Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России. 1905

После взаимного кивка — короткого, военного, без лишних церемоний — они направились в сторону лестницы — широкой, укутанной в персидский ковёр и щедро освещённой новым чудом эпохи — электричеством. За последние полчаса ни одного слова не проронили британцы. Стены успели вдоволь отдохнуть от брани, если бы могли, то вздохнули бы с облегчением.

В лобби отеля у широченного окна — такого огромного, что в него можно было бы въехать на автомобиле — стоял полковник Славин с закрученными чёрными как смоль усами, которые он завивал по утрам с особой тщательностью. Он почесывал пузико под жилеткой, жест привычный, почти рефлекторный, и смотрел на огни улицы, на прохожих, которые куда-то спешили, несмотря на поздний час. О чём-то думал или даже мечтал — о домашнем уюте, о жене, о детях. Увы, его думы были бесцеремонно сбиты со своего полёта слегка хрипловатым голосом Шерлока Холмса, который внезапно громыхнул у него за спиной:

— О мой друг, Вы, я вижу, уже заскучали, ожидая нас. Но, кажется, мы не опоздали. Минута в минуту, секунда в секунду. По-английски.

Под усами Игоря Ивановича проступила, как подснежник по весне, улыбка настолько лёгкая, искренняя, славная, будто он увидел старых друзей после долгой разлуки, и он забормотал, оправдываясь, хотя никто его не обвинял:

— Да-да! Всё по времени, джентльмены. Я тут всего пару минут и ожидаю. До этого ездил по рабочим делам в ведомство, пока вы отдыхали.

— Пытали революционеров по подвалам? — пошутил, слегка перегибая палку, Холмс, и его шутка повисла в воздухе, как острый нож.

— Ну почему же сразу… по подвалам? Нам не от кого прятаться и на первом этаже, — ответил с очень серьёзным видом Славин, но тут же, не в силах держать наигранную серьёзность, рассмеялся громко, заливисто, от всей души.

Меткой стрелой полковник сбил острый нож, повисший в воздухе. Оружие упало к ногам собеседников.

Славин повернулся и позвал за собой. Улыбка скатилась с его лица так же резко, как сноп снега с крыши по окончании зимы. Задела ли его подобная шутка? Пытал ли он людей? Кто знает.

— Мы в ресторан опять на лошадях? У вас тут не ходят такси? — поинтересовался Холмс, поправляя шляпу перед зеркалом в вестибюле.

— Что простите? Такси? — переспросил полковник, нахмурившись, будто услышал слово с далёкой планеты.

— Ну… Машины. В Лондоне есть частные службы такси. Электрокары, а теперь еще и бензиновые авто развозят людей — садишься, называешь адрес, и через полчаса ты на месте, никаких тебе лошадей, никакого сена.

— Увы, нет, — полковник с досадой вздохнул и продолжил оправдываться, будто сам был ответственен за технологическое отставание в транспортной сфере: — У нас пока машины — это частная собственность, удовольствие для богатых. И опережу Ваш вопрос: метро у нас тоже нет. Пытались в Москве открыть пару лет назад — идея была, проект готов, — но городская дума отказала в реализации проекта. Денег не дали, испугались новшеств. Впрочем, в Москве и Киеве уже давно ходят электрические трамваи — вагоны бесшумные, быстрые, почти как в Лондоне. У нас в городе тоже скоро запустят, обещают к весне. А ещё я читал, что инженер Ипполит Романов — да, фамилия как у царя, но не подумайте лишнего, не родственник, — так вот, он изобрёл омнибус. Электрический автобус для общественного транспорта, представляете? Идёт по маршруту, людей возит, ни лошадей, ни конюшен. Но депутаты всё никак денег не выделят, не согласуют. Эх… А вот и наш экипаж. Пожалуйста, садитесь. Скоро будем на месте, а там уж держитесь! Пальчики оближете — такое местечко! — Славин хлопнул в ладоши, как ребёнок, которого ведут в кондитерскую.

Ехали недолго. И поверьте, это важно, когда на улице поздний вечер, холод, и это не автомобиль с печкой. Наконец кучер издал губами своё фирменное: «Пррррр…» — звук, похожий на ворчание старого медведя. Лошади звонко зацокали, копыта, по брусчатке выбивавшие дробь, смолкли. Дверцу экипажа с звонким щелчком открыл высокий, худой, в ливрее с позументами лакей.

