Самое честное

Чёрт. Я хомяк.

8. Моя территория.

Лика

Счёт — 4:2

Зевая, открываю один глаз. Закрываю, открываю снова, а потолок никуда не делся. Только поменялся свет.

Чёрт. Я опять уснула?

Переворачиваюсь на бок, и усилием воли, не давая векам снова сомкнуться, тянусь к прикроватной тумбе. Пальцы нащупывают книгу, которая уже третий месяц катается в сумке. Прибыла из Калининграда: гуляет по паркам, посещает пары... В общем, делает всё, кроме одной важной вещи — дочитывается.

Закладка врезается мне прямо в переносицу всё с той же двадцать третьей страницы.

— Сегодня ты обречён, — сообщаю Ретту Батлеру2 хриплым ото сна голосом.

И роняю его обратно на тумбочку.

Суббота.

Можно проваляться в постели до обеда, лениться, таскать в мягкое убежище печенье. Мысль приятная.

Почти такая же приятная, как сон, из которого я только что вынырнула. За исключением в нём одного вкрадчивого, томного факта, который я цепляю из самого края сознания.

Звучит примерно так:

— Выходит, у меня есть шансы.

— Господи, нет! — жалобно стону, утыкаясь в подушку. Даже думать об этом не буду.

— Готовь щёчку… Мышь…

— Фу! Душ. Мне срочно нужен душ.

Выползаю в коридор, по пути из шкафа прихватив одежду.

Дёргаю ручку. Заперто.

— Ты скоро? — стучу костяшками по двери. — Сейчас, если что, моё время!

Он не отвечает. Поэтому недолго думая я тарабаню увереннее.

Сам напросился.

И сработало. Дверь открывается, а из неё выходит отнюдь не Артём.

Высокая девушка, с полотенцем, небрежно скрученным на голове. По коже блестят капли воды, и от неё тянет чужим парфюмом — тяжёлым и приторным. Я дёргаю носом: знакомая нотка цитруса, где-то её уже встречала.

Полотенцеголовая задерживается в проёме, оценивая меня. А после, вздёрнув розовый распаренный подбородок, освобождает мне ванную.

— Вообще-то, привет, — подмечаю я.

Я, так полагаю, Алиса.

Провожаю её оголённые надменно покачивающиеся плечи и захлопываю дверь.

Брр! Меня передёргивает. Душ после незнакомых людей — мерзость. Как в общаге, только в разы гаже, там хотя бы дискомфорт не организован семьёй.

— Супер, Лика, просто супер, — бурчу вслух и, шагая к душевой, выкручиваю кран на максимум. Кипятком обдаю стены и пол, будто собираюсь выварить этот санузел к чёртовой матери.

— Да, девочки, заходите к нему почаще. Хотите — и тапки мои примерьте.

Закончив дезинфекцию, утыкаюсь взглядом в своё отражение сквозь запотевшую плёнку на зеркале. Стекло неприятно скрипит за ладонью, пока я стираю конденсат.

Да, мне неприятно. Грязно.

Почему я не могу выварить и его спальню? Так же, как плитку.

Ах да, потому что она там. На его простынях. В его жизни, с этим пустым взглядом и приторным, дешёвым запахом.

Да какое мне дело?!

Окунаю пальцы в чёрную жижу в баночке и наношу на лицо. Глиняная маска почти сразу покрывается коркой. Прохожусь по трещинам пальцами, таращась на белые пятна вокруг глаз и шепчу себе мантру:

— Спокойно, Лика. Ты нормальная. Ты адекватная. У него тёлки, у тебя книги. Баланс.

Ха!

Смываю всю эту грязь и лезу в душ.

Вода, хлынув на лицо, немного остужает. Отпускает, рассеивая с паром это неприятное липкое чувство на коже. Тянусь к шампуню — лёгкость флакона меня слегка настораживает. Тру глаза, несколько раз моргаю — от воды слегка щиплет, но от увиденного глаза округляются вдвое.

