Палачи

В одном из ущелий они нашли пещеру. Узкий проход, заваленный осыпью, словно скрытый от глаз самой природой. Камень у входа был обожжён изнутри — гладкий, чернеющий, будто дышал жаром преисподней. Воздух здесь был тяжелее, чем снаружи. Он давил на грудь, заставляя сердце биться медленнее.

Слепой монах остановился. Его рука поднялась, указывая на тёмный провал.

— Это здесь. Я чувствую.

Они вошли. Пещера была неглубокой, но просторной. Свет факелов выхватил из темноты стены, покрытые письменами — демоническими, вырезанными прямо в камне. Они пульсировали багровым, и свет этот был живым: он то затухал, то разгорался, словно дыхание. Символы не двигались, но взгляд скользил по ним, цеплялся, и требовалось усилие, чтобы отвести глаза.

В центре пещеры, в круге вытравленных на полу знаков, стоял мальчик. Ему было около семи. Он был одет в богатую рубашку. Испачканные сапоги. Он стоял ровно, опустив руки, глядя прямо на письмена. На вошедших он не обернулся. От особняка, что стоял в километре отсюда, к нему никто не спешил. Семья думала, что он играет где-то в саду. Или — не думала вовсе.

Он не кричал. Он не плакал. Он не искал выхода.

Пещера хранила молчание, как усыпальница. Демонические письмена, вытравленные на стенах, поблёскивали багровым светом. Они не шевелились, но взгляд скользил по ним, словно по живому. Воздух был тяжелее, чем должен был быть. Он смотрел на эти знаки, пока не перестал быть собой.

Черты его лица стерлись. Не буквально — плоть осталась, но образ исчез.

— Только не смотрите на эти письмена долго, — произнёс слепой монах. Голос его был тих, но твёрд. — Потеряете рассудок.

Палачи переглянулись. Двое опустили глаза. Третий, тот что был ближе к мальчику, сделал шаг вперёд и замер. Он смотрел на ребёнка, пытаясь разглядеть его лицо, и не мог.

— Что с его лицом? — спросил он.

Второй палач подошёл ближе. Тоже вгляделся. И отступил на шаг.

— Оно словно постоянно искажается.

Мальчик вдруг повернулся на звук голосов. Его губы растянулись в улыбке — странной, неровной, словно он забыл, как это делается, и теперь пробовал заново.

— Голоса! — произнёс он громко, почти радостно. — Я вас слышу. Где вы?

Монах склонил голову. Его повязка смотрела прямо на мальчика.

— Похоже, мальчик потерял не только лицо, но и рассудок.

Один из палачей, осматривавший стены, провёл пальцем по багровой борозде и отдёрнул руку — камень был горячим.

— Интересно, откуда взялись эти письмена? — пробормотал он.

Старший палач — тот, что стоял у входа, скрестив руки на груди, — резко оборвал его.

— Неважно. Собирайте скорее данные об этом месте и уходим отсюда, пока и с нами что-нибудь не случилось.

Палачи зашевелились. Один достал свиток и начал быстро зарисовывать письмена, стараясь не задерживать взгляд на них. Другой принялся измерять шагами пещеру. Третий всё ещё стоял возле мальчика, который теперь крутил головой, прислушиваясь к звукам.

— А с парнем что делать? — спросил он.

Старший задумался. Он смотрел на мальчика — на его плывущее лицо, на блуждающую улыбку, на пальцы, что бесцельно теребили край рубашки. Затем перевёл взгляд на слепого монаха.

— Насколько он тронулся умом? Будет ли от него хоть какой-нибудь прок?

Монах помолчал. Его губы беззвучно зашевелились — он словно пробовал ответ на вкус, прежде чем произнести вслух.

— Ну, с благоразумием, я думаю, он навсегда распрощался. Письмена забрали его вместе с лицом. — Он сделал паузу. — Но, может, этот акт единения с бездной усилил его магическую чувствительность? Думаю, стоит взять его в логово, а там уже посмотреть, на что он сгодится.

Старший снова посмотрел на мальчика. Тот теперь напевал что-то себе под нос — бессвязную мелодию без начала и конца. Потом перевёл взгляд на письмена, всё ещё пульсирующие на стенах. Если будет полезен — хорошо. А нет — избавиться от него всегда успеем.

— Ладно, — произнёс он. — Забираем его с собой.

Палач, стоявший рядом с мальчиком, протянул руку.

— Пошли, парень.

