Самое честное

Продавливая фильтр губами, я хорошенько растягиваю обе. Забытая горечь заполняет рот, и не удержавшись, я делаю затяжку, запрокидывая голову к небу.

Кайф.

— Вкусно тебе, да? — фыркает Мышка. — Я вообще-то тоже хочу.

Она тянет руку, берёт неумело, а точнее слишком профессионально, зажимая фильтр между подушечками большого и указательного пальцев, прямо как мой дед.

— Так курят сапожники, — смеясь, поправляю, вставляю между холодными чуть дрожащими пальцами, как надо. — А ты — девочка.

— Фу, она мокрая, — тут же морщится Мышка.

— Естественно, — давлюсь дымом со смеху. — Я же её курил.

— Что дальше?

Щёлкает под рёбрами, будто короткое замыкание.

Дальше, Мышка, ты топаешь со мной прямиком в ад.

Неровный живой огонёк дрожит, как её вдохи. Секунду слежу за ним прежде, чем расплыться в улыбке:

— Когда мне было девять, одна разбалованная девочка — ей было тринадцать — учила меня курить за гаражами, — говорю, натянув серьёзность.

— Правда?

— Угу, — громко выпускаю дым. — Если уж совсем честно, я потом всё лето был в неё влюблён.

Лика хохочет, чуть подаваясь вперёд. Запах вина, её кожи и вишнёвая сигарета — всё это смешивается в плотный дурманящий сгусток.

Подмигиваю:

— Она учила меня так. Затягиваешься и говоришь: «Ой, мама пришла» на вдохе. Потом выдыхаешь: «Фух, показалось», — демонстрирую авторский метод на деле.

— Гениально, — выдыхает Мышь и, давясь смехом, пытается повторить.

В первую же секунду закашливается с истерикой и с этим её хриплым «фу», которое в моих перепонках звучит, как музыка.

— Эй, давай серьёзнее, — подтруниваю я, наслаждаясь, как соблазнительно тянутся её пухлые губы. — Мы тут вообще-то учимся делать взрослые вещи.

— Да ну? — не унимается.

Этот смех… Чистый, незащищённый, неожиданно вибрирует во мне разрядом, будто вокруг ничего нет. Только она и я.

Она шумно выдыхает, прикрывает глаза. Плечи ползут вниз. Затем отворачивается и долго гипнотизирует одну точку в глубине сада. Щёки пылают, а губы нарочно вытягиваются в трубочку, сбивая веселье.

— Достаточно серьёзно? — спрашивает через минуту, с наигранно безэмоциональным лицом.

Киваю.

Наклоняюсь ближе. Она замирает, когда я откидываю рассыпанные пряди с её плеч и заправляю их за ворот топа. Было бы чертовски обидно спалить их, обучая Мышку травить свои лёгкие. Задеваю по касательной её тонкую шею и следом хочется провести языком — распробовать на вкус, просто, чтобы убедиться, что она настоящая.

— Уверена, что хочешь продолжить? — почти касаюсь губами уха.

Она вздрагивает:

— Нет, но… что, если это единственный способ узнать?

Господи, надеюсь, мы думаем об одном и том же.

— Хорошо. Ещё одна попытка, — чуть отстраняюсь, достаю из пачки последнюю. — Если не выйдет — так уж и быть, оставлю тебя примерной.

Подкуриваю. Дым тянется между нами серебряной нитью.

Она подаётся ближе, ладони находят опору на скамье между моими бёдрами, задевая пальцами джинсы.

Давай, Мышь, сместись правее — и сигарета тут же пойдёт нахер.

Мы начинаем дышать коротко, в унисон, когда я подношу сигарету к её губам, и она послушно берёт. Влажно и несмело.

— Тяни мягко, но не глотай, — шепчу, и она втягивает щёки до ямочек. — Дым должен заполнить твой рот.

От собственных слов тяжело сглатываю.

