Сказание о Ямата Кагура

Судья поднимает белый веер. Три попадания, но последнее — не идеальное. Теперь у Тенгоку есть шанс обыграть соперника! Я смотрю на дайме клана Сайуме. Тот сжал губы. Уголки губ Сенсуке едва улыбаются.

Теперь на старт выходит Тенгоку. Ее серая кобыла срывается вперед — не так взрывно, как конь ее соперницы, но ровно, словно плывет по колее. Молодец! Она учиться на чужих ошибках!

Тенгоку плавно поднимает лук. Сухой щелчок и доска раскалывается на двое. Великопено!

Вторая мишень. Женщина закидывает руку за спину, и стрела — на титиве. Бум! Мишень уничтожена.

Дайме клана Сацума тихо сжимает кулаки, видя безупречную тактику нашего самурая.

Финальнальная мишень. От нее зависит победа. Задерживаю дыхание. И тут… резкий порыв ветра поднимает песок, видимость пропадает! Проклятье! Ее конь пугается и виляет в сторону. С трибуны слышны смешки.

До третьей мишени остается пять метров. И вдруг…Тенгоку делает то, чему учат мастера только высшего ранга! Она перекладывает лук ниже, меняет угол и стреляет под брюхо своей лошади. Сложнейший прием «инуомоно»! Третья мишень разлетается на мелкие куски. Полный триумф!

Судья поднимает красный веер, а трибуны взрываются аплодисментами. Соперница с черной завистью смотрит на Тенгоку, но подчиняется этикету, делает короткий поклон.

На смену лучникам приходят мечники. Они одеты в кимоно, подпоясанное сзади, и широкие брюки хакама. Обуви нет. Только плотные белые носки с раздельным большим пальцем(«тоби»)

Из рассказов папы, помню, что «искусство меча» — одно из главных достоинств любого самурая. Именно в мече обитает душа самого воина. Мечь подбирается под рост и длину руки воина. Он уникален так же, как человеческое тело. Великие мечники присваивают катане имена или слоганы, отражающие боевые качества оружия и заслуги в битвах. Получить такое имя означает навсегда остаться легендой в истории фехтования. Бывали случаи, когда знаменитые клинки крали из-за их боевой славы.

Помню, как отец показывал свою катану. Ростом примерно с человека, того и гляди больше. Удержать такой мечь все равно что справиться с серебряным чешуйчатым драконом. На хвостике под рукоятью было написано: «Тот, кто укратил дух белой змеи». Это красивое напоминание победе над Ямато Кагура. Клинок отца, как жидкое пламя, мягко движется в сумерках, когда тот тренируется под Луной. Зрелище всегда завораживало меня!

Состязаются обычно на деревянных или бамбуковых катанах. Бамбук такой тяжёлый, как клинок. Он бьет сильно и больно. А при скрещивании двух таких мечей раздается характерный треск дерева.

Противники выходят на арену. Один из них Юкимуро, крупный свирепый самурай в потрертых темных одеждах. Ветеран школы Ягю Синг-рю. Его стиль — жесткий сокрушительный натиск, где меч используется как топор, готовый прорубить любую защиту. Друг папиного детства. И человек, силу которого я глубоко уважаю.

Второй мужчина — беловолосый, элегантный, молниеносный, в безупречно белой кейкоги. Не знаю ни его школы, ни стиля, но могу догадаться, что он делает ставку на уклоны в битве и один сокрушительный удар.

Судья объявляет:

— Школа Синкаге против школы Ягю-Синган! До одного решающего удара в голову! Начали!

И тут беловолосый срывается с места и наносит мощный рубящий удар сверху вниз! Вот это да! Это настолько быстро, что клинок, подобно змее, оставляет после себя дугообразное мерцание. Кажется, я ошиблась насчет ученика школы Синкаге! Он нападающий.

Юкимуро уверенно выстраивает блок, принимая удар на середину своего клинка. Миг. И треск разрывающихся щепок оглушает павильон. Противник с тяжелой злостью смотрит в лицо соперника. Глаза в глаза. Лезвие клинков со скрежетом скрещиваются в центре.

Юноша успевает отвести свой меч в сторону для горизонтального замаха. Но Юкимуро парирует атаку. Опускается на колено и делает шаг в бок, уходя из зоны поражения. Это уже не состязание, а игра в дразнилку!

Мальчишка отчаянно ускоряется, бьет противника касательным ударом по ребрам. Сильно. Боец старой закалки отшатывается и разрывает дистанцию.