Мальчик повернулся на голос. Его лицо перетекло — черты сместились, и на мгновение показалось, что он улыбается шире.

— Куда? — спросил он.

— Туда, где нет этих символов. И где тебя накормят.

Мальчик взял его за руку. Без колебаний. Без страха. И они вышли из пещеры — пятеро Палачей и ребёнок с лицом, которое никто не мог запомнить.

Рождëнный в логове.

В Логове - так именовали цитадель Палачей - пахло железом. То был не чистый, гордый дух доспехов или клинков, а тяжелый смрад, который намертво въедается в камень после вековых терзаний плоти. Сладковатый, тяжёлый запах, который не выветривается никогда. Он пропитал стены, полы, потолки. Он стал частью воздуха, как дыхание.

Это был не замок в привычном смысле — не крепость с башнями и знамёнами. Это был монастырь без богов. Здесь не молились. Здесь не просили прощения. Здесь учили убивать.

В одной из подземных комнат, где всегда было холодно, родился младенец.

Мать умерла при родах — одна из служанок, чьё имя никто не потрудился запомнить. Отца не знали. Ребёнок лежал в деревянном ящике, обитом тряпьём, и дышал — тихо, ровно, словно не хотел никому мешать.

Рабочие — те, кто шил одежду, чистил залы, таскал припасы, — собрались вокруг колыбели. Их лица были хмурыми. Никто не хотел брать на себя эту обузу.

— И что с ним делать? — спросил один, рослый мужчина с засученными рукавами. — Мать померла. Отца нет. Кто с ним возиться будет?

— Убить, да и всё, — буркнул второй. — Чего мучить? Всё равно не жилец.

— Или в деревню отдать, — предложил третий. — В ближайшую. Крестьяне подберут. Им рабочие руки нужны.

— Куда угодно, лишь бы не с нами, — подвёл итог первый. — У нас своей работы хватает.

Они уже готовы были решить его судьбу — бросить в мешок, отнести за ворота, забыть. Но о младенце узнали Палачи.

Дверь отворилась, и в комнату вошли двое. Чёрные плащи, оружие на поясах, холодные глаза. Рабочие расступились. Один из Палачей подошёл к ящику, заглянул внутрь. Младенец не заплакал — просто смотрел в ответ тёмными, спокойными глазами.

— Клану нужна свежая кровь, — произнёс Палач. — Мы заберëм его себе.

Кто-то из рабочих нерешительно кашлянул.

— Он же ещё маленький.

Палач даже не обернулся.

— Тем лучше. Он не знает ничего, кроме этого места. А значит, и не будет тосковать по тому, чего не видел.

Рабочие переглянулись. Спорить с Палачами никто не решился. Младенца оставили.

Ему дали угол в дальней комнате. Старая женщина в сером — уборщица, что мыла полы и отводила взгляд при виде крови, — взялась за ним присматривать. Она была просто той, кого назначили присматривать за младенцем. Она меняла тряпки, приносила еду, следила, чтобы мальчик не умер. И мальчик выжил.

Он рос среди бойцов, но не был одним из них. Слишком мал, чтобы тренироваться. Слишком тих, чтобы мешать. Он сидел в углу тренировочного зала и смотрел, как старшие ребята отрабатывают удары. Его глаза следили за каждым движением — как меч идёт по дуге, как ноги переступают по каменному полу, как тело разворачивается после выпада. Ему было интересно. Безумно интересно. Он хотел быть там, с ними. Но его не пускали.

— Рано ещё, — говорили ему. — Подрасти.

И он ждал. Вместо тренировок он слушал. Прятался за колоннами, за приоткрытыми дверями, в тёмных углах — и слушал лекции, которые читали старшим ученикам. Наставники рассказывали про ремесло убийц: теорию о том, чем и как убивать. Как понять, чем убили человека, по косвенным признакам — по глубине раны, по форме кровоподтёка, по тому, как лежит тело. Как определить время смерти. Как читать следы на земле и на коже. Тактики боя — одиночного, группового, в замкнутом пространстве и на открытой местности. Мальчик впитывал каждое слово. Ему это всё было интересно.

Его игрушками были деревянные тренировочные мечи — слишком большие для его рук, — и тренировочные манекены, на которых он пытался отрабатывать увиденное. У него не было сверстников. Не было друзей. Но у него была цель — стать одним из тех, кто носит чёрный плащ.

Однажды, когда он в очередной раз сидел под дверью лекционного зала, его заметили.