Усталому взору гостей столицы предстал во всей своей красе ресторан «Палкинъ». На них горделиво взирали массивные резные дубовые двери, такие тяжёлые, что, казалось, их мог открыть только античный герой-полубог.

Располагается заведение на углу Невского проспекта, 47, и Владимирского проспекта — в самом сердце империи, в двух шагах от императорских дворцов. Осенний петербургский закат догорал малиново-сизым заревом, огромным пожаром, застывшим в небе. Фонари ещё не зажгли, и от этого здания казались плоскими, нарисованными, точно декорации к театральной постановке, которую сейчас начнут играть.

Полковник Славин, потирая руки, довольным спокойным голосом произнёс:

— Ну, господа, сейчас я вам покажу настоящую русскую кухню. Осетрина в шампанском, расстегаи! Ой…

Пока Славин сглатывал слюну — она так и набегала на язык, — предвкушая заветный ужин, приправленный сладостным осознанием того, что брюхо можно набить за казённый счёт, Холмс вдруг замер, резко повернулся и уставился куда-то вдаль, словно хищник, почуявший добычу. Толпа людей скопилась в переулке — чёрная, живая, шевелящаяся, как муравейник.

Холмс молча, энергичным шагом направился к зевакам, преисполненный любопытством, длинные ноги несли его быстро, почти бегом, а компаньоны не отставали, перешёптываясь на ходу. Толпа небольшая, но плотная, живая — десятка полтора-два человек. Галдят. Кто-то крестится, кто-то изо всех сил тянет шею, две полных купчихи в капорах ахают, прижимая руки к пышным грудям. Посреди мостовой, неестественно вывернув руку — кисть смотрела вверх, как у куклы, лежит, не шевелясь, низкорослый бородатый человек. Чуть поодаль — карета, кучер на облучке белый, словно полотно, от ужаса, не от холода, лошадь бьёт копытом, нервно всхрапывает, закатывая глаза, сама в испуге. Карета дворянская, рессорная — с гербом на дверце и бархатными сиденьями, а бедняга, лежащий на брусчатке, из простых: сермяга рваная, на локтях заплаты, картуз откатился в сторону и лежит в луже, пропитываясь грязной водой, лицо перепачкалось — не разберёшь ни возраста, ни черт.

— Зазевался, поди, — равнодушно роняет какой-то чиновник в сюртуке с орденом на шее. — Они, мужики, вечно не глядят по сторонам, всё себе под ноги, а надо бы вокруг.

— Да нешто их жалеть, — вторит другой, купеческого вида, с пузом беременной женщины. — Сам под колёса лезет, значит, и ответ сам держит.

Никто не спешит помогать. Все только глазеют — с брезгливым сочувствием, с тем особым омерзительным любопытством к чужой беде, которое граничит с жестокостью, в городах распространено увы крайне широко.

Не прошло и минуты, как Ватсон уже ползал на коленях по мокрой брусчатке — ему было плевать, что он может испачкать новые выглаженные брюки, плевать на холод, на грязь, на чужие взгляды. Щупает пульс тремя пальцами на запястье, трогает шею, отряхивает лицо пострадавшему белым, накрахмаленным платком.

— Живой! Череп, кажется, цел. Нога сломана сильно, открытый перелом, надо шину. Полковник, велите швейцару вызвать скорую помощь! И одеяло, в ресторане есть одеяла? Да чёрт побери, что вы смотрите?! Живо! — голос Ватсона звучал резко, повелительно, как у человека, привыкшего, чтобы его слушались в критической ситуации.

Славин, чеша ус растерянно, будто не понимая, чего от него хотят, ответил:

— В «Палкине»? Доктор, не думаю. В ресторане одеяла? Там скатерти, салфетки, но одеяла…

Толпа, услышав «живой», разочарованно выдыхает — зрелище теряет остроту, теряет блеск, как потухшая звезда. Стадо начинает расходиться: кто в одну сторону, кто в другую, растворились дымом в вечерних сумерках. Кучер же, наоборот, с облегчением всхлипывает, сползает с облучка — ноги не держат — и мелко крестится на купол, шепча что-то неслышное, должно быть, молитву.

Холмс, шепотом себе под нос, оглядывая место происшествия — брусчатку, следы, положение тела, — произнёс:

—Будто намеренно не сворачивал. Может, кучер пьян?

Ватсон, поднимаясь и отряхивая колени, хотя грязь уже въелась в ткань, и днище, отряхивай — не отряхивай, всё одно пятна останутся, возмущённо ответил:

— Ради Бога, Холмс! Человек умирает, а Вы…

— Вы правы! — перебил его Холмс, поправляя шляпу. — Я сбегаю за швейцаром. Холод собачий! Да и дождь начинается.