И снова эта игра в гляделки. В глазах беловолосого страх и отчаяние. В глазах старика строгий вопрос: «А ты что думал? Если молодой и смазливый, тебе победа сама в руки плывёт?»

Ну, все, похоже, разминка окончена! Соперник пускает целую серию атак! Раз. Удар в голову. Юкимиро отбивает, уходя в лево. Два. Удар в ноги. Самурай перепрыгивает клинок, нанося ответный удар сверху! Но беловолосый уже движется быстрее, чем раньше. Он блокирует удар, и клинки снова скрещивается в центре. Тр-р-рррррр! Звук разрывающихся щепок пробирает до самых мозгов. Боже, как же они серьёзно настроены!

Оба совершают обоюдный замах, и их клинки соприкасаются прямо перед ними. Юкимуро больше не защищается. Он нападает. Синхронно, словно два отражения, они отталкиваются от клинков, одновременно делают шаг назад и падают на одно колено, тяжело дыша. Вот это да! Похоже, оба мужчин выдохлись.

Снова этот разговор глазами. Но теперь взгляд юнца насмешливый: «Ну, что, старик, выдохся?» Пользуясь усталостью противника, он срывается, совершая колющий выпад в грудь. И тут…происходит невозможное. Юкимуро применяет знаменитый прием «тай-собаки», которому меня пытался обучить отец. Он разворачивается по диагонали, пропускает лезвие под своей рукой и плавно приставляет рукоять к незащищённой шее ученика. Вот и все! Противник попал врасплох!

Мальчишка замирает, замечая безупречную атаку. Наступает полная тишина. Через губу противнику приходится опустить меч и поклониться.

Главный судья поднимает белый веер.

— Побеждает Юкимуро.

Юкимуро, как и Тенгоку, сделали то, что от них ожидалось. Они принесли честь моей семье. И я глубоко благодарна, что слава моего отца не угасает и сегодня.

Глава 6. Разоблачение

Бум.Бум.Бум. Звучат ритуальные барабаны тайко. Неужели? Не думала, что когда-нибудь доживу до этого дня…Весь замок чествует имя моего отца! Только бы все это не было моим сном!

— Стойте! Стойте! Этот фестиваль — фарс!

Знакомый голос приковывает меня к земле. Это Рютаро! Доведенный своим отчаянием, он готов утянуть меня с собой в могилу!

— Вы чествуете имя великого генерала Кадзема. Но его род давно прогнил!

Охрана выхватывает мечи, но советники подают знак рукой, и оружие тут же опускают.

Слышу голос откуда-то сверху, ровный, глубокий, раздающийся по всей широте, по всему замку. Неужели это говорит сам сёгун? Точно, он!

— Говори, бродяга! Если твои слова окажутся пустой бранью, твоя голова украсит эти ворота!

Рютаро, оборванный, дикий, наглый, доведённый до безумия своей нищитой, трясущимся окровавленным пальцем указывает меня.

— Видите эту девчонку? Она дочь генерала Кадзема! И его личный позор! Она не умеет держать меч и позорит память предков, скрываясь, как трусливая крыса!

В толпе проносится ропот. Снимаю шляпу и показываю лицо.

— Да. Это так. Я действительно дочь генерала Кадзема.

Выдыхаю. Продумываю тактику:

— Я не скрываюсь. Лишь смотрю, способы ли те, кто называют себя воинами, заметить врага у себя под носом. Ты, ронин, заметил.

Вот так. Принять вызов — это единственный шанс не прослыть трусом.

— Я вызываю тебя на бой!

Кричит Рютаро, брызжа слюной.

— Докажи, что в твоих венах течет кровь воина или твой клан будет распущен сегодня же!

Конечно, Рютаро нечего терять. Но как он может предать дружбу с моим отцом? В надежде смотрю на сегуна, но тот только подливает масло в огонь. Интриги — его единственное развлечение в замке.

— Генерал Кадзема был моей правой рукой…

Не могу это слушать. Был правой рукой? Именно поэтому ты устраивал за моим отцом слежки, а мне пришлось скрываться, чтобы не навлечь беду на своего бедного папу? Сегун продолжает:

— Если его дочь всего лишь слабая женщина, скрывающаяся за чужими именами, земли Кадзема отойдут государству. Мне не нужны слабые наследники.

Не могу поверить? Он хочет отобрать наши земли? И это при том, что мой брат отдавал половину своего годового бюджета на его запросы?