Дверь открылась. На пороге стоял старик — сухой, жилистый, с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта. Он был одним из старших наставников, и его уроки боя были обязательными для всех учеников. Он прищурился, глядя на мальчика сверху вниз.

— Ты чего тут делаешь?

Мальчик не испугался. Он поднял голову и ответил ровно.

— Слушаю, чему учит наставник.

Старик склонил голову набок. Его глаза изучали мальчика — не как нарушителя, а как нечто любопытное.

— А почему ты не внутри, как остальные, а тут?

— Говорят, слишком мал ещё.

Старик прищурился сильнее. Он сделал шаг вперёд, вглядываясь в лицо мальчика — в его спокойные, внимательные глаза, в его слишком взрослое выражение лица.

— Погоди, — произнёс он. — Ты же тот ребёнок, которого не привозили. Ты тут родился.

— Ну да, — ответил мальчик. — Мне говорили, что я родился тут. Это разве плохо?

Старик помолчал. Затем медленно покачал головой.

— Да нет. Почему же. Многие сами приходят в это место добровольно. Никто не выбирает, где и когда ему родиться. — Он сделал паузу, словно размышляя над чем-то. — И только время может показать, что в нашей жизни пошло на пользу, а что — нет.

Мальчик внимательно слушал. Он не всё понимал из того, что говорил старик, но чувствовал: эти слова важные. Он запомнит их. Он всё запоминал.

Старик задумался о чём-то, глядя на мальчика, а потом спросил.

— Слушай, а тебе имя-то уже дали?

— Ну… наставница, что научила меня говорить, называет меня Торном.

Старик нахмурился.

— Наставница? Женщина?

Он помолчал, переваривая услышанное, а потом его лицо прояснилось.

— Ты имеешь в виду женщину, которая следит за тобой, пока ты не станешь достаточно большим для тренировок?

— Ну да, — ответил мальчик.

Он не знал правды. Старая женщина в сером была простой уборщицей. Она не состояла в Клане. Она не была наставницей. Но мальчик не знал этого. Он видел, как она отдаёт приказы — "ешь", "спи", "не ходи туда", — и считал её частью этой огромной, непонятной машины, в которой рождаются Палачи. Для него она была наставницей. Такой же, как те, кто учил старших ребят бою и теории.

Старик не стал его разубеждать. Только усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ.

— Мне сказали, что уже в следующем году я начну учиться ремеслу Палачей, — продолжил мальчик. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось с трудом сдерживаемое нетерпение. — Вместе с остальными ребятами. И у других наставников.

Старик посмотрел на него. На мальчика, который родился здесь. Который не знал ничего, кроме стен. Который ждал своего шанса годами и не потратил это время впустую — слушал, запоминал, впитывал.

— Ну что ж, Торн, — произнёс он наконец. — Тогда жду тебя на своих занятиях в следующем году.

Он развернулся и пошёл по коридору — прямой, сухой, как его собственный клинок. Шаги гулко отдавались в каменной тишине.

А мальчик остался. Прижался спиной к холодной стене, прикрыл глаза и стал слушать дальше. Из-за двери доносился голос наставника — он рассказывал о том, как определить, жив ли ещё противник, или уже мёртв. Мальчик слушал и запоминал. Как он делал всегда.

Он не был взят из внешнего мира. Не был спасён из горящей деревни. Не был найден в пещере или в трущобах. Он родился здесь. В Логове. В самом сердце Клана Палачей.

И он знал: его время придёт. Нужно только подождать. Ещё немного.

Имена.

Логово снова открыло ворота. Огромный стальной механизм дрогнул, заскрежетал, застонал — так стонет старый зверь, которого заставляют подняться с лёжки. Шестерни, каждая размером с человеческий рост, пришли в движение, цепи натянулись, и тяжёлые створки поползли в стороны, открывая чёрный провал внутреннего двора.

Две повозки въехали внутрь. Колёса проскрежетали по каменным плитам. Лошади всхрапывали, мотали головами — им не нравился запах. Пахло железом, потом и кровью.

Детей согнали вниз. Они спрыгивали с повозок, спотыкались, падали. Мальчики и девочки разного возраста — от шести до двенадцати. Кто-то был босой, и его ступни оставляли на холодном камне влажные следы. У кого-то рука была перевязана грязной тряпкой, и кровь проступала сквозь ткань. Кто-то шёл, глядя прямо перед собой пустыми, остекленевшими глазами — будто всё уже закончилось для него, будто он умер там, откуда его привезли, а сюда приехало только тело.