Славин вздыхает тяжело, протяжно и снимает шинель, чтобы укрыть мужика. Шинель дорогая, офицерская, с серебряным шитьём, но полковник не колеблется ни секунды и накидывает её на дрожащее тело; та сразу тяжелеет. Из кареты, сбившей несчастного, выплыла широкая ряха с любопытным взглядом — толстощёкое лицо, маленькие глазки-бусинки, — и тут же, трусливо подрагивая, спряталось за шторку. Стало совсем темно и сыро, изо рта клубами валит пар, как из паровозной трубы. Вспыхивают, будто звёздные светила, будто десятки маленьких солнц, электрические фонари вдоль улицы. Благо, центр города давно электрифицирован, ещё с девяностых годов.

Вернувшийся Холмс говорит прерывисто, борясь с одышкой — пока бегал, поскользнулся на мокрых камнях и чуть не упал:

— Швейцар позвонил. Едут!

Доктор периодически проверял пульс распластавшегося бедняги — раз, другой, третий, — и оглядывался по сторонам. Холмс курил трубку: привычное дело, она успокаивала нервы. Славин, оставшийся без шинели, в одном мундире, на локтях которого уже проступили тёмные пятна сырости, с раскрасневшимися щеками, выдыхая пар, похлопывал в ладоши, ходил из стороны в сторону, чтобы согреться, но отказывался уходить в ресторан в одиночку из чувства долга или из простого человеческого сострадания.

Послышался цокот копыт и дребезжание — звук, который сначала был еле слышен, а потом нарастал, нарастал, как приближающаяся гроза. Показалась повозка — крытый фургон с красным крестом, запряжённый парой лошадей, серых, с раздувающимися боками, на которых отчётливо проступали рёбра. На козлах — санитар в форменной тужурке, рядом врач в круглых очках — стёкла поблёскивали в свете электрических ламп.

Ватсон быстро, профессионально, без единой запинки, словно на экзамене в медицинской академии, отрапортовал:

— Мужчина, около сорока, перелом голени, открытый, со смещением, возможна черепно-мозговая. Пульс удовлетворительный, дыхание ровное. Без сознания.

Врач, шустро выскочив из кареты скорой помощи, спрыгнул, не дождавшись полной остановки, сказал:

— Простите, я не говорю по-английски, мистер.

Славин вместе с сыщиком синхронно кинулись на помощь — оба заговорили разом, перебивая друг друга, объясняя ситуацию, показывая на раненого. Слава Богу, лбами не столкнулись — разминулись в последний момент.

Несчастного мужика положили на белые, чистые, пахнущие карболкой носилки и унесли. Толпа, которая, было уже, рассеялась, снова сбежалась, но теперь это был не адский ажиотаж, а обычное любопытство. Представление наконец окончено, зрители могут расходиться. Полиция тоже на месте — двое городовых, — тот, что повыше, ведёт беседу с кучером, что-то записывает в блокнот, качает головой.

Время идти кушать. Аппетит, правда, рассосался, но это временно, от стресса — первый шок пройдёт, и желудок снова напомнит о себе. Всего несколько шагов по лужам, обходить их уже решительно не было сил, шли прямо, напролом. И вот распахнулись врата гедонистического рая. Тяжёлые дубовые двери без малейшего шума отворились — ими управлял швейцар, кряжистый старик с бакенбардами и в ливрее с золотыми галунами, — жестом руки, склоняясь, он пригласил бравых героев внутрь.

Играет живая музыка в лице струнного квартета, слепит свет электрических ламп, которые в десять раз ярче любого газа, расхаживают грациозно прекрасные дамы в шикарных платьях, разнося шелест шёлка и запах дорогих духов, столы ломятся от яств: осетрина, икра, ростбиф, фрукты, графины с разноцветными настойками. Но этим не удивить взыскательного клиента. Ладно, тогда вот вам, пожалуйста: двадцать пять залов — анфилады, переходящие одна в другую, каждая в своём стиле; бильярдная с массивными столами из красного дерева; электрические лифты. И вон взгляду предстает фонтан с тропическими растениями — пальмами, фикусами, лианами и бассейн со стерлядями, где рыбы плавают, сверкая серебряной чешуёй, абсолютно равнодушные к роскоши, которая их окружает. Согласитесь, неплохо? Ресторан точно войдёт в тройку лучших в городе, а то и во всей империи.

