Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России. 1905

— Вы управляете этим ведомством? — поинтересовался Шерлок, выходя из экипажа.

— Нет. Я глава особого отделения Санкт-Петербурга. Оно, как и прочие, подчиняется департаменту полиции. Они и жандармерией руководят, и нами. В чём разница? Наши в отличии от жандармов занимаются политическим сыском. А уж над департаментом полиции находится Министерство внутренних дел, — объяснил Славин, придерживая дверцу для гостей.

Холмс кивнул. Ватсон поочерёдно окинул взглядом обоих и тоже кивнул.

Из-за тяжелых дверей кабинета раздавался громкий бой напольных часов, которые отбивали шестнадцать ноль-ноль тяжелыми, медными ударами, словно кузнец стучал по наковальне.

Двери с шумом распахнулись. Серое по своей сути и зелёное по цвету мундиров стадо похожих друг на друга чиновников, потупивших усталые недовольные лица, вытекло из кабинета и растворилось в коридорах. Следом за ними выпорхнул навстречу британским гостям глава особого отдела департамента полиции — именно энергично выпорхнул, подобно птичке из клетки, а не вышел степенно, как подобает генералу.

С широкой, практически до ушей, улыбкой на лице, с румянцем, с огромными усищами, с седыми бакенбардами — настоящий русский вельможа, каких рисуют на портретах — генерал-майор Потапов Константин Аполлинариевич собственной персоной.

Он распростёр руки, будто готовясь к объятиям, потом вдруг сложил их и хлопнул в ладоши звонко, по-купечески. Он будто встречал старых друзей, да не простых, а тех, кто задолжал сотню-другую рублей и наконец отыскался в самый нужный момент и теперь уже не отвертится.

— Господа! Добро пожаловать в Россию! Welcome! — говорил он громко, отчётливо, резво. Чеканил слова, как монеты. Вел себя не под стать солидному возрасту и положению. Его заряжал не только внутренний оптимизм и природная энергичность, но и патриотизм с трудолюбием.

— Добри ден, — сказал вдруг Ватсон на русском, запинаясь на каждом слоге, но гордый собой.

Прозвучала приветственная фраза больше по-чешски или по-польски, нежели по-русски. Но большего от иностранца обычно и не ждут. Шерлок оглянулся удивлённо на доктора, как смотрят на дрессированную обезьянку, которая учудила небольшой фокус.

Генерал расплылся в улыбке, и его лицо стало похоже на блюдце с румяным пирогом, затем закряхтел что-то довольное себе под нос и протянул крепкую, слегка пухлую руку.

Ватсон, осмотрев кабинет, подметил про себя: «Генерал женат. Есть ребенок. Строгий начальник, но искренний и добрый человек. Подчиненные его не шибко любят. На службе давно, воевал...»

Шерлок тоже задумался, в его голове возникло: «Ну и бакенбарды у этого мужчины!»

В кабинете тихо. Никаких звуков с улицы или из соседних кабинетов. Лишь тикают мерно старые, напольные, с медным маятником часы в углу. Пахнет кожей, деревом и, почему-то, едва уловимо — табаком, хотя сам генерал, кажется, не курит.

Константин Аполлинариевич, активно жестикулируя, болтал с англичанами. Да, именно болтал, иначе тут не скажешь. Он расспрашивал их обо всём на свете — от погоды до политики, от качества чая в вагоне-ресторане до состояния мостовой на Невском. С большим трудом удержался от детального обсуждения вкуса подливки за ужином, и видно было, как ему не терпится пуститься в гастрономические воспоминания, но служебный этикет в конце концов взял верх.

Вам может показаться, что это крайне нетипичное, странное и даже неподобающее поведение для человека, курирующего ведомство политического сыска, ежедневно и ежечасно давящего тапком, как назойливого жука, русского революционера. Но таким он был не всегда. Угрюмые лица вышедших пять минут назад из кабинета подчинённых могли свидетельствовать как о том, что они не так энергичны, воодушевлены и преданы государству, как их шеф, так и о том, что на них повышали тон, от них опять чего-то требовали. Экая напасть! Генерал мог быть строг тогда, когда это нужно, и мог быть божьим одуванчиком, когда ему вздумается. Он умел жить. Он умел работать. Искренность и многогранность — это про него.