Моргаю, но поздно. Воображение уже сделало всё как надо. Мне остаётся только найти в себе силы спуститься ладонью вниз — по напряжённой тонкой шее, задеть ключицы и остановиться только на грудной клетке.

— Теперь вдыхай. Медленно.

Её белая кожа, обычно холодная, теперь обжигает пальцы. Прощупываю удары бешено колотящегося сердца.

Мышь пришла сюда не курить, я в этом уверен.

— Да… вот так… не спеши.

Дым тонкой струйкой покидает её рот, обжигая мне щёку вишней. А сразу за ним улыбка. Ослепительная, ликующая. Такой настоящей я ни разу не видел её на этих губах.

— Умница, — вырывается из меня хрипло.

Невыносимо просто наблюдать её рваное дыхание и ничего с эти не делать.

Мой взгляд опускается на её влажные губы. И всё остальное — меркнет.

— Скажи, что хочешь меня.

Давай, Мышь, признайся — сорви стоп-кран.

Она затихает.

Сглатывает.

Секунда — оглушительно долгая.

Потом плавно перекатывается вперёд, ближе. Ладони перебираются на мои бёдра, нерешительно продвигаются вверх, проминая ткань джинсов тонкими пальцами.

Теперь сглатываю я.

Её холодный кончик носа касается моего, дыхание смешивается. И я уже предвкушаю вкус её губ, когда она подныривает — и издевательски медленно проводит языком снизу вверх. Слизывает от моего подбородка до кончика носа.

Мокро. Пошло.

— Сучка, — меня коротнуло.

Швыряю окурок, хватаю её под колени. Рывок — и она на мне. Дрожит. Простанывает жаром мне в рот. Хватаю за волосы на затылке, удерживаю, заставляя смотреть мне в глаза.

— Ты хочешь меня?

В её сизых зрачках — нет, не страх. Я чувствую, как она потекла. Дергаю вниз, и она запрокидывает голову. Открывается шея, тонкая, прозрачная кожа. Вгрызаюсь в пульсирующую артерию: кусаю, вылизываю, оставляю засосы.

— Хочешь? — шиплю и жёстче стягиваю корни, удерживая её милое личико прямо перед своим.

— Блядь… да… Артём, — выдыхает Мышь и ёрзает. Выписывая круги бёдрами, поднимая во мне чудовищное желание реализовать все самые грязные фантазии с её участием прямо здесь.

Взрыв.

Моя маленькая храбрая Мышка сама выдернула чеку. Я чувствую это в каждом её движении, в каждом вздохе.

За спиной сцепляю её запястья в мёртвую хватку. Накидываюсь на губы — жадно, мокро. Глубоко проталкиваю язык, она отвечает своим — чертовски аппетитным, со вкусом дыма и сладкого вина. Кусает мою нижнюю губу и оттягивает. Чёрт. Я задыхаюсь от восхищения: абсолютно неузнаваема — дикая, необузданная Лика.

Вырывает запястья и тут же запускает пальцы в мои волосы, тянет — хочет, чтобы я ласкал её грудь.

Да кто я такой, чтобы отказывать?

Как она пахнет, господи. Я пропитываюсь её запахом насквозь, глотаю жадно, до першения в горле, лишь бы отпечатать нотку ванили и вишнёвого табака на подкорке. Хватаю за задницу — направляю, хочу вплавить её в себя. Выходит умопомрачительно метко.

Поверить не могу, вместо нормального траха с тёлками я выбираю подростковый секс с Мышью. В одежде. И это восхитительно, если бы не болезненно впивающаяся ширинка в и без того ноющий член.

Она продолжает неистово ёрзать горячей упругой задницей, будто это поможет стереть между нами одежду.

Разденемся, мышь?

Рывком стаскиваю с себя футболку через голову, не выпуская её. Она тут же впивается в шею, оставляя на коже острые слепки зубов, сползает языком по груди и плечам. Пока я выдыхаю в её волосы и черчу маршрут губами, языком, дыханием — от груди к шее, от шеи к губам.