Чего?!

Во флаконе осталось от силы треть!

— Охренеть… — вырывается шумно.

Меня прошибает током. Всё, что я терпела, проглатывала с «ладно, я же взрослая, я же вежливая» — сейчас с дымом рвётся наружу.

Она мыла голову моим шампунем. МОИМ.

В моём доме, после секса с моим братом, она мыла волосы моим шампунем, купленным на мои, сука, деньги.

Вам — пизда!

Вылетаю из душа. Едва вытираясь, заматываюсь в полотенце. С мокрых тяжёлых волос капает. А вода, стекающая с меня, расплёскивается по полу.

Единственное, о чём думаю: сейчас Алиса узнает, где эта грёбаная страна чудес, в которой учат не брать чужое!

Хватаю этот долбаный бутыль как улику — и иду в коридор.

Прямиком в его спальню.

— Если ты сейчас же не откроешь дверь, я её вышибу! — шиплю, тарабаня.

Хотя мы что, уважаем друг друга? — Да ни хрена!

Не думая, распахиваю с ноги и вваливаюсь в комнату. Он лежит полуголый, меня не смущает ни обнажённый, сухой торс, ни ошарашенное лицо. Мне плевать — я хочу расправы. Жаль, что Алиса уже растворилась.

— Я тут вообще-то стучу! — цежу сквозь зубы.

— Правда? Я как-то не заметил. — Он садится на край кровати и сверлит меня тёмными хищными глазами. — Какого хрена ты творишь?!

Я игнорирую вопрос.

Шагаю ближе, меня распирает от злости.

— Поднимайся! — отпускаю приказным тоном.

Кажется, его это задевает, но он подчиняется.

Встаёт, и я понимаю: допустила ошибку. Теперь я будто уменьшилась — моя макушка едва достаёт ему до подбородка, и так, глядя снизу вверх, я остро ощущаю его превосходство.

Язык сам норовит сорваться: «Сидеть!» — да что со мной?

— Что это?! — встаю на цыпочки и тычу в нахальную мину бутыльком шампуня.

— Понятия не имею. Это твоё. — Он вытягивает лицо, так что скулы делаются острее. Ему тоже не нравится.

Супер!

— Вот именно. Моё! Мало того, что я принимаю ванну после твоих… этих, так ещё и это?! — снова тычу в него шампунем.

Словарный запас внезапно иссяк, но замолкать я не намерена. Он переводит взгляд с бутылька — на меня, и снова на бутылёк.

— Ты ёбнулась? — выдыхает сухо.

— Это и мой дом тоже, — я с трудом игнорирую хамство, — и права на него такие же. Имей, на хрен, хоть чуточку уважения!

— Угомонись, Мышь! — отрезает он.

— Мышь?! — меня прошибает током. Я жадно глотаю воздух и толкаю его в торс с такой силой, что его отшатывает.

— Прекрати! — рычит он.

— Что? Не нравится?! — толкаю снова несколько раз, пока он не перехватывает моё запястье и резко разворачивает меня к себе спиной.

Я едва успеваю прижать полотенце, оно чуть не сползло, а пряжка ремня больно врезается мне в поясницу. Замираю. Потому что ниже в меня упирается уже не ремень — кое-что куда более внушительное.

Ого. Это на меня так? Или в целом на ситуацию?

— Пошла вон, — цедит прямо в затылок, сильнее сжимая пальцами мою руку.

— Что?!

— Выметайся из моей спальни! — Он тянет меня к выходу. — Ты… глупое, мокрое создание. С тебя капает, весь пол заляпан.

Я по инерции плетусь, не в силах вырваться. Даже не делаю попыток.

— И хватит меня провоцировать! — распахивает дверь и выталкивает в коридор.

Я отряхиваюсь. Сдерживаюсь, чтобы не пройтись пощёчиной по этой нахальной морде. Какое хамство!

— Ори в коридоре, — заключает хам и захлопывает дверь.

Поток сквозняка врезается мне в лицо.