— Последние пару недель мы были на взводе, — продолжал Константин Аполлинариевич, и его голос стал тише, будто он делился секретом. — В какой-то момент забастовка охватила не только железные дороги и заводы, но и почтамт, телеграф встал. Перестали работать аптеки, магазины! Вы подумайте! Бастовали все!

— Да, — отозвался Холмс, откидываясь на спинку стула и складывая пальцы домиком — жест, который в Лондоне означал сосредоточенное внимание. — Я ждал, когда запустят железнодорожное сообщение. И как только получил вести об окончании забастовок, поспешил на вокзал. Между Россией и внешним миром не было железнодорожного сообщения! Нонсенс! Я читал в газетах, следил. Миллионы ваших сограждан участвовали в этой… акции. Насколько мне известно, причины забастовки — в слишком длинном рабочем дне, низких зарплатах рабочих, впрочем… — тут он вздохнул и расположился поудобнее, прежде чем на выдохе продолжить:

— Подобная непростая ситуация у работяг и в нашей стране, надо отметить… Но самая главная причина ваших бед, насколько я понимаю, в отсутствии свободы слова и собраний, в позорном, простите меня за выражение, проигрыше японцам и в том, что в недавно созданную Государственную думу смогут избирать депутатов только богатые собственники, а не широкие массы, не большинство, как у нас.

— А Вы, я вижу, хорошо осведомлены… — задумчиво, непривычно строго и сухо ответил генерал, устремив взгляд в окно, где сквозь мутное залитое дождей стекло едва угадывались очертания серого города. Он выдержал паузу в несколько секунд — долгую, тягучую, как резина, — и, тяжело вздохнув, заговорил, растягивая слова, будто каждое из них причиняло невероятную боль:

— А знаете ли Вы, скольких моих коллег убили? А сколько обычных городовых, рядовых полицейских отправилось на тот свет в последние годы? Сколько жён осталось без мужей? Дети растут без отцов. Родители убиты горем. Такого террора не было ни в одной стране уже давно. Каждый день кидают бомбы, стреляют…

Он замолчал, вдруг резко прервавшись, словно поперхнулся словами. В его глазах наливались скупые, сдерживаемые с невероятным усилием слёзы, тоска обуревала его. И было ясно, что это не ностальгия по спокойным временам, когда часами они слонялись по кабинетам с коллегами и выпивали, по дням его молодости, когда революционное движение было ещё так слабо. Нет. Это боль — настоящая, пронизывающая каждый нерв, как ток. Было видно, что человек потерял близких в этой войне. В войне с собственным народом. В войне, которой, казалось, нет конца.

Шерлок, слегка растерявшись под натиском эмоций, захлестнувших достопочтенного генерала, откашлялся и постарался перевести беседу в более позитивное русло — прям как опытный дипломат, который чувствует, что переговоры вот-вот сорвутся:

— Но октябрьский манифест, изданный вашим императором, успокоил народ? По крайней мере, на улицах, пока мы ехали сюда, в нас даже ни разу не стреляли.

Без шутки сыщик не мог выговорить и пары предложений, особенно когда нервничал или чувствовал себя не в своей тарелке — это была его защитная реакция, его панцирь. Возможно, сейчас это и к месту, чтобы разрядить обстановку. А может, это была и не шутка вовсе.

Генерал Потапов, чуть расслабившись, расположился на стуле поудобнее — откинулся на спинку, положил руки на мягкие подлокотники — и, сосредоточив взгляд на своих собеседниках, рассудительным тоном ответил:

— Да. В прошлом месяце дарована была свобода слова и собраний. Теперь официально разрешены политические партии. Без одобрения Госдумы ни один закон теперь не может быть принят. Но забастовка продолжалась — в Москве на демонстрации вышло более ста тысяч человек. Есть убитые. Затем были освобождены политзаключённые. И такой ценой забастовка кончилась… Надолго ли? Я лично думаю, что, почувствовав власть, революционные массы, наоборот, продолжат своё дело пуще прежнего. Рано или поздно… Свобод будет вечно не хватать. Как воды организму — сколько ни дай, пройдет несколько часов и снова захочется. И прольется много крови. Но не будем об этом, баста! Здесь вы по другому поводу, верно? Давайте обсудим лучше наши с Вами дела.

— С радостью! Сколько платят? — воскликнул, заулыбавшись, Холмс, и его улыбка была столь же искренней, сколь и неуместной. Это прозвучало так по-детски бестактно, что Потапов деликатно отвёл взгляд в сторону.

