь не хрустнула, косточки не треснули. Скоро её отпустят и всё кончится. Можно помолиться, расслабиться и отдохнуть. Но не всё так просто! Откуда ни возьмись вторая ручища прилетела и звонко похлопала сыщика сначала по локтю, так, что рука дёрнулась, а потом по плечу, чуть не сбив его с ног. Слава Богу, не потрепала по щекам — легко отделался. Рогожин улыбался. Улыбка его была широкая, простодушная, в ней не было ни злобы, ни подвоха. В его большущих, слегка покрасневших от бессонного пьянства глазах царила та особая доброта, которая бывает у людей, которые много знают о жизни, но не ожесточились.

Посмотришь на эту компанию сейчас со стороны и подумаешь: «Ну точно, встретил родственников на базаре».

Затем и Ватсон подвергся такой же процедуре: рукопожатие, похлопывание, дружеский хлопок по плечу, от которого тот едва устоял на ногах, и словарь чуть не выронил. Они с купцом, к слову, были в похожей кондиции — сильное опьянение, до состояния пушистой ваты на месте головного мозга. Хуже всего пришлось бедному Игорю. Их отношения, будь то знакомство, или дружба, или что там ещё между ними было, были неважны. Важно то, как его отделали. Удар грудной клеткой о грудную клетку — раз, объятие, от которого затрещали рёбра, — два, хлопки по спине, от которых чуть дух не вышибло, поцелуи в щёки — трижды, громко, с присвистом, — и, видимо, чтобы добавить удар, подобный молниям Зевса, — могучая лапа, падающая с высоты птичьего полета на плечо. Славин пошатнулся, ухватился за стул и чудом не рухнул на пол. Страшно, одним словом. Неподготовленный к купеческим повадкам британец упал бы замертво, на месте, не пикнув. Но разве проймёшь этим русского полковника? Впрочем, тот был недоволен, по глазам видно. Но не в излишней физической близости было дело, просто сейчас эта встреча была совсем не к месту — у них секретное дело, а тут такой шум, весь ресторан на них смотрит.

Славин не особо пытался скрыть недовольство: брови его сдвинулись, уголки губ опустились, а Рогожин не особо и обращал на это внимание. Он плюхнулся на стул, заказал себе водки и поросёнка.

— Так Вы, как я понял, говорите по-русски, но Вы из Англии? Я правильно понимаю? Ага! Может, с Вами дело выстроим? Бизнес! Вы в Москве с деловым визитом? — интересовался купец. Глаза его расходились в стороны, в бороде застряла какая-то ягода — не то клюква, не то брусника.

Шерлок разминал подбородок пальцами и держался, чтобы не засмеяться, потому что было ему и смешно, и неловко одновременно от лицезрения сей ягодки. Он сидел, сжав губы, и смотрел в сторону.

Лицо Ватсона надо было видеть. Он улыбался как дурак во весь рот, обнажая зубы, слушал внимательно, наклонял голову то в одну сторону, то в другую и старательно ловил каждое слово, хотя не понимал почти ничего, и наконец выпалил выученную фразу:

— Не… не знать!

Все засмеялись. Даже полковник дал волю чувствам и хохотал, утирая слёзы. Не смеялся только Афанасий. Он растерялся: его лицо вытянулось, глаза округлились. Он почесал репу, задумался.

— Мой друг не говорит по-русски, но я говорю. И да, из Англии и по делу. Но дело секретное, военная тайна не для чужих ушей, — объяснил Холмс, понижая голос.

— Военный контракт? Я многих знал, кто сколотил капиталы на русско-японской — на поставках мяса, на фураже, на боеприпасах. Вот мы её проиграли, да? Ну вот. А люди заработали. Те, кто надо. Новая война накануне? Я знаю, вы, британцы, с нами в контрах. Небось оружием балуете революционеров? — Афанасий наклонился вперёд, понизив голос, и посмотрел на Холмса в упор.

Игорь стукнул по столу так, что приборы, подпрыгнув, зазвенели, и отчётливо, будто и не пил, скомандовал:

— Хватит! Афанасий… во‑первых, никаких речей про революционеров. Во‑вторых, они не по этой части. В‑третьих, ты не вовремя!