Стою, отчаянно пытаясь прийти в себя и отдышаться.

— Мы не закончили! — кричу в уже закрытую дверь.

Я тебя разнесу!

Артём

Какое-то время просто стою, уперевшись ладонями в дерево. Дышу, будто только что вылез из драки. Её голос звенит в ушах: «Поднимайся!»

Да кто ты вообще такая?!

И эта грёбаная бутылка с гелем, тычущаяся мне в лицо. «Что, не нравится?!» — Её руки толкают меня снова и снова.

Чёрт, Мышь. Даже сейчас у меня стоит.

Она прямо передо мной вся мокрая, горячая, в этом грёбаном полотенце, которое держалось на честном слове. Я чувствую её запах, чувствовал, как под пальцами дёргается запястье и пульсирует кровь. Мокрые волосы липнут к коже. Полотенце чуть дёрни — и…

Блядь.

Я вижу, что почти не сделал. Упёр бы тебя в стену, сорвал всё к херам, зажал, чтоб не дёргалась. Ты бы орала, кусалась, а я бы не остановился. И тебе бы, сука, понравилось.

Я почти это вижу — сорванные выдохи, сжатые зубы. Как сдаётся мне через злость, и как стонет, когда устанет биться…

Господи.

Резко выдыхаю, отталкиваюсь от двери и хожу по комнате. Руки трясёт, будто я реально сейчас держу её. Боль сводит челюсти от плотно стиснутых зубов.

— Мышь ёбаная, — шепчу, вцепившись в волосы. — Провоцируешь и даже не думаешь о последствиях.

Сама же припёрлась. Сама лезешь. Играешь в эти свои «поднимайся», а потом глаза круглые: «Что?!».

Что ты вообще хотела?!

Слышу собственный голос и понимаю, что разговариваю с пустотой.

— Ты долбоёб, Артём? Совсем поехал. Разговариваешь сам с собой, хочешь свести счёты с этой мелкой дрянью, со «сводной сестрой» — это ж каким дном надо быть?

«Мышь…» — эхом проносится в голове. И передо мной снова она. Надула щёки и лезет в меня грудью.

Ей же нравится. Ей, блядь, нравится меня провоцировать.

— Дура, — шиплю себе под нос. — Ещё секунда и я бы тебя трахнул. Секунда — и я бы стал конченым мудаком.

— Долбоёб, — выдыхаю и валюсь на спину. Матрас пружинит, а я утыкаюсь в телефон, но мыслями от неё не отлипаю.

Тихая Мышь — это, конечно, кайф. Вся такая правильная, сосредоточенная, с её вечными книжками, кофе и этими умными глазками. Но когда она вот такая — злая, мокрая, дерзкая, с полотенцем, которое еле держится…

Это разрыв. Это просто сносит мне крышу.

Горит всё тело, и я никак не могу остыть — даже с учётом того, что за ночь вымотан Лис до предела.

Просто прикрываю глаза. Стараюсь дышать ровно и уже не сопротивляюсь образам биполярного содержания.

Не знаю, чего хочу больше — убить её или трахнуть до полусмерти.

9. Границы.

Лика

Счёт — 4:3

Долгожданный вечер. В воздухе витает аромат хрустящей куриной корочки с итальянскими травами из моего детства. Мама шуршит на кухне, воссоздавая ту самую приторно семейную атмосферу. Не подозревая, что за её пределами развернулась война.

Весь день я просидела с книгой, но вместо букв видела сотни аргументов и претензий, которые обязательно втолкну в эту вечно взъерошенную безмозглую голову.

Пора расставить границы. Ввести правила сосуществования на одном этаже.

Сегодня запахнет жареным, милый.

И речь не о курице.

— Еда на столе! Кто не придёт через минуту — остаётся голодным! — выкрикивает мама, вынимая противень из духовки.

— Оля, какой аромат. — Влад чмокает её в щёку, и мама светится. — За такую курочку не грех душу продать.