— Я писал Вам в Лондон об этом. Любые деньги. Дело государственной важности! — отвечал генерал всё так же спокойно, размеренно.

Холмс, затараторив и застучав пальцами по столу — барабанная дробь, которую Ватсон отличит от любой иной, — продолжил:

— Поймите меня правильно. Живите Вы на Бейкер-стрит, с нашими-то доходами, то цеплялись бы за каждый пенни. О! Миссис Хадсон заставит любого работать! Двести шестьдесят фунтов в год мы платим с Ватсоном за квартиру, а это при средних доходах британца около ста фунтов в год. Представляете?! Можно я закурю? Спасибо.

— Позвольте, почему же Вы спрашиваете. Курите. Конечно, курите, — ответил генерал, слегка разведя руками, будто говорил: «У нас в России такие формальности излишни».

Шерлок, впрочем, принялся поджигать табак, не дожидаясь дозволения — спичка чиркнула, вспыхнула, и над трубкой потянулся ароматный дым.

— Да был у меня приятель… Не выносил запах табака, представьте! Большой человек! — Холмс закатил глаза. — Что ж, теперь к делу. Почему Вы пригласили именно меня? В мире есть ещё талантливые сыщики. Думаю… Пара-тройка человек.

Холмс приготовился выслушивать комплименты и в предвкушении катал во рту сладкий для него и едкий для других дым. Он хотел закинуть ноги на стол, но вовремя остановился, вспомнив, что он не у камина на Бейкер Стрит.

Пропустим тирады в адрес Холмса. Видимо, его успехи громогласно прозвучали на весь цивилизованный мир, если донеслись даже до революционного, замкнутого в своих проблемах Санкт-Петербурга. Закончив лесть в адрес сыщика — а лесть была искусная, со знанием дела, как и подобает чиновнику его ранга, — Константин Аполлинариевич приступил к обсуждению дел:

— Так вот: все эти Ваши навыки и так называемые… дедукции Вы, я надеюсь, примените для поиска драгоценностей царской семьи. Когда я говорил о любых суммах, я не лукавил — это не вопрос денег. Плевать на стоимость украшений! Мы можем заплатить больше, чем они стоят. Но Вы, как человек, прибывший к нам из страны, где с рвением чтят традиции и монархию, а не из паршивой, дрянной Франции, должны понимать, что это вопрос репутации! Если украшения императрицы окажутся в руках какой-то… — тут он сделал паузу, видимо пытаясь подобрать менее оскорбительное выражение, подыскивая слово, как иголку в стоге сена, и продолжил: — ...девицы, авантюристки, проститутки… — тут он опять остановился, слегка покраснел, уши налились краской, и поспешил закончить: — Так вот, Вам не надо объяснять, почему это важно. Честь императорской семьи! И репутация охраны его императорского величества. Не мне Вам говорить…

Крепкий, умудрённый жизнью, непробивной мужчина, дважды переживший покушение и похоронивший сгоревшего в огне революции брата, запинался, как гимназистка на экзамене. Видно было, что это касалось его лично — не службы, не долга, а самой глубинной, личной струны души. Будто говорил он не о чём-то отстранённом, а о своих родных. Страна была для него всем: семьёй, домом и смыслом жизни, а император был её олицетворением и основой — тем стержнем, без которого всё рассыплется в прах.

Константин Аполлинариевич ни разу не был замечен в коррупции, не лицемерил, а главное — и не был при этом всём оголтелым псом монархии в том плане, в коем являются ими черносотенцы. Он верил в свои идеалы не потому, что ему платили; он старался вникать в проблемы своих соотечественников и порывался их решать, много жертвовал, а в свободное от работы время вёл беседы с друзьями-промышленниками, где стоял на стороне идей, которые называют социалистическими. Сокращение рабочего дня, улучшение условий жизни рабочих. Кого-то из промышленников сподвиг на изменения. Ещё бы, ведь если даже служитель монархии, седой вояка, глава политического сыска тебя отчитывает за строгость к людям, за жадность, значит, хоть сейчас, может, стоит прислушаться…

Генерал Потапов не пытался репрессировать всех подряд ради нового звания или от злости. Делал всё вдумчиво, как шахматист, который просчитывает ходы на десять шагов вперёд. Это был хороший человек. Редкий зверь в его ведомстве, как белый ворон среди галок.