Их выстроили в неровную шеренгу посреди главного двора. Стены Логова вздымались вокруг, чёрные, мрачные, без единого окна. Только факелы светили в железных кольцах, и их свет выхватывал из темноты лица новоприбывших — испуганные, хмурые, затравленные.

Наверху, на балконе внутреннего зала, сидел Торн.

Он видел эту церемонию уже трижды — три раза ворота Логова открывались, чтобы принять новых. Он родился здесь. Он знал этот процесс до мелочей. Знал, что крики и слёзы ни на что не влияют. Знал, что наставники не тратят слов впустую. Знал, что из этой толпы к концу первого года останется едва ли половина. Остальные исчезнут — растворятся в камне, как те, чьи имена новички будут носить на своей одежде.

Он смотрел на них сверху, и в его взгляде не было ни жалости, ни интереса. Только холодное, спокойное наблюдение. Так смотрят на инструменты, которые ещё не проверили в деле.

Наставник шагнул вперёд.

Он был высок, его лицо — вернее, то, что от него осталось, — пересекал шрам. Он шёл от левого виска через переносицу до правой скулы, и глаз на его пути выжил чудом. Наставник носил этот шрам не пряча, как носят орден. За ним выстроились несколько старших — в чёрной форме, с оружием на поясах, с такими же холодными, ничего не выражающими лицами.

— Вы прибыли в Логово, — произнёс наставник. Его голос был сух, как шелест пергамента, но каждый слог падал в тишину, как камень в воду. — Забудьте, кем вы были. Забудьте свои имена, если они у вас были. Здесь у вас будет только то, что мы вам дадим.

Он замолчал, обводя взглядом строй детей. Некоторые дрожали. Некоторые смотрели в землю. Некоторые — таких было мало — смотрели прямо на него.

— Одежду, — бросил наставник через плечо.

Один из старших шагнул вперёд и бросил на каменные плиты мешок. Тот упал с глухим стуком, и из него потекла груда чёрной ткани. Рубашки, куртки, жилеты. Все — ношеные. Все — с чужого плеча. На каждой — вышивка. Имя. Не настоящее — наследие от предыдущего носителя. Того, кто носил эту одежду до них. Того, кто вырос… или сдох.

— Надевайте, что подойдёт по размеру, — продолжил наставник. — Теперь вы — это имя на груди. Наставники будут обращаться к вам по этому имени на вашей одежде.

Толпа дёрнулась к мешку. Это не было организованно. Это был взрыв. Дети рвались, толкались, выхватывали одежду друг у друга из рук. Крики, ссоры, драки. Одна девочка вцепилась в рубашку, которую уже держал мальчик вдвое крупнее неё — он ударил её локтем в лицо, и она отлетела, прижимая ладони к разбитому носу. Двое мальчишек сцепились из-за куртки и катались по каменным плитам, пока один из старших не разнял их ударом сапога. Некоторые получали пощёчины от наставников — за медлительность. Или за излишнюю инициативу. Никто не объяснял разницу.

Торн смотрел на это с привычным равнодушием. Ему было всё равно, как зовут кого-либо из этих детей. Большинство из них он больше никогда не увидит. Но даже в этой мешанине были лица, которые приковывали взгляд.

Вот высокий, темноволосый мальчик — он не толкался. Он дождался, пока волна схлынет, спокойно наклонился и подобрал тёмную рубашку, которую никто не взял. На ней было вышито: "Каэль". Он надел её без суеты, одёрнул ворот, поправил рукава. Его движения были точными, экономными. Взгляд — прямой, хмурый. Он казался старше, чем был на самом деле. Не из-за роста — из-за того, как он держался. Как человек, который уже привык рассчитывать только на себя.

Рядом суетился другой, пониже ростом, с рыжими спутанными волосами, торчавшими во все стороны, как языки пламени. Он выдернул жилет прямо из рук соседа — мелкого, щуплого паренька, что не успел даже пискнуть. Зарычал — низко, по-звериному, — и, не дожидаясь команды, натянул жилет на себя. Надпись под яркой тканью гласила: "Дрейвен". Ему было всё равно, откуда она. Он оскалился, и соседи поспешно отодвинулись.