Громадная бородатая туша, простите за выражение, иначе сложно описать это скопище плоти и костей, отодвинула стул с грохотом и встала. Будто гора, заслоняющая солнце, он заслонял собой часть электрических ламп. Затмив собою свет, он прогудел, почти не открывая рта, и звук этот шёл откуда-то из глубины, из груди, из самого нутра:

— Ты, Игорь, зря так! Ладно! Понял! Не буду мешать. Господа… — он окинул взором англичан. — Я… пошёл к себе в кабинет. Там такой стол! Не то что у этого скупердяя полковника… Там такие блюда, которых в меню нет: я их сам заказываю, сам себе придумываю, сам и ем. Заходите, если что. Эхххх… — он тяжело выдохнул, и этот выдох был похож на стон уставшего быка. — Ещё драка впереди, а так хочется спать уже — сил нет, глаза слипаются, — пробурчал он.

— С кем драка?! — резко спросил Холмс, в голосе его зазвучал живой интерес.

Купец, тяжело вздыхая, ответил с философским спокойствием:

— Да повод-то и участников мы найдём…

На этих словах, ссутулившись, сильно выкатив вперёд широченные плечи, он удалился, тяжело переставляя ноги, будто каждая была налита свинцом.

Дедуктивный метод Шерлока разбился о железного купца, как волна о скалу. Рогожин богат — это ясно по его размаху, по заказам, по тому, как он держится, а на дорогой костюм поскупился, ведь лучше лишний раз заказать цыган, чем обновить гардероб. Неопрятный внешний вид показался Шерлоку следствием отсутствия денег или семьи, но у Афанасия есть любящая жена и несколько детей, а денег куры не клюют. А вот собаки нет — шерсть на штанах, которую Холмс принял за собачью, оказалась от цыганского медведя. Или вырвались клочья из шубы, о наличии которой Холмс, расхаживающий в своём пальтишке, не помышлял.

По дороге в гостиницу Ватсон разболтался со Славиным так, словно они целый век уже закадычные друзья. Вот, что делает с людьми водка. В номера тела были доставлены в целости и сохранности. Работники отеля и городовой, который дежурил у входа, потрудились на славу: помогли подняться, раздеться, уложили в постели, поставили на тумбочку стаканы с водой. Полковник сам еле стоял на ногах — его шатало из стороны в сторону, а глаза слипались, но, будучи офицером, он ответственно выполнял свою работу.

— Ваше благородие, разрешите удалиться? — скромно поинтересовался усатый городовой, затащивший тела британских господ в номер.

— Вольно! Ступай, родимый. — проговорил Игорь, зевая.

Проследив за доставкой потерпевших от водки и от яств в кровати, полковник отдал распоряжения по доставке завтрака в номер, да не простого, а похмельного: рассолу, холодца, чаю покрепче, заказал для англичан сельтерской воды. Хлопнув в ладоши — этот хлопок прозвучал как финальный аккорд, — он выпорхнул на улицу, вдохнул прохладный свежий воздух, хотел было закурить, но вспомнил, что бросил, опёрся на колени и рассмеялся. Смеялся он долго, заливисто, сам не зная чему: то ли от облегчения, то ли от нелепости всего этого вечера, то ли от жизни, которая вдруг показалась ему не такой уж и плохой.

— Изволите домой? — поинтересовался старый кучер, который ждал его всё это время, курил махорку и смотрел на звёзды.

Полковник кивнул и тяжело залез в коляску. Ноги его не слушались. Сел, откинулся на спинку. Тронулись. Только что взошёл молодой и яркий острый серп луны, он отдыхал на чёрном бархате ночного неба. А окно номера 14 на втором этаже сотрясалось от храпа.

Ватсон, засыпая — он уже проваливался в сон, ещё не заснул, но уже не видел окружающего, — несмотря на крайне сильную степень опьянения и затуманенный мозг, ещё не раз вспомнил сбитого мужика, с которым они столкнулись у ресторана, думал, как там этот бедняга, выживет ли, довезут ли вовремя, молился за него про себя, по-английски, коротко, как умел. На улице было почему-то теплее, чем днём — может, ветер стих.

В дверь номера Холмса постучались. Человек в шляпе и черных очках впорхнул внутрь призраком. Он сел в кресло и медленно, тихо заговорил:

— Мистер Холмс, я рад, что Вы приехали в Россию. Вы — гений сыска, я — гений преступного мира. Два непревзойденных по мощности мозга должны работать вместе. Мне жаль, что наши судьбы сплелись при таких печальных обстоятельствах, но теперь Вы обязаны со мной работать.