— А когда, собственно, состоится аудиенция у императора? — спросил Холмс, и в его голосе зазвенели нотки разочарования.

— Простите, но… личной встречи с императором и членами его семьи не будет, — ответил генерал, и его лицо стало виноватым, как у человека, принёсшего весть о смерти.

— То есть, как я понимаю, лично Вы будете курировать мою дальнейшую работу? — Шерлок проговорил это грустным тоном, чуть обмяк в кресле — спина перестала быть прямой, плечи опустились. «Да-а-а, — думал он, — я лично привык, что если монарх и не обращается ко мне напрямую, то по крайней мере в Англии между мной и первым лицом находится только один человек — мой брат Майкрофт. А тут между потерпевшим и сыщиком расположилась целая камарилья в лице премьер-министра, министра внутренних дел, директора департамента полиции и ещё этого… прекрасного седовласого генерала. При такой сложной иерархии расследование может быть замедленно. Но будем работать с тем, что есть. С чего же начать…»

Генерал вежливо ждал, заметив задумчивый взгляд собеседника, как рыбак ждёт поклёвки. Сыщик оживился, будто ужаленный током, поднял взор — глаза загорелись тем самым холодным, деловым огнём — и затараторил, сыпя словами, как крупой из мешка:

— Очень хорошо! Что ж! Работаем! Мне нужны фотографии похищенных ценностей, их описание и приблизительная денежная оценка, доступ к осмотру помещения, где они хранились, досье на всех служащих при дворце — вплоть до прачки и дворников. И… пока, пожалуй, всё. А! Ещё транспорт личный не помешал бы и деньги на расходы.

— Полковник Славин, с которым Вы уже знакомы, будет Вас повсюду сопровождать. Он человек ответственный. Приставлен к Вам руководитель целого отделения политического сыска, а не рядовой служащий, неспроста. Дело конфиденциальное, о краже знают единицы. И, Холмс, мы с Вами так и не обсудили сумму. Называйте. Вам решать, — генерал подался вперёд, давая понять, что торг уместен.

— О деньгах потом. Я сообщу сумму, когда изучу дело, а сегодня я бы хотел хорошенько поужинать. Может, будут рекомендации? — Холмс подмигнул, и в этом жесте было что-то мальчишеское.

— Славин отведёт Вас в самое лучшее место; он вообще проведёт любые экскурсии. Распоряжайтесь им, будто это не полковник, а ваш секретарь — хоть за папиросами пошлите, хоть за театральными билетами. Если на этом всё, то позвольте удалиться. Совещание у министра скоро начинается, — Потапов взглянул на карманные часы — массивные, золотые, на толстой цепочке.

— Прошу. Не смею задерживать. Мы пойдём. Ватсон, let’s go! — Холмс вскочил с кресла, распрямившись резко, как пружина.

Несчастный, скучающий и как-то нездорово побледневший доктор наконец услышал знакомую речь, обрадовался — в глазах загорелся живой огонёк, он вскочил с места и ждал, когда остальные направятся к выходу, дабы не бежать впереди локомотива. Он был похож на повеселевшую собаку, которой кинули вкусную косточку, вилял бы хвостом, если бы умел.

Шерлок Холмс шагал по коридору, иногда цокая о пол увесистой тростью — звук разносился под высокими потолками, как эхо в горной долине:

— А ведь на генерала совсем недавно покушались. Бедняга чуть не погиб от взрыва.

Глаза Ватсона округлились, на лице отразилась смесь ужаса и восхищения:

— Но как Вы догадались, Холмс?… Или он сказал Вам об этом сам?

Холмс, всё ещё не выпускавший трубку изо рта, постучал об неё зубами — привычка, которая бесила Ватсона в первые годы знакомства, а теперь казалась почти родной — задумчиво бросил взгляд в окно на серую, унылую улицу и ответил:

— Ну это же очевидно, доктор! Я заметил у него на запястье шрам от осколочного ранения. И ещё один, небольшой, на шее, — он коснулся пальцем своей шеи, показывая место.

— Вы, как всегда, предельно внимательны! Бедный малый! Чуть не погиб! Надо же… — взволнованно ответил доктор, качая головой.

На самом деле шрамы были совсем не свежими и не от осколков. Они были получены генералом давным-давно на русско-турецкой войне от вражеской сабли — стародавние, побелевшие, едва заметные. Выходит, сыщик просто угадал? Нет, он узнал о покушении из газет. Но зачем же разочаровывать Ватсона, который так верит в гения? Пусть продолжает верить. В это тяжелое время вера во что-то светлое нужна каждому.