Смотрю на брата, но тот чернее тучи. Молчит. Он так же безвольная пешка, как я. Он не может меня спасти.

Голос сегуна продолжается разлетаться по замку:

— Я даю разрешение на бой. Проверим, течет ли кровь генерала или ты действительно лишь тень в одежде прислуги. Дайте ей меч.

Откуда ни возьмись мне подносят родовую катану моего отца. Беру ее в руки, но меч слишком велик. Он соскальзывает и падает со стуком о землю. Самураи, ранее чествующие мой клан, теперь издевательски смеются.

Рютаро обнажает клинок, старый и зазубренный, как он сам. Качает головой:

— Жалкое зрелище, девочка! Подними твой меч! Попробуй хотя бы замахнуться.

Поднимаю меч и прижимаю к груди, словно щит, а не оружие. Я действительно жалкая.

Рютаро же, напротив, выглядит спокойно, даже лениво. Он делает стремительный шаг вперед, наносит ленивый, но мощный удар сверху.

Удар приходится по моему клинку. Я не умею блокировать. Никогда не умела!

От страшной отдачи падаю на колени, ломая ногти о камни арены. Как же больно!

— Сдавайся! Уползай назад к своим обязанностям служанки!

Выдыхаю. Плакать нельзя. Встаю на ноги. Без меча.

— Ты же хотел сделать мне больно? Так бей!

Другие самураи смеются, что есть мочи, а Ронин хмурится. Его злит моя несокрушимая покорность.

Миг. И картинка в глазах мутнеет от сильного удара в лицо. Падаю. Темные пятна крови крупными каплями падают на мои руки, будто вода из-под крана. На арене повисает тишина. Самураи перестают смеяться.

А я встаю. Что мне еще остается? Я всегда вставала, когда мне было больно. Когда отец умер. Когда брат отвернулся от меня. Когда родное поместье превратилось в место, где я прислуживаю.

Рютаро вплотную подходит ко мне, заносит над моей головой меч.

— Ты что дура? Я же убью тебя! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь!

Смотрю прямо на острие меча, вижу в нем свое отражение, пожимаю плечами. Не чувствую никакого страха. Странно. Мне впервые так легко.

— Рютаро, я не умею драться, ты это знаешь. Но у меня есть один талант. Это терпение.

Закрываю глаза в ожидании смерти. Брату будет только лучше, если меня не станет.

Но проходит довольно большое количество времени. В конце концов мне это надоедает. Открываю один глаз, чтобы подсмотреть.

Рютаро замер передо мной, как статуя, не в силах сделать удар. Похоже, победа над немощной, скорее, принесет ему позор, нежели желанную месть и взращенное чувство собственного достоинства.

Он опускает меч. Советники изучающе всматривается в мое лицо. Наконец один из них говорит:

— Господин, дочь великого самурая проявила храбрость, но мы не можем пощадить ее — противник не просто обычный воин, а ронин, политический преступник и ваш заклятый враг. Что было бы, если замок действительно нуждался в защите? Дочь великого Кадзема, вашей правой руки, не смогла бы защитить внутренний двор, не то что отомстить виновнику обиды! Васаллы могут решить, что законы бусидо ничего не значат для вашего дома!

Повисает мертвая тишина. Задерживаю дыхание в ожидании вердикта. И вдруг…Не верю своим глазам!

Сёгун в сопровождении кольца элитных гвардейцев медленно спускается по массивной деревянной башне. Ко мне. Каждый его шаг сопровождается глухим ударом барабана. Я тут же бросаюсь на колени. Но слышу голос:

— Подними голову! Ты боялась умереть там, в грязи?

Поднимаю голову. Смотрю прямо ему в глаза! Они черные, сосредоточенные. Будто сканируют.

— Нет, мой господин. Напротив, я испытала легкость. Ведь знаю, что жила правильно, поэтому мне не о чем жалеть.

Сёгун проводит рукой по моей ране.

— Посмотрите на нее. Она ранена, истощена, но ее дух не сломлен. Убить ее сейчас — значит выбросить редкий алмаз только потому, что он еще не огранен. Наказание будет другим.

Не верю своим ушам! Он точно сейчас говорит обо мне?

— Ты отправишься в провинцию Этиго и будешь до последней капли пота оттачивать искусство меча. Твой мастер — Масао, опытный воин, ныне — садовник риса. Он имеет скверный характер, так что подойдёт — вобьет в тебя толк. А если нет, ты навсегда станешь изгоем без рода и имени.