Мышка сходит с ума со мной в одном ритме.

Пальцы сами нащупывают край её топа, тёплую кожу под ним. Ныряю ладонью вверх, подхватываю грудь, и она мгновенно выгибается дугой.

Вжимаю сильнее.

Идеальный размер. Пышная, упругая двоечка. Сквозь кружево чувствую, как соски каменеют под моими пальцами, буквально выпрашивая ласку. Доводят мою Мышь до исступления.

Вот она — настоящая Лика: отзывчивая, несдержанная, приторно-сладкая до скрипа в зубах. Не играет, не желает понравиться, а дышит во мне, как кислород. Её дыхание заполняет лёгкие наглухо, как ядовитый вишнёвый дым: пронзает кровь убийственным спазмом — разрушает, жжёт, тянет под воду.

— Это лишнее.

Рывком задираю топ вверх, не давая опомниться. Она выдыхает, приподнимая руки, и я сдираю с неё этот ненужный кусок тряпки. Пока она откидывает спутанные волосы, я, не теряя ни минуты, скольжу ртом, не пропуская ни единого сантиметра кожи.

— Артём… — выстанывает она, когда я, обезумев, втягиваю разбухший сосок, царапая его кружевом.

Хочу запомнить, как она дышит — коротко, судорожно. Как рвётся её голос, стоит мне чуть-чуть применить силу. Прикусываю край ткани, оттягиваю вниз — грудь выскакивает. Терзаю, ласкаю, втягиваю. Пальцами другой руки захватываю второй. Сжимаю туго, до её громкого всхлипа, и тут же зализываю боль.

Контраст ощущений доводит мою Мышку до крайности: она резко дёргает ремень моих джинсов. Металлический звон бляшки отзывается в ушах почти как удар в гонг.

Её пальцы спешные, неловкие, цепляются за ткань, ощупывают, и у меня глохнет воздух.

— Да, детка… вот так. Не останавливайся, — вырывается у меня гортанным хрипом на её ледяные, настойчивые движения.

Хочу разорвать её. Хочу топить в ней свою силу, свой гнев, свой помутневший рассудок — тонуть в ней. Захлёбываться.

Блядь, я хочу кончить.

Так не пойдёт. Нужно срочно в неё.

С трудом нащупываю в кармане презерватив и, не глядя, опрометчиво громко шлёпаю упаковкой по столу.

Она дёргается от звука, и тут же вскидывает настороженный взгляд — сначала на причину хлопка, потом на меня. Становится скованнее.

Мышь боится? Плевать.

Срываю лифчик, не разбираясь с застёжкой — он улетает куда-то в сторону.

Пробегаю взглядом мгновенно, жадно, как по добыче: румянец, распухшие губы, грудь, вздымающаяся под рваным дыханием.

Хочу знать каждую клетку, вкус, изгиб, звук её голоса, когда кончит.

— Хочу… тебя… всю.

Пальцы сами находят кожу — гладят, жмут, спускаются по груди, по гладкому животу, к краю шорт.

Щёлкаю пуговицу и почти вырываю молнию…

— Артём… нет! Подожди!

Меня оглушает резкая боль. Она безжалостно вгрызается ногтями в мои запястья. И даже не думает выпускать. Рвано выдыхает. И, прячась в потрёпанных мной волосах, утыкается носом в мою шею.

Холодным. Мокрым. Носом.

Как у котёнка, которому, по степени испуга, я собираюсь не удовольствие доставить, а хладнокровно утопить в ведре.

Какого нахрен чёрта?!

Сжимаю челюсть до хруста. Сижу.

Молча слушаю её шумные выдохи. Или это мои? Тут, блядь, уже не разберёшь.

Больно, мать твою, Мышь. Мне больно. Ты безжалостная мелкая трусиха, думающая только о себе.

Хочу двинуться, но не могу. Её пальцы всё ещё кромсают ногтями мою саднящую кожу — слабые, но упрямые, будто этим хватом она удерживает нас обоих от чего-то катастрофически необратимого.