Шерлок кинул презрительный взгляд на Мориарти и отвернулся.

Кровавая буква

Утро было не совсем добрым. Хорошо хоть плотные тяжёлые шторы задёрнуты. Бесстыдно ярко светит солнце. В ноябре. В Петербурге. Тьфу, как ему не стыдно? Песок в глазах, во рту — пустыня. Еще слегка пьяным британцам погодка была не в радость. Им пока не нравилось ничего, честно говоря.

Сытный завтрак и свежесваренный кофе многое исправят. Благо, всё это принесли прямо в номер, и можно не позориться перед гостями отеля оплывшими лицами, но главное — самим не видеть чужие недовольные рожи.

Выйти на улицу было хорошей идеей. Ветерок, непривычно тепло, нежные солнечные лучи греют лицо и саму душу — лепота. По лицу Ватсона проплыла улыбка. Впрочем, недолго продержалась, недолго музыка играла, недолго доктор танцевал. Мигрени давали о себе знать.

— Ну и надрались мы вчера, надо сказать, ахахах! — Холмс хрипя засмеялся. Смех перешёл в кашель. Довольно сильный. Он застучал в кулак, словно отбойный молоток.

— Эх… бросали бы Вы курить, Холмс. Я Вам это как доктор говорю. И как друг.

— А кто сказал, что мы уже стали друзьями? — пробурчал Холмс, продолжая кашлять, впрочем, уже с меньшей интенсивностью.

Ватсон обиженно насупил брови и перевёл понурый взгляд на собеседника. Тот, не в силах себя больше сдерживать, рассмеялся и поспешил заверить доктора, что их дружба крепка как никогда, словно дамасская сталь, а сказанное — лишь глупая шутка.

Друзья решили пройтись, до встречи с полковником еще около часа. Они свернули с Невского в один из переулков. Петербург шумел где-то в стороне, а здесь было тихо — слишком тихо. И эта тишина вдруг взорвалась криком.

Из магазинчика на углу вылетел человек, за ним — ещё двое. Лавка разгромлена: стекло выбито, дверь сорвана с петель, на мостовую вышвырнули тюки с тканью, какие-то бумаги, посуду. Несколько мужчин в чёрных косоворотках и картузах, человек шесть, орали, размахивали руками, пинали ногами то, что ещё минуту назад было товаром. Один из них держал за шиворот пожилого еврея с разбитым лицом и трясущимися руками. Тот не кричал, не сопротивлялся — только закрывал голову, ожидая нового удара. Несчастного пленника ударили в живот, и он упал. Другой бравый молодец ударил корчащееся на земле тело с ноги.

Ватсон рванул вперёд, но Холмс перехватил его за локоть. Крепко, почти до боли.

— Стойте.

— Вы что, не видите?! Они его убьют!

— Вижу. Но если сейчас вмешаетесь, то убьют ещё и Вас, и его заодно. У них толпа, у нас — два револьвера.

Черносотенцы, так их называли, были из «Союза русского народа». В 1905 году это движение набирало силу: лавочники, извозчики, мастеровые, а то и просто пьяные молодчики, которым дали повод и безнаказанность. Они устраивали еврейские погромы, громили лавки, убивали. Это ультраправые монархисты, и потому власть смотрела на это сквозь пальцы, а иногда и поощряла: черносотенцы казались удобным орудием против революции. «Бей жидов, спасай Россию» — их лозунг, а главный враг — евреи, студенты, революционеры. Ленин призывал убивать черносотенцев.

Ватсон, не в силах больше сдерживаться, выхватил револьвер. Не выстрелил, просто поднял и пошёл вперёд. Медленно. Спокойно. Лицо белое, глаза сухие.

Черносотенцы увидели его. Увидели револьвер. Переглянулись. Кто-то выругался, другой бросил палку, и побежали, как крысы с корабля.

Доктор подошёл к старику. Тот сидел на снегу, прижимая рваный рукав к разбитому лицу, и что-то шептал. Ватсон наклонился и со словами “Can I help You?” протянул руку. Старик поднял глаза и не поверил. Англичанин разогнал толпу радикалов в Петербурге, чтобы спасти старого еврея.

Холмс стоял поодаль и молча курил. Вернулись в гостиницу, разошлись по номерам.