Швейцар, кланяясь, затворил врата Рая, оставив всю серую, нищую, скучную, холодную жизнь там, за стеной, и поспешил позвать метрдотеля. В России его ещё называют «франт».

— Господа, прошу сюда-с, — услужливо, аки змея, прошипел лысоватый метрдотель, изгибаясь в поклоне. Кожа на кости его худого лица была натянута так, что он напоминал Кощея Бессмертного, если бы тот носил усики и фрак с бабочкой.

Они поднялись по лестнице: мраморные широкие ступени, белые с голубыми прожилками, до блеска начищенные сапогами благородных посетителей, витражи в арочных окнах, которые даже ночью светились, пропуская свет соседних домов. Будто гуляешь по дворцу, а не пришёл набивать желудок. Прошли мимо великолепной красоты фонтана — журчит вода, сверкает на свету, пахнет свежестью. Вокруг пальмы, фикусы и другие растения, которые никак не ожидаешь встретить в городе, находящемся ближе к Арктике, чем к Чёрному морю.

Полковник Славин, заметив вытаращенные без смущения глаза Шерлока — тот не пытался скрыть изумления, что было на него совсем не похоже, — поспешил прошептать ему на ухо:

— Удивлены, мистер Холмс? Тут и не такое увидишь. Ну, а как отличиться от обычного городского трактира? А природа, знаете ли… успокаивает.

Метрдотель усадил гостей за стол, окинул взглядом каждого, попутно кланяясь, и, остановившись на Игоре Ивановиче, как-то особенно учтиво улыбнулся и согнулся чуть сильнее. Видно было, что знает полковника в лицо, и не просто знает, а имеет с ним какие-то особые, приятельские отношения.

Франт в подобном заведении должен знать в лицо всех постоянных или просто особо важных гостей — это его работа, его хлеб. Сервис. Шикарное обслуживание. Персональный подход. Это всё как раз входит в обязанности франта, главного официанта. В ресторанной иерархии эта должность находится выше шеф-повара, который мнит себя чуть ли не равным владельцу и, безусловно, считает себя творцом уровня Микеланджело и центром вселенной. У метрдотеля есть отдельный кабинет, куда, будто его личные слуги, официанты носят еду, в то время как шеф-повар ест на общей кухне, хоть и за отдельным столом в углу — это уже о многом говорит.

Интересным и особо актуальным в революционную эпоху является тот факт, что официанты, не будучи буржуазией, а лишь прислуживающими ей, не наделённые властью и весомым капиталом, являются при этом одной из самых неподверженных революционным идеям групп населения, соревнуясь в этом плане, наверное, лишь со священнослужителями. Дело в том, что всё своё рабочее время они проводят рядом с толстыми кошельками: слышат их разговоры, видят их привычки, знают их слабости и, обхаживая их, чувствуют к этому некую причастность. Официанты не завидуют, не ненавидят, а мечтают и мнят себя практически равными тем, кто заказывает у них шампанское и телячий бифштекс — «мы с ними почти однокровцы», думают они. Они весьма неплохо зарабатывают, где-то там впереди, хотя очень и очень далеко, мерещится на горизонте должность главного официанта, а потом, может быть, и свой собственный ресторанчик, и… заживём. Примерно так думали они, скользя меж столов с подносами.

Игорь Иванович, слегка откашлявшись, сказал:

— Сегодня у вас в заведении гости из Лондона!

Он не стал упоминать род занятий британцев. Их дело секретно, и не стоит каждому в городе знать о прибытии сыщика, а то язык без костей, поползут слухи, сплетни.

Лысый усатый кощей откланялся ещё раз — низко, подобострастно — и представился на ломаном английском, выговаривая слова с таким усилием, будто поднимал штангу:

— Hello, gentlemens! My name is Luka. Welcome! Can I help you?

— Ко мне вы можете обращаться по-русски. И нет, пока ничего не надо, мы посмотрим меню. Хотя... Давайте водки! Всё-таки мы в России! — сказав это, Холмс хлопнул в ладоши и потер ладони, как муха, которой положили кусочек сахара. Чувствовался азарт, предвкушение — непривычные для того, кто обычно предпочитал чай и тишину. Человек этот не был излишне склонен к выпивке и поведение такое было для него весьма нестандартным, далёким от обычного, почти чужим. Видимо, начал проникаться Россией и её размахом, её гостеприимством.

— Я позову официанта. Вас обслужат в лучшем виде, — ответил метрдотель и, не дожидаясь ответа, скользнул прочь, как тень по стене.