Мальчик с тёмной кожей стоял чуть в стороне. Он не бросался в толпу. Он ходил вокруг кучи одежды, как ходят вокруг костра, — медленно, заворожённо. Его глаза бегали, перескакивали с одного предмета на другой, и губы беззвучно шевелились — он шептал что-то себе под нос. В конце концов он наклонился и подобрал рубашку, до которой никто не дотронулся. "Сарет". Он надел её и даже не взглянул на швы. Его пальцы подрагивали. В глазах — расширенных, почти чёрных — горел маниакальный огонь. Дети вокруг него инстинктивно расступались, хотя он был не крупнее их. Что-то в его взгляде заставляло отводить глаза.

Чуть поодаль, молча, стоял тот, чьё лицо было… странным.

Торн прищурился. Он пытался разглядеть его с балкона, но чем дольше смотрел, тем меньше понимал. Глаза у мальчика были. Рот был. Но стоило моргнуть или отвести взгляд в сторону, как черты словно менялись. Будто лицо рисовали по памяти, а память каждый раз подводила. Мальчик не толкался. Он вообще не двигался, пока толпа ревела вокруг. Когда всё стихло, он нагнулся, подобрал с земли куртку — последнюю, что осталась, — и надел её. На ней было вышито: "Рейн".

Сразу после того, как каждому досталась форма, детей погнали вниз.

Лестница уходила в темноту — крутые, стёртые тысячами ног ступени. Стены сочились влагой. Факелы горели тускло, и их свет лишь подчёркивал мрак, а не разгонял его. С каждым пролётом воздух становился тяжелее. Запах железа сгущался, смешиваясь с чем-то горьким — будто жжёная трава, будто старая кровь.

Их привели в общие помещения — длинные залы с низкими сводчатыми потолками. Узкие каменные нары тянулись вдоль стен в три яруса. Ни матрасов. Ни подушек. Только холодный камень и грубое тряпьё. Ни окон. Ни уединения. Только детские лица — испуганные, настороженные, затравленные — выглядывали из полумрака.

Седовласый наставник со шрамом обошёл помещение по периметру, как волк обходит новое стадо. Его шаги гулко отдавались в каменной тишине. Дети замерли.

— Спите, если можете, — бросил седовласый наставник, и его шрам, пересёкший лицо, дёрнулся в свете факелов. — Завтра начнётся ваш первый день обучения.

Он развернулся и вышел. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком, эхо прокатилось по каменным сводам и затихло. Дети остались одни.

На мгновение повисла тишина. А потом началось.

Мальчишки сорвались с мест первыми. Они бежали, толкаясь, перепрыгивая через чужие ноги, карабкаясь по ярусам нар, чтобы занять места повыше — те, что у самых стен, те, откуда видно всю комнату. Кто-то пихнул соседа локтем, кто-то получил тычок в спину и ответил тем же. Треск ругани, топот босых ног по камню, хриплое дыхание.

Девочки не бежали. Они шли быстро, но молча, занимая те нары, что ещё оставались свободными. Никто не спорил с ними — пока. Они кучковались по двое, по трое, бросая быстрые, настороженные взгляды на мальчишек, что продолжали галдеть.

Каэль не стал участвовать в этой грызне. Он подошёл к нарам у дальней стены и забрался на верхний ярус — самый высокий. Отсюда открывался обзор на всё помещение. Он устроился спиной к стене. Его тёмные глаза медленно обводили комнату, запоминая лица.

Дрейвен, напротив, влетел в гущу свалки. Он растолкал двоих, что уже вцепились в один и тот же ярус, и занял место рывком — быстро, зло, с рычанием. Нары были жёсткими, камень холодил даже через одежду, но ему было плевать. Главное — он выбрал сам. Никто не указывал ему, куда лечь.

В углу, на нижних нарах, сидел Сарет. Он не бежал. Не толкался. Он сидел, подобрав под себя ноги, и смотрел. Его тёмные глаза медленно скользили по комнате — от одного ребёнка к другому. Он разглядывал их не как соседей по казарме. Не как товарищей по несчастью. А как хищник разглядывает стадо — оценивая, выбирая, прикидывая. Его взгляд задерживался на каждом чуть дольше, чем нужно. На тонкой шее девочки, что устраивалась на нарах напротив. На жилистых руках мальчишки, что лез на верхний ярус. На босых ступнях, на незащищённых запястьях, на испуганных глазах.

Его пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно подрагивали. Губы растянулись в тонкую, почти неуловимую улыбку — не добрую, не злую, а какую-то… предвкушающую.