Когда они спускались на первый этаж, страшный грохот сотряс стены, и тут же осколки полетели во все стороны, выбило окна. Холмса взрывом отбросило назад, с силой ударило о мраморные ступени. Пространство заволакивало дымом, выжившие полицейские корчились в предсмертной агонии. В ушах звон, картинка перед глазами расплывается…

Такую картину нарисовал в своих фантазиях доктор Ватсон, пораженный историей про теракт в отношении генерала. Они же в логове врага революции, здесь что ни человек – то цель бомбиста. Поскорее бы отсюда уйти.

По дороге в гостиницу Холмс, оторвав от созерцания Невского проспекта свой мутный, как стекла под дождем, взгляд, произнес тихо, слегка хрипя:

— Однажды Хемингуэй поспорил, кто напишет самый короткий и при этом цепляющий рассказ. Я написал свой… «Россия сгорала в костре революции. Дрова начали что-то осознавать, когда превратились в пепел.»

Дело о похищенных тапочках

Гостиница выходит окнами прямо на Невский проспект — главную артерию Петербурга, по которой день и ночь текут экипажи, кареты и толпы людей. Здание имеет столетнюю историю, но ничуть не потрёпано стариной; стоит, как и прежде, гордое, величественное, помнящее ещё Пушкина и Гоголя. Оно, как и прежде, восхищает прохожих помпезностью внешней отделки — колонны, лепнина, высокие окна, — но самый шок ждёт вас внутри: канализация и электричество. И если лампочки горели уже во многих домах в центре города, то канализация была поистине невероятной роскошью, и лишь спустя сорок лет станет массовым явлением в Санкт-Петербурге. А пока что выгребные ямы во дворах, как в деревне. Но в этой гостинице никаких ям. Только блеск кафеля, приятные запахи и вышколенный учтивый персонал.

В общем, наниматели сыщика не поскупились. Для гостей сняли два просторных номера по соседству на втором этаже — с видом на Невский, с тяжёлыми портьерами и пуховыми перинами, в которых утопал уставший путник. Носильщики принесли багаж, кряхтя, перекидывая чемоданы с руки на руку, а официант привёз на тележке обед, чтобы слегка подкрепиться в номере, но никак не для того, чтобы заменить собой грядущий шикарный ужин. Этот обед не дерзнул бы совершить такое кощунство!

— Где эта чёртова скрипка?! — дальше Шерлок бурчал себе под нос уже что-то совсем невнятное и не остановился, пока не разобрал все вещи: множественные пробирки для опытов, реагенты — некоторые, кажется, небезопасные для транспортировки, — грим и парики всех мастей и цветов, холодное оружие разных сортов — от стилетов до складных ножей, отмычки на все случаи жизни, скальпели и прочая, и прочая. Будь чемодан размерами ещё больше, то Шерлок, может быть, и запихнул бы туда целый труп, захваченный с другого дела для дальнейших вскрытий в интересах следствия в свободные часы перед сном. В общем, он взял всё самое нужное, а вот одежды среди прочих вещей было совсем мало. Ведь как она поможет расследованию? Сюртук — он и в Африке сюртук. А тряпьё для работы под прикрытием лучше добывать на месте, чтобы одежда была местного покроя, фасона, сукна — не то выдашь себя с головой по одной лишь пуговице.

Ватсон тем временем пошёл в бар на первом этаже и прихватил с собой англо-русский словарь. И не столько для того, чтобы заказать стаканчик виски — благо, это слово одинаково на всех языках, — а скорее для того, чтобы, расположившись поудобнее в кожаном кресле в приятной атмосфере полумрака, мягкого света настольных ламп и шелесте чужих разговоров углубиться в изучение языка великого Достоевского.

Там он просидел около часа, выпил пару стаканов золотого, как по своему цвету, так и по цене, благородного напитка, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая усталость от дороги. Он решил дать креслу отдохнуть от водружённого на него весьма увесистого тела и отправился наверх проведать своего компаньона.

Холмс открыл дверь почти тут же, как постучали, и так же быстро удалился, ничего не сказав. Он был в ярости: его ноздри раздувались как у быка на корриде, лицо закипало — красные пятна выступили на щеках, на лбу вздулась жилка.

— Друг мой, что случилось?! Что Вы там делаете? — вопрошал встревоженный доктор, заглядывая в комнату поверх плеча сыщика.

— Как что?! Не видите? Снимаю отпечатки! Твари! Подонки! Черти! — Холмс метался по комнате, то и дело наклоняясь к полу, к столу, к стульям, присыпая поверхности каким-то чёрным порошком из маленькой жестяной коробочки.

— Я прошу меня простить, но я всё ещё не понимаю. Это Ваш чемодан? — Ватсон кивнул на раскрытый саквояж, из которого торчали пробирки и парики.

— Ну конечно мой! Меня ограбили! Ограбили, понимаете?! — Холмс выпрямился и уставился на Ватсона бешеным взглядом.

— Кошмар! И что похищено?!

— Тапочки!

— Тапочки? — Ватсон не поверил своим ушам. Ему показалось, что он ослышался.

— Да, чёрт возьми! Мои тапочки! — Холмс взмахнул рукой, чуть не сбив со стола чернильницу.

— Холмс…

— Любимые! — голос сыщика дрогнул, и в этом дрожании было столько пафоса, сколько бывает только в оперных ариях.

— Быть может…

— Нет! Их украли! Эти черти из Скотленд-Ярда, тьфу, то есть из петербургской полиции! Те, кто сопровождал, отвозил наш багаж, пока мы были на приёме у генерала! — Холмс ткнул пальцем в сторону окна, будто полицейские стояли там, за стеклом, и подслушивали.

— Но зачем?! Кому нужны Ваши тапки?! — Ватсон развёл руками, изображая крайнюю степень недоумения.

— О-о-о! Во‑первых, Вы не представляете, насколько они удобные. «Эти Ваши»… подумать только! Такого Вы мнения о них, да?! А зачем украли? Зачем?! Да, у меня тот же вопрос… Кто их знает! Клептоманы! Психи! — Холмс схватился за голову и заходил по комнате, наступая на разбросанные вещи.

— И всё же я не понимаю, зачем такая кутерьма из-за обуви. Вы ещё и отпечатки снимаете? Вы серьёзно? Убейте, не понимаю! — тон Ватсона стал твёрже.

— Вот именно! Понимали бы Вы их значимость, то сейчас сами бы землю носом рыли. Ладно! Хватит пустословить. Я затребую у полковника тех остолопов, что отвозили и относили в номера наши вещи. Я устрою допрос с пристрастием! Я устрою ад этим чертям! Ну или рай, если уж они черти… Или… Да неважно! — Холмс сжал кулаки, как боксёр перед выходом на ринг.

— Шерлок, я прошу Вас успокоиться! — вскрикнул в несвойственной ему манере Ватсон, да так, что голос его сорвался и он слегка взвизгнул в конце — звук был такой, будто чайник закипел. После чего, смущаясь, отвёл взгляд и продолжил уже спокойно, старательно выговаривая слова: — Я не позволю Вам отвлекать полковника такими вопросами. Звать офицеров на допрос без доказательств? Нет уж. Я думаю, что Вы забыли их дома, на Бейкер-стрит. Давайте отправим весточку миссис Хадсон, пусть проверит. Я бы не стал и её этим обременять, но раз уж Вам так важны эти … тапочки, что ж. И если уж она не найдет их, то устраивайте допросы. Ладно, хорошо! Но без меня! — к концу своего монолога он снова выкрутил громкость на максимум, его голос, казалось, вот-вот должен был напугать соседей.

— Чёрт с ними! С тапками, с полисменами, со всеми! — Холмс махнул рукой, и этот жест означал капитуляцию — в этом конкретном бою, но не в войне.

— Вы слишком много чертыхаетесь, — заметил Ватсон, пряча улыбку в усы.

Шерлок бросил звериный взгляд на доктора — такой, что у того на секунду пропало желание шутить. Наверное, подобный взгляд делают тигры перед смертельной схваткой с сильным противником, когда шерсть встаёт дыбом, а глаза наливаются желтизной. Оба промолчали. Быстро остыли, как металл, брошенный в воду, с шипением и паром. И, не говоря ни слова, общаясь лишь с помощью мимики и скупых жестов, отдышались и помирились без «прости», без «извини», просто взглядами, которые значат больше, чем любые слова, договорились о времени, лишь пальцем показав на часы, так же молча собрались, оделись, предварительно разойдясь по номерам, и снова встретились уже в коридоре.