Франт оглядел зал, сфокусировал взгляд на светловолосом юноше, стоявшем у колонны, слегка хлопнул в ладоши — сухой, отрывистый звук, похожий на треск полена в камине. К столику тут же подлетел молодой человек по имени Максим — услужливый, шустрый, с пронзительными голубыми глазами и вечной полуулыбкой на губах. Он был готов внимать, служить, исполнять любые прихоти гостей. Метрдотель откланялся и удалился, растворившись в полумраке зала.

— Холмс, позвольте, я закажу несколько блюд до того, как Вы изучите меню? Есть фирменные блюда, которые вы ну просто обязаны попробовать! Позволите? — учтиво поинтересовался полковник, беря меню в руки и быстро перелистывая страницы с видом знатока.

По лицу сыщика поползла улыбка — медленно, как масло по горячему блину, — и он развел руки в стороны, обнажив манжеты белоснежной рубашки — сей жест означал крайнее одобрение и даже, можно сказать, полное вверение дальнейшей судьбы своего желудка в руки бравого полковника.

— Ершовую уху с расстегаями, борщок с гренками — чесночными, с хрустящей корочкой, — конечно. Ещё стерлядь по-русски в сметане, с травами и… хм… свежим омаром с соусом провансаль мы гостей не удивим… давайте-ка поросёнка! С гречневой кашей. Ну и, судя по всему, винная карта не нужна. Наш заморский гость пожелал водки. Что ж… Пусть! — Славин заказал всё это скороговоркой, будто заучил заранее, и отдал меню официанту.

Ватсон, любивший русскую культуру, увлёкшийся местным колоритом, был в восторге. И не от белоснежной скатерти, серебряной увесистой посуды и бархатных портьер — это легко можно найти и в Лондоне, и тем более в Париже, где он бывал не раз. Его удивило, что такое респектабельное заведение не копировало всё с Европы, а сделало на смежный манер. Например, среди прочих европейских атрибутов роскоши, официант был одет как половой в обычном трактире, то есть не во фрак и бабочку, как во французском ресторане, а в широкие шаровары, заправленные в лакированные сапоги, белую кумачовую рубаху с вышивкой на вороте и передник, расшитый цветными нитками. Ну а этот тропический сад и бассейн с осетрами… Вот где разгулялась поистине вволю широкая русская душа.

Пока в зале гремели бокалы и дымилось жаркое, на кухне зашла речь про убийство.

Мсье Жан, шеф-повар, француз с усами-веером, бледнеет:

— Sacré bleu! Убийство? Ктё убит?

— Мсье Жан… говорю вам, он в ярости! — шепчет ему официант. — Он говорит, что заказал судака «Палкинъ», а Вы убили блюдо! — Француз посмотрел на принесенное назад блюдо, потом медленно повернулся к своему помощнику, молодому повару, застывшему в ужасе.

— Павел… Легкая корочка?

— Так вы же сами сказали — «золотистая»! – зажимисто пролепетал бедный Павел повару-инквизитору.

— Золотистая, идиёт! Посмотри на этот цвет сапог Наполеона под Ватерлоо! Это не риба. Это есть уголь, который забыл, что он плавал! — Мсье Жан хватается за сердце. Павел истерично дергается с места, не зная, что делать, слезы наворачиваются на глаза. — Всё. Я уезжаю в Париж! Здесь не ресторан, а крематорий для ихтиёзавров. Прощайте, господа!

Пока шеф кланялся работникам кухни — служителям жерла вулкана чревоугодия, в зале ресторана завязался интересный диалог.

— А какая средняя зарплата у рабочего? В месяц, — неожиданно испортил своим вопросом всю пафосную идиллию ресторана Холмс.

Славин растерянно мотнул слегка головой, будто отмахивался от назойливой мухи, бросил взгляд то туда, то сюда, пытаясь сначала понять, что вообще происходит и с чего такой вопрос, а затем терзаясь попытками вспомнить цифры, и, сменив вальяжную позу на более строгую, выпрямив спину так, что хрустнули позвонки, покашляв в кулак, ответил неуверенно:

— Рублей двадцать-сорок… а что? — испуганно уточнил он, будто боялся, что сейчас его заставят работать за эти самые двадцать.

— То есть… хм… пятьдесят порций борща в этом заведении. Или пятнадцать порций ризотто с курицей — это заработок за месяц… — Холмс задумчиво постучал пальцем по столу, пробивая барабанную дробь.