В другом углу, где тень была гуще всего, сидел мальчик со странным лицом. Рейн. Он уже надел свою куртку, но сейчас, в полумраке, казалось, что его лицо живёт отдельно от него. Черты перетекали, менялись, ускользали — тени играли с ними, а может, и не только тени. Он сидел, скрестив ноги, и вертел в пальцах край куртки, разглядывая вышивку на груди.

— Рейн, — прочитал он вслух, и его голос прозвучал негромко, но отчётливо в притихшей комнате. — Это что, имя? Моё или кого-то другого? Того, кто носил её до меня?

Он замолчал, наматывая нитку на палец. Его лицо на мгновение застыло, а потом по нему пробежала рябь — то ли усмешка, то ли просто игра света.

— Интересно, что стало с прежним Рейном?

Никто не ответил. Да он и не ждал ответа. Он просто сидел в своём углу и улыбался своим мыслям.

Торн стоял у стены, скрестив руки на груди. Он не был новичком — ему не нужно было бороться за нары. Он просто пришёл посмотреть. Он смотрел на эту пёструю толпу, и что-то в ней цепляло его внимание больше обычного.

Так начиналась их первая ночь в Логове.

Имена были чужими, тела — ещё слабыми, нары — холодными. Но стены уже знали: кто-то из них выживет. Остальные просто сольются с небытием. Как те, чьи имена новички носили на своей форме.

Первый день.

Солнце в этих горах почти не видно. Даже если оно и поднимается над скалами, его лучи с трудом пробиваются сквозь туман и копоть, что вечно висят над Логовом, как саван. Здесь жили не по свету — по часам. По гонгу. По крику надзирателя. По ритму, который не сбивался никогда.

И когда прозвенел первый утренний гонг — низкий, протяжный, прокатившийся эхом по каменным сводам, заставив стены дрожать, а детей подскочить на жёстких нарах, — новая партия поняла: вчера они прибыли. Сегодня — начинают становиться Палачами.

Их выгнали во двор.

Двор Логова был выдолблен прямо в скале — огромная чаша, окружённая массивными стенами с бойницами. В них гулял ветер, и он приносил с собой запах гари, стали и пота.

В центре двора был круг. Выложенный тёмным, почти чёрным камнем, он выделялся на фоне серых плит. Его края были стёрты — не временем, а тысячами ног, что топтали его в учебных боях. Позже новички узнают, что здесь дерутся. Но пока — они просто стояли в рядах и смотрели перед собой.

Детей выстроили в неровные шеренги. Новички, только вчера получившие чужие имена. Пятёрка — Каэль, Дрейвен, Сарет, Рейн и Торн — оказалась среди десятков таких же. Но даже в этой массе они бросались в глаза. Слишком разные. Слишком… заметные.

Перед ними стоял тот самый седовласый наставник со шрамом через всё лицо. При свете дня он выглядел ещё старше — морщины, как трещины в камне, и глаза, что, казалось, видели всё и давно перестали чему-либо удивляться. Позади него — несколько других наставников. У каждого своя манера держаться. Один мрачный, как грозовая туча. Другой — выверено спокойный, с руками, сложенными за спиной. Третий явно был рад покричать — он уже скалился, глядя на строй.

Седовласый заговорил. Его голос был сух, как шелест пергамента, но каждое слово падало в тишину весомо.

— Преветствую вас в Логове, отродье. Меня зовут Гримм. Я старший наставник по вашей подготовке. Эти несколько лет, пока не закончится ваше обучение или пока вы не сдохните, я буду вам ближе тех шлюх-матерей, что породили вас на этот проклятый свет.

Он прошёл вдоль первого ряда. Его сапоги гулко стучали по каменным плитам. Дети старались не дышать.

— С этого дня вы — не дети. Вы — оружие, которое будут затачивать под нужную задачу.

Он остановился. Развернулся. Его взгляд прошёлся по лицам новоприбывших — суровый, оценивающий.

— Скажу честно: многие из вас погибнут, так и не окончив обучение. Но те, кто выживут, возможно, станут Палачами. Такова жизнь.

Он дал паузу. Ветер прошелестел по двору, бросив горсть пыли в лицо крайним в строю. Никто не шелохнулся.

— В Логове действуют простые правила, и вам нужно запомнить их. — Он сделал шаг назад. — Или вам вобьют их в голову надзиратели.

Он указал на двух человек, стоявших поодаль. Один — высокий, жилистый, с единственным глазом, что буравил строй, как остриё кинжала. Второй — пониже, упитанный, с руками, сплошь забитыми татуировками. Оба смотрели на детей с тем же выражением, с каким мясник смотрит на немытую тушу.