Звонок прерывает идиллию: Влад отходит в сторону и уже жестикулирует кому-то в трубке.

Этот хам за столом.

Встречает меня своей самой снисходительной ухмылкой, от которой за секунду я взвинчиваюсь до предела.

Доброжелательность — уровень бог. Словно это не он вышвырнул меня утром за дверь, даже не потрудившись дослушать.

Мудак.

Пока родители заняты, я сажусь напротив и старательно демонстрирую максимальное раздражение, чтобы даже его ограниченный мозг уловил намёк.

Читай по губам:

— Му-дак, — произношу беззвучно, и уголки его губ тут же дёргаются, будто их тянут за ниточки.

Да уж, до адекватности как до луны.

Артём

Мышь спускается к ужину в своей самой откровенной майке. И сегодня она не Мышь, сегодня она фурия. Я понял это сразу по приветственной фразе:

— Ты мудак, — одними губами.

Миленько.

Впервые за полгода сегодня я впахивал в зале, не жалея сил. Уже сейчас мышцы ноют, и завтра я, похоже, вообще не встану — судя по тому, какие усилия приходится приложить, чтобы просто поднять руку.

Всё благодаря тебе, Мышь.

Да-да, именно тебе. Смотришь. Теперь ты в безопасности, выдыхай.

Сублимация3 — знакомое слово? Конечно знакомо! Ты же умная. Может, поэтому меня так цепляешь?

Мы одновременно тянемся за соком, и она меня опережает. Я настукиваю пальцами по пустому столу дробь, пока мои глаза самовольно её изучают.

Любуюсь, как Мышь с холодной гримасой наливает себе в стакан. У неё мокрые волосы: тяжёлые пряди липнут к ключицам. Капли лениво ползут к кромке белого топа. Стекают ниже, оставляя полупрозрачный след, сквозь который ярче проявляется молочная кожа.

Чёрт, я хочу, чтобы сок не заканчивался.

Не успеваю осознать, как слежу за конкретной каплей. Она на финишной прямой. Ещё чуть-чуть — и, о да, вижу тёмный ореол.

Я же вижу? Или это моя больная фантазия?

Резкая боль от удара чем-то холодным и твёрдым выдёргивает меня в реальность — Мышь ставит кувшин с прилежным усилием. Прямо на мою кисть.

— Ау-у… — шиплю, одёргивая руку, от чего ощущения обостряются, простреливая мышцу спазмом. — Спасибо, Мелкая. То, что нужно.

Машинально оборачиваемся. Родители заняты, им не до нас.

Наполняю стакан.

— А твои тёлки что, шампунь носить с собой разучились? — Мышь подаётся вперёд и шипит. — Или это не входит в пакет услуг?

— Ты серьёзно? — Я вскидываю брови и едва не давлюсь от смеха.

Её бешенство умиляет и заводит одновременно. В голове мгновенно складывается пазл: так это ты из-за шампуня ввалилась ко мне почти голая?

Чокнутая.

— А похоже на шутку? — Она вспыхивает. — К твоему сведению, он стоит как треть моей стипендии, бля...

— Тише, — запечатываю её рот ладонью. — Ты чего так завелась? Я всё возмещу.

Жду, что сейчас заорёт или вцепится зубами. Но вместо этого, Мышь моргает. Зависает на пару секунд, а потом просто смахивает мою руку, растягивая губы в подобие улыбки.

Вот так. Хорошая девочка, помолчи.

Отец направляется к столу.

— Обсудим позже, ладно? — перехватываю её взгляд.

И через минуту Оля ставит передо мной салатницу.

— Дети, всё в порядке?

— Да, всё отлично, — убеждаю мачеху и киваю Мыши: давай, подыграй мне. — Мы обсуждали фильм. Тебе понравился?

— Конечно, — кривится она, будто слово встало поперёк горла.

Да уж, актриса из тебя так себе.

Оля молча раскладывает стряпню, явно поверив нам на слово. Ну или боится, что треснет идеальный сценарий.

— Кто звонил? — интересуется у отца.

— Костя.

Чёрт. Я уже вижу, куда всё скатится. Мне не нравится выражение его лица.

— Партнёр по бизнесу. Помнишь его? — поясняет он Оле, делает глоток и, не дожидаясь ответа, оборачивается ко мне.

Ну, давай, жги.

— …Говорит, Алина в последнее время какая-то расстроенная. У вас там всё в порядке?

— Спасибо. Разберёмся сами, — отрезаю предельно сухо.

Надеюсь, понятно: обсуждать подробности при всех я не планировал.

Мельком ловлю оживление Мыши: её рот неожиданно искренне расползается. Она набирает воздух, и я понимаю — сейчас выдаст что-то остроумное.

Что ты, мать твою, собираешь...

— А Алина — это та с фиолетовыми ногтями? Или вчерашняя блондинка? — Мышь измывается, медленно отпивая сок. — Их просто так много. Я уже слегка путаюсь.

— Сука, — вырывается из меня без звука.

Мышь, читай по губам:

— Ты су-ка!

Зубы скрипят, в виске стучит пульс. И нет, это не «ой, вырвалось» — она не раскаивается: эту месть она вынашивала весь грёбаный день. Я вижу это в её глазах. Огромных, холодных, как льды Антарктиды, до краёв налитых самодовольством.

Сука. Стискиваю кулаки под столом так, что ноют суставы.

— А чего ты завёлся? Я всего лишь спросила, — добивает игривым тоном.

Я проглатываю слова.

Играйся, Мышь, играйся. Без зрителей ты прикусишь язык.

— Лика! — одёргивает её мать.

— А, даже так… — тихо комментирует отец с ползущими на лоб бровями.

Мы точно не из рекламы майонеза. Свечи мачехи, салфетки и прочая хуета с обложек её интерьерных журналов разорвана в клочья.

— Всем спасибо. Я к себе. — Мышь уносится первой.

Я не собираюсь наблюдать, как эта выходка безнаказанно ей сойдёт с рук.

Зависаю, только чтобы осушить стакан. Горечь во рту глушит вкус. Громко приземляю на стол и направляюсь следом.

Догоняю у лестницы.

Она уже почти смылась, когда я хватаю её за руку и резким рывком прижимаю к стене.

— Тебе, блядь, не кажется, что ты переходишь границы?

Ладонь глухо бьётся справа от её головы, перекрывая путь к отступлению.

— Забавно, не находишь? — даже не пытается вырваться. — Ты кричишь про границы, загоняя меня в угол.

Ну да, теперь ты у нас жертва. Удобно.

— В угол загоняют слабых. Или я ошибся, Мыш-ка?

Намеренно растягиваю её прозвище, как издёвку, но эффект выходит обратный. Вместо привычного наглого блеска в глазах — шок?

Ещё секунду назад ты строила из себя хищницу, а теперь дышишь, будто сама загнала себя в клетку. Грудь упирается в меня. На каждом вдохе сквозь белую ткань отчётливо проступают соски. И меня ломает от желания провести по ним пальцами.

Чёрт, Мышь. Можешь чесать языком сколько угодно — твоё тело кричит громче. Ты хочешь меня. На хрена эти игры?

Стоит мне только сунуть руку под твою майку, и ты не пискнешь.

Ты…

— Эй, у тебя процессор завис? Перезагрузить? — Дерзкая Мышь ловит меня с поличным.

— А-а… Я, видимо, нашла уязвимое место? — снова входит во вкус. — Переживаешь, что скажет папа-а?

— Мне плевать! Но это не значит, что тут твоему мелкому носу самое место.

Хочу ткнуть её пальцем в нос, как котёнка, но она наотмашь сдёргивает мою руку ещё в воздухе и тут же тычет пальцем в ноющий пресс.

Охуенно точно.

— Хочешь расставить границы? Тогда прекрати эту тупую игру, — шипит. — Меня тошнит от твоей пошлости!

Пошлости?! А то, как ты выглядишь, не пошло?

Хватаю её за запястья и припечатываю к стене обе руки над её головой. Клянусь, если бы не упрямо сжатые губы, я бы услышал куда больше.

— Правда тошнит?

Сглатываю подступающую слюну. Перехватываю оба её запястья одной рукой, второй медленно опускаюсь ниже.

Ключица. Тонкая ткань майки.

Чёрт.

Даже её живот вздрагивает, когда мои костяшки случайно заканчивают путь именно там.

— Смотри, Мышь… — обращаю её внимание вниз. — Мы ладим. Просто в другой плоскости.

Наконец заставляю себя отлепиться от майки. Смахиваю влажные пряди ей за спину, открывая беззащитную шею.

Приходится прикусить улыбку. Мышь, смотри, тебя больше не нужно держать. Через чудовищное усилие обжигаю пульсирующую венку под ухом лишь дыханием.

— Признайся себе… чего так отчаянно хочешь… и перестанет тошнить.

Сопротивления не будет. Хорошего брата — тоже.

Успеваю насытиться сахарным запахом её кожи, прежде чем холодная ладонь подтягивает мой подбородок к своему.

Давай, Мышка. Я без тебя дальше не двинусь.

Слежу за взмахами пушистых чёрных ресниц, а после:

— Ты красивый, — мурлычет она, бархатно скользя пальчиками по моей нижней губе. — И трахаешься наверняка отменно. Только… какой в этом смысл?

Что, блядь?

Какой, нахрен, смысл?

Я даже не сразу нахожу, что ответить. Смысл в том, чтобы… что?

Трахнуть тебя так, чтобы мы оба кончили и, наконец, перестать трахать друг другу мозги? В том, чтобы доказать тебе, что ты сама меня хочешь?

Всё это бред, чушь — мелко и грязно на фоне её тона, на фоне унизительных и одновременно приятных касаний холодных пальцев по моему лицу.

— Видишь, — она постукивает кончиком ногтя чуть выше виска, — выходит, что твоей постели недостаточно, чтобы мне стало по-настоящему интересно. Не обижайся.

Не обижайся, блядь?!

Я закипаю. От её надменного тона, от своего тупого молчания. Стою, будто приколоченный — ни вдохнуть, ни сдохнуть.

Она тянется ближе. Честно, мне уже похрен.

Тёплое дыхание скользит по щетине, задевая мой угол губ, и я, как долбоёб, доворачиваюсь, едва не врезаясь в её скулу.

— Мне нужно чуточку больше, — убийственно мягко касается уха. — А ты не потянешь, Артём. Так что забудь.

Каждое грёбаное слово — ржавый гвоздь, вбитый в черепную коробку.

Остаётся только наблюдать, как она откидывается на стену, заводит руки за спину и ждёт ответа.

Да кого ты из себя строишь? — чушь.

Ты сама себе веришь? — дерьмо.

Да иди ты на хуй! — то, что нужно.

— Иди, — выдыхаю сухо, отстраняясь на шаг.

И она идёт. На хуй вверх по лестнице в своё царство холодных фригидных стерв. Я глухо выдыхаю в потолок. Нет сил. Нет даже желания смотреть ей вслед.

Или я — идиот, который ни хрена не понял. Или она просто дура. Конченная, лицемерная дура.

10. Привет из прошлого.

Лика

Счёт — 4:4

Сижу за кухонным островом.

Грею в ладонях остывший чай, рассеянно пялясь в окно. Наблюдаю, как уныло стекают капли по стеклу — кажется, дождь лил всю ночь, и, судя по тучам, солнца нам ждать не скоро. Так же, как между мной и Артёмом.

Признайся себе, чего так отчаянно хочешь… — всплывает в памяти между глотками невкусного чая. Его настойчивый взгляд, убеждающий в очевидном. Тепло от касаний, разряд тока от того, как хватает резко, и долбаные бабочки в животе, которые с самого первого дня поддаются его дрессировке.