— Тсс… я не трону тебя, пока сама не попросишь, — шепчу в её макушку.

Чертовски смазливо и фальшиво звучит. Хотел бы сам себе верить.

— Всё хорошо.

Ни хрена не хорошо. Голая Мышь достигла апогея своих провокаций и теперь прячется от меня. В моих же объятиях. Бесконтрольно трётся горячей грудью так плотно, что на вдохе её соски прожигают жаром мой торс.

Пара резких движений, Мышь, и ты не успеешь вскрикнуть. Я нагну тебя через стол, сорву шорты и возьму всё, что теперь полагается мне по праву — бесцеремонно и так жёстко, как ты это заслужила.

С трудом втягиваю воздух, пытаясь вернуть себе адекватный голос хоть каплей иронии. Как минимум, чтобы не рвануть в преисподнюю.

— Если всё слишком быстро… я подожду, — выдыхаю криво. — Минут десять точно выдержу.

Тёплый выдох качается моей шеи — то ли усмешка, то ли всхлип. Или вообще чих.

— Давай поговорим.

Молчит.

— Объясни мне, что происходит.

Молчит.

— Знаешь… это, пожалуй, самое болезненное «нет» в моей жизни, — говорю сам с собой. На приятную беседу тут уже никто не рассчитывает. С чего-то я взял, что откровенность растопит холодный мозг Мыши. Не говоря уже о способности снова двигаться.

Мышь только теснее утыкается в меня. Ладони соскальзывают с моих запястий, идут выше — по рёбрам, по пояснице, смыкаются где-то там, за моей спиной.

Она зарывается в меня — вся.

Грёбанный прилив дофаминовой нежности.

Кажется, я нащупал.

Подтягиваю её за подбородок, и подушкой большого пальца провожу по нижней губе — заставляю выпустить из зубов, она искусана в хлам.

— Лик, ты девственница?

— Я хочу одеться.

Ясно.

Молча тянусь за своей футболкой. Её вещи улетели в какое-то неопознанное направление, а отрывать её от себя и искать — не хочу.

— Отвернись, — выдаёт она неожиданно резким тоном, собирая грудь ладонями, в которые её пышные формы явно не умещаются.

Холодная, будто за последний час мы не успели сродниться.

— Ты издеваешься? — стараюсь притупить раздражение. — Лика, я только что вылизывал твою грудь. Каждую. И тебе понравилось. Ты стонала.

Снова молчание.

Этот взгляд уже знаю. После него я стабильно иду на хер.

— Ладно, — шумно выдыхаю и, вопреки здравому смыслу, прикрываю глаза.

С чего взяться логике там, где её никогда не было?

Просто сижу. Пытаюсь остудить голову.

Что мы имеем: она на мне. Дышит, шуршит, будто нарочно елозит бёдрами. Её запах застрял в воздухе и липнет к гортани, смешивается с моим в идеальной пропорции. Мы имеем всё, кроме самой Мыши.

— Пошли в спальню, — шепчу, натирая ладонями её бёдра. Туда-обратно. Я что, умоляю? — Давай же, Мышка. Я сделаю всё аккуратно. Потерпишь чуть-чуть, потом так понравится. Попросишь ещё.

— Господи, Артём! Замолчи, — срывается она вполголоса, прикрывая вспыхнувшие алыми пятнами щёки. — Дело не в этом, ясно?

— А в чём тогда?

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю! Я не понимаю, чего ты боишься. Ты же хочешь. В чём проблема?

— Мы не должны. Это неправильно. Мы… — Она запинается, снова принимаясь нещадно искусывать губы. Давай, скажи. Кто мы? — Мы не совместимы.

Слишком много ошибок в слове «сводные». Ладно, проработаем позже.

— Прекрасно совместимы, — ухмыляюсь зло, отчеканивая каждое слово. — Как два пазла. Если только у тебя нет члена. Его же у тебя нет?