Повисла неловкая пауза — тяжёлая, как свинцовая крышка. Славин засмущался и готовился уж было выслушать лекцию на тему неравенства, социальной несправедливости и классовой борьбы.

Холмс, заметив его состояние, успокаивающе махнул рукой:

— Да не переживайте Вы! У нас ситуация не шибко лучше: в Лондоне тоже есть и бедные кварталы, и нищие, и работные дома. Я просто хочу понимать степень расслоения общества для общей картины. Не обращайте внимания. Это всё моё любопытство профессиональное, Вы же понимаете. Кстати! — вдруг вспомнил он, оживившись и хлопнув себя по лбу, как будто его осенило великое открытие. — Вот водки мы заказали. Борщ тоже. А медведи?! Где же русские медведи, что должны быть на каждом углу?

— Ну это стереотип, — бросил ему полковник, утирая рот салфеткой.

Несколько минут ели молча; только стук ножей, звон вилок и редкие вздохи удовольствия. И тут как в сказке, прям к месту, заходит в зал толпа цыган. А с ними медведь — бурый, огромный, с кольцом в носу и в наморднике.

Косолапый танцует, переваливаясь с боку на бок, неуклюже и смешно. Громкая музыка гремит — ревут бубны, гитары, скрипки — и вот-вот начнётся заунывная цыганская песня, от которой сжимается сердце и наворачиваются слёзы.

Все трое повернули головы в одну сторону, вытаращили глаза и замерли с открытыми ртами. Шерлок засмеялся первым. Вернее будет сказать, заржал, да так громко, раскатисто, запрокинув голову, что его шейный платок развязался. Непонимающий слов Ватсон тоже хохотал, а детектив со слезами на глазах тыкал пальцем в сторону медведя:

— Так стереотип, значит, что медведи ходят по улицам?!

Славину стало неловко. Смех стих. Губы его задрожали, и он долго собирался с силами, чтобы выдавить из себя оправдание, которое звучало бы хоть сколько-то убедительно:

— Нет, ну медведи у нас, конечно, ходят, да... Они есть. Но это же цыгане их водят! Это не государственная программа, не повсеместное явление, а так, частное предпринимательство. И не везде! Это… всё равно стереотип. У меня же нет медведя! Да и у большинства людей нет… — он оглянулся по сторонам, будто искал поддержки у соседних столиков, но соседи были увлечены своей едой и новым шоу.

Холмс, уже успокоившись, досмеивался в кулак, Ватсон улыбался, препарируя рыбу. Наконец, официант принёс новый графин: чокнулись и выпили, закусили острым, солёным, жирным. И снова принялись смеяться, но уже с меньшей интенсивностью — так, по инерции. Вскоре лишь лёгкая улыбка осталась висеть на лицах. Все что-то усердно жевали, челюсти работали, как мельничные жернова. Слушали цыганские романсы — их пение, полное тоски и надрыва, разрывало душу на части. Но вот цыганский табор ушел в закат, унося свою музыку в другой зал. Да, и в такого класса заведения пускают цыган, что ты будешь делать с традициями? Что поделать, если купец башляет сотни рублей за вечер? Буквально бросает смятые купюры и в медведя, и в официантов, и в музыкантов. Те кланяются и целуют щедрую руку. Даже медведь.

Ватсон, заметив, что собеседники со скукой изучают в очередной раз меню, неожиданно обратился к полковнику, чётко отчеканивая каждое слово:

— Я очень любить русский литература!

Шерлок опешил от неожиданности — брови его взлетели вверх, и он перестал жевать. Ватсон выучил фразу на русском! Сам! Доктор отодвинул словарь, который всё это время лежал у него на коленях открытым на нужной странице, и гордо посмотрел на собеседников.

Славин, явно обрадованный и тронутый, ответил ему на русском:

— О! Это… хм! Здорово! А я, как-то знаете, всё больше люблю зарубежную литературу. Кстати, английскую вот тоже — в ней есть что-то такое… сдержанное, но глубокое.

Ватсон раскрыл рот и смотрел на собеседника: он слушал, но ничего не понимал. Засмущался, сбросил с лица дурацкое выражение и сделал вопрошающее лицо — такое, которое говорило: «Скажи ещё раз, но помедленнее, и лучше на английском». Собеседник, не будучи дураком, тут же понял, приставил ладонь ко лбу и закрыл глаза, показав жест, означающий «ах, какой же я болван», осознал оплошность и, посмеиваясь, перешел на английский: