Хирург боярских кровей. Тень канцлера. Том 2

В дверях возникла тень. Поликарп Саввич – бледный, шатающийся, держась за косяк, в одной рубахе, поднявшийся с постели, на которую Глеб его две недели возвращал.

– Лежи, – бросил Глеб. – Тебе нельзя.

– Мне можно, – сказал казначей слабо, но твёрдо, и шагнул в комнату, цепляясь за стену. – Ты меня от земли отнял, лекарь. Дай хоть свечу подержать тебе над ним. Руки у меня ещё дрожат, а глаза видят. Командуй. Я двадцать лет при счёте, я умею делать, что велят, точно.

Глеб глянул на него один удар сердца. Спорить было некогда, а лишние верные руки – на вес золота.

– Свечу. Сюда, ближе, над раной. Не дрожи, дыши через раз. Если замутит – отвернись, но свечу не урони. – Он уже мыл руки, обливал водкой, обливал нож, длинный острый нож, что нашёлся в доме. – Все слушать меня. Что попрошу – подавать мгновенно. Не охать, не молиться вслух, не падать в обморок. Упадёте – человек умрёт. Всё на вас сейчас. Готовы?

Никто не ответил, но свеча в руке казначея перестала дрожать, и кипяток поставили рядом, и полосы полотна легли стопкой. Готовы.

Глеб взял нож и на миг застыл над белым лицом Демьяна – над лицом человека, которого он сам послал в ту ночь, в тот проулок, складным своим расчётом.

«Потом. Вину – потом. Сейчас он не вина. Сейчас он работа».

И вскрыл.

То, что он увидел, открыв, было плохо.

Кровь стояла в животе озером, тёмная, и поднималась, едва он раздвинул, и заливала всё, и сквозь неё ничего нельзя было разглядеть. Глеб работал на ощупь и на память, потому что глаз тут был бессилен, а пальцы – нет. Он завёл руку внутрь, в горячее, в скользкое, отжимая, отводя, ища источник, как ищут в темноте бьющий родник – по силе струи.

– Полотно. Тампон. Ещё. Промакивай, кто-нибудь, отсюда, дай мне глянуть на миг.

Слуга трясущимися руками промакивал, и на миг открывалось дно, и Глеб успевал увидеть кусок, и снова заливало. По кускам, по вспышкам он складывал картину. Клинок прошёл снизу вверх, как он и читал в проулке. Зацепил край печени – та сочилась, но не хлестала, печень можно прижать, печень потерпит. А хлестало ниже и левее. Селезёнка. Клинок распорол селезёнку, и от неё, от её ножки, шёл тот самый крупный сосуд, и вот он-то и выпускал Демьяна в мир по капле с каждым слабеющим ударом сердца.

«Селезёнку не зашить. Она как переспелый плод, расползётся под иглой. Её можно только убрать всю и перевязать ножку. Без неё живут. С распоротой и кровящей – нет. Решено. Убираю».

И в этот момент Демьян умер.

Не до конца – на грани, на той самой кромке, которую Глеб знал в лицо. Слабое перо пульса под пальцами, что он держал на шее свободной рукой, дрогнуло – и пропало. Грудь перестала ходить. Лицо из белого стало никаким.

Перепуганный слуга взвыл. Поликарп Саввич качнул свечой.

– Свет ровно, я сказал! – рявкнул Глеб, и рявкнул так, что свеча выпрямилась. А сам уже не думал, сам уже делал, потому что на той кромке думать нельзя, на той кромке руки должны знать сами. Он нащупал ножку селезёнки, скользкую, в крови, пережал её пальцами намертво, всей силой, останавливая то, что выливалось, – и второй рукой ударил Демьяна в грудь, кулаком, резко, над сердцем, раз, другой, как бил уже не одному на двух войнах, выбивая остановившееся сердце обратно в ход.

– Дыши, десятник. – Сквозь зубы, зло. – Не смей. Это приказ. Я тебя сюда не отпускал. Дыши!

Удар. Ещё.

И сердце, у которого ещё оставалось чем биться, раз уж сосуд он пережал и утечка встала, – дёрнулось под кулаком. Перо пульса вернулось под пальцы. Слабое, частое, нитка. Но вернулось.

Грудь Демьяна приподнялась.

– Вернулся, – выдохнул казначей, и по лицу его текло. – Господи, вернулся.

– Рано радоваться. Сердце я завёл, да качать ему нечего – он пол-себя в проулок вылил. Пустой мех не надуешь, встанет опять. – Глеб не позволил себе ни вздоха облегчения, потому что сосуд держал пальцами, а пальцами вечно не подержишь. Он мотнул головой второму слуге. – Воду! Всю чистую, что в доме есть, вино и соль. Кипяти, студи до тёплого, соли – на ковш добрую горсть. Живо, не стой!

Слуга метнулся. Глеб знал то, чего тут не знал никто: зашить сосуд – это половина дела, а вторая половина – налить обратно в опустевший сосуд большого тела, иначе заведённое сердце будет колотить впустую и встанет снова. В вену влить нечем, таких игл здесь нет. Оставалось то, чем он спасал обескровленных на двух войнах без иглы: тёплую солёную воду пополам с вином, не в рот, мимо нутра, клистиром, в кишку, откуда тело само вберёт влагу в кровь. Грубо и медленно, но так он вытаскивал не одного.

– Держи свет, Поликарп Саввич, не урони. Нитку, шёлк длинный, и зажим из гнутых щипцов. Сейчас самое тонкое.

Дальше была работа, которую Глеб делал не головой и не сердцем, а спинным мозгом, наработанным за две войны.

Он перевязал ножку селезёнки – дважды, надёжно, чтоб не сорвалось, – и только убедившись, что узел держит и струя встала, отпустил пальцы. Кровь не пошла. Солёная вода с вином, что слуга влил, как велено, понемногу делала своё: перо пульса под рукой стало не ниткой на разрыв, а тонкой, но живой струной. Сосуд большого тела наполнялся. Убрал распоротую селезёнку, тёмную, негодную, – без неё человек живёт, тише, чуть слабее к хворям, но живёт долгие годы. Прижёг и притампонировал край печени, проложил полосами, чтоб сочилось в полотно, а не в нутро. Промыл, сколько мог, тёплой кипячёной водой, выгребая сгустки, потому что оставленная в животе кровь гниёт и убивает уже своим гниением, медленнее ножа, но вернее. Проверил всё кругом ещё раз, на ощупь и на глаз, нет ли ещё течи. Не было.

И начал зашивать. Слой за слоем, изнутри наружу, ровными стежками, не торопясь там, где торопиться нельзя, хотя руки к концу уже подрагивали от того, что отпускало многочасовое.

За окошком, высоко, серело. Ночь, в которую он чуть не схоронил своего по собственной дури, кончалась.

Когда лёг последний шов и легла повязка, Глеб разогнулся – и его повело, и он схватился за край стола. Спина не разгибалась, рубаха на нём стояла коробом от засохшей чужой крови, руки были по локоть бурые. Поликарп Саввич сидел на полу у стола, привалившись к ножке, обессиленный вконец, и всё ещё держал догоревшую до пальцев свечу, и не замечал, что жжёт.

Демьян дышал. Мелко, часто, но сам. Лицо было цвета бумаги, но это уже было лицо живого, а не то никакое, что Глеб видел час назад.

И когда всё кончилось, когда руки стали не нужны, Глеба нагнало то, что он всю ночь не давал себе почувствовать. Он сел прямо на пол, рядом с казначеем, спиной к ножке стола, и руки у него затряслись по-настоящему, крупно, и он не стал их унимать.