— Послушай меня, — её холодные пальцы стискивают мои щёки, а сизый взгляд упрямо меня сверлит, — Всё, что произошло, — бред. Ошибка. Мы обязательно пожалеем.

— Лик, это просто секс, тупая физиология. Глупо отрицать очевидное. Нас тянет друг к другу.

Резко подтягиваю за талию её, сползающую вплотную. Выдох, больше похожий на полустон, удачно подтверждает мои слова.

— Может, вообще переспим пару раз — и нам наскучит. Перестанем трахать друг другу мозги. Или, не знаю… подружимся.

— Тупая физиология? — Её голос вздрагивает в коротком смешке. — Артём, мы что, животные?

— Гав, — выдаю самый непрошибаемый аргумент. Мышь мгновенно сжимает губы, подавляя предательскую улыбку. Я вижу её, Мышь. — Хочешь, дам лапу?

А ещё вижу, как ледники в сизых зрачках тают. Её пальцы — хрупкие, неловкие скользят по моим щекам, цепляются за щетину. Большой мягко проходит по моим приоткрытым губам. Чуть продавливает нижнюю, касается кончика языка. Размазывает влагу.

— Поцелуй меня, — шепот Мышки врезается в моё дыхание.

Кто я такой, чтобы не подчиниться?

17. Временная мера.

Лика

Счёт — 1:0

Капли воды барабанят по макушке, как по жестяному ведру. Сначала кажется, вот сейчас смоет, остудит, обнулит. Но нет. Каждая капля будто нажимает на внутренние кнопки: щёлк, щёлк, щёлк, — и запускает в голове бесконечную прокрутку кадров.

Господи.

Моё тело словно перестало быть моим.

Теперь это не кожа, не кости, а сплошной жар, сотканный из его касаний. Я чувствую его на себе даже сейчас, когда между нами вода, пар и пять метров воздуха. Даже стен.

Вот его губы. Лениво скользят по шее с этими сумасшедшими влажными звуками, от которых внутренности сворачиваются в тугой узел. Вот они уже ниже. Ласкают грудь, чередуя мягкие касания языка с доводящими до исступленной боли укусами.

Я дрожу от его рук, направляющих мои бёдра в умопомрачительные точные натирающие движения. Даже сквозь одежду я чувствую каждый сантиметр его горячего, твёрдого… настойчивого желания ко мне.

Хочу тебя всю.

Звучит его сладкой хрипотцой, и у меня от этих слуховых галлюцинаций снова предательски щекочет между бёдрами.

Помню, как царапала его плечи. Как целовала скулы, щетину на подбородке, как язык обводил край татуировки на груди — какие-то буквы в тонкой вязи, я так и не поняла смысл, но вкус его кожи запомнила идеально. Этот крышесносный запах…

Блядь.

Мысль тут же безжалостно ударяет молотом по виску. Жмурюсь, будто это поможет стереть вспышку.

Я трогала.

Его.

Член.

— Сука! — Мой голос врезается в мокрый кафель и рикошетит эхом.

Ты его не трогала — ты его натирала.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Прижимаюсь лбом к стене, потоки хлещут, а сердце бьётся с такой силой, будто способно выломать рёбра.

А через ткань это… тоже считается?

— Блядь, Лика!

Машинально врубаю холодную воду, чтобы сбить жар. Ледяные струи сползают по телу и почти справляются. Физически остужает. Ментально — только хуже.

Теперь хочется стереть не воспоминания, а саму себя.

Хватаю первое попавшееся платье. Голубой шифон с оборками. Короткое, мятое, немного просвечивает и раздражающе липнет к влажной коже.

Плевать. Оно идеально соответствует своей хозяйке.

Утро и так встретило меня тошнотворной пульсацией в висках, поэтому фен даже не включаю — от одного его гула мозг бы просто лопнул на тысячу безмозглых осколков.

Так и стою, с мокрыми волосами, застыв на минуту у зеркала.

Как же хреново я выгляжу.

Губы распухли, кожа будто высохла, под глазами синяки. И...

— Сука, — выдыхаю, обнаружив под пальцами три засоса.

Три! На видных местах.

— Охренеть!

Желание провалиться сквозь землю внезапно дополняется другим — утянуть Артёма следом. Прямо в геологические недра стыда. Или ада.

Крадусь по лестнице на цыпочках, молясь, чтобы у Артёма внезапно возникли неотложные дела и его не оказалось дома.

Ага. В субботу. В восемь утра.

Нет, это уже не молитва — это отчаянная попытка уговорить реальность.

Солнечный свет из окна режет глаза, которые я и так с таким трудом держу открытыми. Мир раздражает буквально всем: воздухом, яркостью, самим фактом своего существования.

Фух. Его не видно.

Шлёпаю босыми ступнями по полу, прижимая ладони к вискам. Так полегче.

Родители уже наслаждаются завтраком, что-то оживлённо обсуждают бодрыми голосами. Их утро существует в какой-то другой вселенной.

— Доброе утро! —Голос мамы прорезает воздух, в моей голове отзываясь подобно скрежету лезвия по стеклу.

Блин. Не так громко!

— Не очень оно и доброе, — бурчу, плюхаясь на своё место и стараясь максимально спрятать шею под влажными прядями. Сок. Срочно нужен сок. Витамин С против морального отравления.

— А выглядишь свежо, — дружелюбно поддевает Влад.

Меня хватает только на кислую пародию улыбки и осознание, что сын, похоже, не просто унаследовал от отца ехидство — он его совершенствует.

— Поешь? — Мама уже стоит с тарелкой.

— Блинчики, гренки, омлет… — перечисляет она, и с каждым новым словом тошнота подкатывает всё выше к горлу.

Ещё мгновение — и я бы отказалась, если бы не эти неторопливые шаги позади.

Чёрт!

— Ммм, блинчики, — тяну, спешно вцепившись в край тарелки, будто это не кусок фарфора, а спасательный круг.

Нужно срочно от него спрятаться. Исчезнуть. Испариться.

Нет, лучше закопаться. Глубоко с головой. Мысль залезть под стол вдруг кажется не такой уж бредовой. Даже гениальной.

Роняю вилку и в ту же секунду ныряю за ней.

Отдышаться. Просто дайте мне отдышаться.

Прижимаю прохладные тыльные стороны пальцев к разгоревшимся щекам. Легчает. Я по инерции глубоко выдыхаю, чуть выпрямив спину — и тут же со всего размаха бьюсь макушкой об стол. Так рьяно, что по ту сторону моего подстольного мира гремит посуда.

— Блядь!

Класс, Лика. Что дальше? Сидим, пока не закончится завтрак или уползаем сразу?

Он обходит стол, вижу только ноги. Если сядет, несложными вычислениями прикидываю в уме, я окажусь лицом к...

Нет! Нужен план получше.

— Чудесное утро, — раздаётся где-то сверху. Я прям слышу, как уголки его рта изгибаются.

Да он издевается! Чудесное?!

Конечно, теперь Артём не упустит ни единой возможности поизмываться надо мной.

Он садится напротив, пока я выползаю из-под стола и съёжившись оседаю на собственном стуле. Чувствую каждой клеточкой кожи как клеится его взгляд, вынуждая меня только глубже уткнуться в тарелку.

Сосредоточиваю всё своё внимание на блинчике. С таким фанатизмом на еду ещё никто не смотрел: передо мной не завтрак, а загадочный древнегреческий артефакт, требующий моей незамедлительной расшифровки.

Лезвие ножа вонзается в мягкое тесто. Руки дрожат. Бессмысленное усилие, потому что на деле мне даже есть не хочется.

Тошно. От еды и от самой себя.

— Ну, как вечеринка? — очень не вовремя интересуется Влад, непринуждённо отправляя в рот кусочек омлета.

Сердце разгоняется до предела.