Не прошло и получаса, как прибыл полковник Славин. Он был свеж, будто и не пил вовсе. Лицо его было серое, строгое, угрюмое, но это привычное явление для большинства офицеров в таком высоком звании.

— Good morning, gentlemens! How are you?

Его фраза могла показаться издевкой. Он же должен был понимать, в каком сейчас состоянии английские гости. Впрочем, джентльмены оставались джентльменами, а потому ответили коротко и почти синхронно:

— Great. Thank you! And what about you?

Учтивая беседа привела их в коридор. За бурным, сопровождающимся обильным смехом обсуждением вчерашнего вечера они сели в экипаж, и, уже покачиваясь по брусчатке Невского проспекта, приступили к деловому разговору.

— Куда мы, собственно, едем? — поинтересовался Холмс.

— В императорский дворец, — сухо ответил полковник.

— Зимний дворец? Наслышан…

— Нет, — Славин резким, как нокаут, ударом прервал собеседника. — Мы направляемся в Александровский дворец. В этом году императорская чета переехала именно туда, а Зимний сейчас используется лишь для государственных официальных встреч.

— Так всё-таки встреча с русским царём состоится? — воодушевлённо вопрошал Холмс, его глаза загорелись, как у ребёнка, спрашивающего про новую игрушку.

— Нет, — всё так же сухо отвечал полковник. — Там вы сможете осмотреть покои императрицы. Место преступления.

Такой громкий и задорный вчерашним вечером, сегодня Славин был крайне немногословен.

— Далеко ехать? — поинтересовался Ватсон, сняв шляпу и расплывшись в улыбке в попытке сесть поудобнее.

— Часа три, — слова отстрекотали очередью из усов, как пулемет из окопа. Игорь Иванович уже с минуту как не сводил взгляда с точки на полу, пялился будто кот на муху. Но там ничего не было. Видимо, личные или деловые заботы всецело поглощали его внимание и, как паразиты, сжирали эмоции.

— Мдаааа… Слышали, Ватсон? Three hours! Ну ничего! У меня как раз был вопросик к Вам, господин полковник. — Тут Шерлок хотел наладить зрительный контакт с собеседником, но, осознав тщетность этих попыток, без того начал говорить: — Как устроена политическая жизнь у вас в стране? Я не про подковёрные игры министерств и прочих ведомств. Я имею в виду революционные партии, криминальные группировки и прочие силы. Кто за кого? В чём суть каждой группы? Постарайтесь прояснить, прошу Вас! — Он молил. Шерлок редко был увлечён чем-то кроме дедуктивного метода и изучения проб почвы, табака и отпечатков пальцев. Если он интересовался чем-то из политики или истории, то обычно это было по делу.

Славин резко оживился. Он зевал в этот момент, его брови поползли куда-то вверх, он резко повернул голову, прикрыл рот широкой ладонью. Утерев слёзы с глаз после зевка, совсем не тем, что прежде, энергичным тоном возгласил:

— Тема как раз на три часа обсуждений! А если начнутся дискуссия и дебаты, то и на все двадцать. Знаете, Вы, мистер Холмс, как время скоротать, — на этих словах он засмеялся, впрочем, быстро перестал, откинулся поудобнее на спинку сидения, закинул ногу на ногу и начал свой рассказ:

— Главное отродье дьявола — это эсеры. Социалисты-революционеры. Думаю, вы знаете всё о них. Главный метод — террор. Убили министра МВД Плеве, министра Сипягина и сотни других людей. Едем дальше. На другую сторону реки. Правые. Черносотенцы. Слышали? Выступают против революции и конституции, за веру, царя и отечество. Звучит хорошо, да? Однако же именно они зачинщики еврейских погромов. Как бы вы к евреям ни относились… убивают ведь и женщин, и детей. Тоже преступники, хоть и с монархическим флагом. Для государства не угроза, но лично для меня… такие же душегубы. Ещё есть кадеты — безобидные демократы. И безобидные либералы-октябристы. Ну и РСДРП. То есть большевики и меньшевики. Союз у них, будь он неладен! Меньшевики за сотрудничество с либеральной буржуазией, большевики — за вооруженное восстание, террор, гегемонию пролетариата. Грабят банки, магазины, оружие за границей закупают. Самая главная ирония тут в том, что сила и большинство именно у меньшевиков, несмотря на название. А большевики…