В его руках я — тряпичная кукла, с трудом сгребающая в себе силы сопротивляться.

Чёрт, похоже, я влипла!

Признайся себе, чего так отчаянно хочешь, и перестанет тошнить.

Ладно — хочу. До дрожи в пальцах, до бурления крови. И что это меняет? Ты бросишь всех тёлок? Мы будем гулять по паркам и держаться за ручки? Нет. Потому что ты — законченный ёбарь. Ах, какая досада, мы ещё сводные брат и сестра.

— Лика-а-а-а! — обрывает мои пессимистичные мысли мама. Машет руками перед моим носом.

Я вскидываюсь от её голоса, даже не заметив, как она вошла.

— Ты здесь?

— Угу.

— Какие на сегодня планы? — Она садится напротив, подпирая ладонями своё слишком молодое для её возраста лицо. С тех пор как мы переехали, она вся светится.

— Не знаю, а что?

— Поможешь с уборкой? Я начну с санузлов, а ты допивай чай и уберись на кухне.

Поднимаясь, мама выуживает из шкафчика химию, тряпки.

— И пропылесосишь в гостиной?

Остаюсь на кухне.

Ставлю кружку в раковину, закатываю рукава и сразу хватаюсь за тряпку.

Начинаю с острова: вытираю крошки, полосы от чая, скольжу по идеально ровной холодной поверхности и почти верю, что блеск на столешнице соответствует чистоте в моих мыслях. Ровно до того момента, пока не возникает Артём.

С ним в моей черепушке хаос, грязнее любой пыли.

Он вальяжно расхаживает по кухне. Достаёт хлеб, салями, нож. И режет прямо на столешнице!

— Там вообще-то доска есть, — вылетает из меня импульсивно.

— Столешница каменная.

Я закипаю. Да хрен с ней, со столешницей, с чего вдруг такое безразличие.

Задела?

— Да, и она царапается! — огрызаюсь, не в силах озвучить надуманное.

Он только и делает, что раздражённо выдыхает, будто это я — идиотка, вынимает доску из ящика, проворачивает в пальцах и с гулким треском роняет её на столешницу.

Нихрена не случайно.

Я правда стараюсь игнорировать безалаберность. Но ровно через минуту он берёт кружку, делает глоток и ставит её прямо на то место, которое я только что вытерла. Мокрый кофейный круг размазывается по белоснежному мрамору чёрным пятном.

Хорошо. Я же железная.

Снова демонстративно прохожусь тряпкой. Отнимаю кружку, вытираю дно и приземляю на столешницу, едва не расплескав.

— Ты всегда такая зануда или это для меня особый режим?

— А ты всегда считаешь себя особенным?

Он строит мне морду и возвращается к бутерброду.

Как будто меня вообще нет.

Сбрасываю тряпки в раковину и уношусь в гостиную, если останусь рядом, точно кину в него этой грязной кружкой.

Втыкаю шнур и почти наслаждаюсь ровным жужжанием пылесоса, особенно сосредоточившись на ковре. Будто это он виноват во всех грехах, свершённых вчера на лестнице.

А я что? Я ничего плохого не сделала.

Не успеваю пройти и половины комнаты, как пылесос внезапно сдыхает.

Я даже до дивана не дошла.

— Да ты издеваешься?! — взрываюсь, обнаружив чёрный свёрнутый шнур в ногах у Артёма. — Нарочно меня выводишь?

Смотрит на меня, как на умалишённую.

Подхватывает вилку и, прежде чем воткнуть её, поравнявшись со мной, произносит:

— Возможно, тебе показалось, что мир крутится только вокруг тебя. Плохие новости: повзрослей.

Втыкает шнур в розетку и просто уходит.

В центре гостиной с включённым пылесосом я врастаю в ковёр, сглатывая ком. Делаю глубокий вдох и обещаю себе, что к вечеру мы во всём разберёмся.