Тишина мгновенно густеет, словно кто-то тоненькой струйкой подливает в воздух смолу.

Простой вопрос. Абсолютно безобидный. Но мой язык превращается в вату.

Машинально поднимаю глаза на Артёма.

Сука. Всё такой же красивый. До неприличия. Даже после бессонной ночи.

Мы же не спали вместе. Почему он выглядит как реклама здорового сна, а я — как его побочный эффект?

Пока мысли кружат в моей голове, он тянется за кофейником и неторопливо наливает себе. Как будто этот неловкий момент его вообще не касается.

Молча склоняет голову на бок, невербально обращаясь ко мне, — ну?

В ответ я придвигаю ближе к нему кувшин сока — отвечай сам.

— Всё нормально. Было весело, — спокойно утоляет любопытство родителей он.

Мы что, теперь и мысли друг друга читаем? Телепатия как-то передаётся слюной?

На мгновение я выдыхаю.

Даже порываюсь отправить в рот кусочек блинчика, только вилка застывает в воздухе на его фразе:

— Кажется, мы даже нашли общий язык. Да, сестрёнка? — Эксклюзивно для меня он бессовестно смакует каждую грёбаную букву.

Я чувствую, как лицо мгновенно заливается багровыми пятнами.

Общий язык?!

Язык?

Может, ещё поделишься с ними, как я чуть не отдалась тебе прямо на лавочке?

Ярость тугой хваткой сжимает грудь, и от неловкости после вчерашнего остаётся только мелкая мокрая лужица.

— Тебе кажется, — выдавливаю из себя титаническим трудом сжатым до ровного тона голосом, сопровождая ответ самой невинной улыбкой.

Подражаю его наклону головы.

А что? Я просто поправила неточность.

Больше мы не говорим. Очень удачно тема перетекает в обсуждение компании Влада, и родители так увлекаются, что моё участие уже не требуется.

Фоном звуки продолжают ввинчиваться в мою гудящую голову: звякают приборы, стул скрипит, а пар от кофе стелется между нами, как дым сигарет накануне.

Я киваю через раз, даже не вслушиваясь в слова, просто слежу, как размазывается клубничное варенье по тарелке. Ритуал очищения. Ни кусочка в рот. Я не заслужила.

Может, стоило утром с ним поговорить? Сказать вроде: «Артём, это ошибка. Забудь» или «Ты правда думал, что я трезвая на такое способна?»

Хотя, а с чего я вообще взяла, что ему есть до меня дело?

Бросаю короткий взгляд на Артёма. Он тоже не ест — наблюдает за паром над кофе, будто в нём что-то, чего не разглядеть остальным. Потом лениво поднимает на меня глаза, сопровождая взгляд привычным взлётом брови.

— Есть? — проверка телепатической связи.

— Конечно.

Я дёргаюсь от оживлённого ответа мамы.

— Всё будет идеально. Я уверена, ты даже не переживай. Всё оформление беру на себя.

Что? Моргаю, задерживая на ней взгляд.

Нет, это не мне. Влад кивает, что-то говорит про корпоратив, Костю и упоминает маркетинг.

Звуки расплываются, пока моё внимание снова прилипает к жиже из варенья.

— Так, ладно, я в ателье, — мама отодвигает стул с характерным скрипом, будто не по деревянному полу, а по моим нервам.

Я с силой вжимаю пальцы в висок. Блин, мама!

— Лик, захвати аспирин. У тебя ведь голова болит? — заботливо добавляет она. — В кладовке, на верхних полках. Найдёшь.

Супер. Повод сбежать.

Быстро поднимаюсь, машинально тянусь собрать волосы в хвост — и тут же одёргиваю себя, вспоминая про фиолетовые пятна.

Почти бегом направляюсь в кладовку. Захлопываю за собой дверь, даже не включая свет. Солнечный луч, тонкий и пыльный, падает из крошечного окошка под потолком и почему-то селится внутри тёплым пушистым комком непривычного спокойствия.