Падаю в ноги! Как еще могу выразить ту благодарность, что испытываю сейчас? Сегун подарил мне шанс на новую жизнь. И сделал это изящно, подав все как ссылку в целях моего воспитания. Он заметил во мне что-то, чего я сама пока не вижу в себе. Можно ли быть настолько счастливой?

Глава 7. Дальняя дорога

За окном — теплая осень, сакура облетает и оставляет свои следы на воде. Но в моем доме — трудное прощание.

Сенсуке нервно ходит из стороны в сторону, нервно постукивая веером по своей ладони. Он совсем не смотрит на меня. Будто я пустое место.

— Я до сих пор не могу поверить, что это случилось! Как глава клана, я опозорен! Наш отец, великий дайме, в гробу переворачивается, зная, что его дочь уезжает в эту проклятую глушь!

Говорю тихо, как будто извиняюсь:

— Ты сам говорил, что мне нужно закалить характер.

Надо же найти в этом хоть какой-то плюс.

— Закалить характер?! Ты, кровь знатного рода, будешь жить в хижине, пачкать руки в земле и сажать рис вместе с вонючими крестьянами! Ты хоть понимаешь, что станет с твоей кожей? А если соседи узнают, что моя сестра — обычная грязная жрица рисовых полей?! Это же пятно на всей нашей семье!

Я молчу. Хочу сказать так много, но нельзя. Почему Сенсуке думает только о себе? Почему не может поддержать меня, ведь встреча с Масао, это, может быть, последний шанс оправдать надежды моего отца?

— Брат, я сделаю все, чтобы не посрамить честь семьи.

Фусума с шумом захлопывается, и я остается одна. За окном — приятная трель птиц. На сердце — рваная рана, которую нанес мне брат.

Какой толк лить слезы и жаловаться на жизнь? Я не маленький ребёнок. Пора в путь.

Расстилаю на татами два больших квадратных куска ткани «фуросики» — один синий с узором, второй — плотный, промасленный, для защиты от дождя. Аккуратно расправляю по швам запасное дорожное кимоно из плотной хлопчатобумажной ткани «касури» темно-синего цвета.

Путь до провинции Этиго долог. Дороги полны бродяг и разбойников. Скромность в одежде — это не выбор, а необходимость, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Достаю из шкатулки гребень для волос и несколько шпилек «кандзаси». Это мамины. Впервые беру их в руки. По случаю отъезда. Затягиваю тугой хвост над головой, убираю волосы.

Беру в руки небольшой тяжелый предмет, завернутый в шелковую ткань с традиционным орнаментом. Разворачиваю. Это «кайкэн» — изящный, но смертоносный кинжал в ножнах из белой магнолии. Теперь, когда моя личность раскрыта, честь обязывает носить оружие, хотя бы на случай самозащиты. Кладу кинжал в самый центр первого «фуросики», рядом с дорожной аптечкой, где лежат сушеные корни женьшеня, бинты и целебные мази.

Так, теперь — дорожное снаряжение. Поверх кимоно повязываю гэтры «кехян», защищающие икроножные мышцы. На плечах — легкая соломенная накидка мино, которая спасет от проливного дождя, а на голове — широкая соломенная шляпа амигаса, скрывающая лицо от солнца и любопытных взглядов. Обуваю прочные соломенные сандалии «варадзи». В дорожный узелок прячу запасные пеньковые веревки к ним — в пути обувь быстро изнашивается.

Туда же укладываю ценную рисовую бумагу, на вес золота, тушь и кисти для писем, а также семейный свиток, подтверждающий мою личность.

Вот и все. Накидываю мешок за спину и окидываю взглядом поместье. Жалко прощается с местом моего детства, но еще хуже не воспользоваться шансом на новую жизнь. Делаю первый шаг.

Размытый глиняный тракт. Иду под проливным дождем. Мой худой соломенный плащ, и без того невесть какая защита, совсем потемнел от воды и превратился в гирю. Шляпа «амигасо» пока скрывает мое поникшее лицо, но я уже не знаю, ради чего все это. Почему я думала, что в одиночку смогу осилить путь от замка Осаки до провинций Этиго? Может, брат был прав и я всего лишь избалованная кукла, не нюхавшая пороху?

Но вдруг…перед моими глазами воздух начинает дрожать. Мир теряет краски, становясь черно-белым. Что происходит? Может, я умираю? Нет. Я все еще хочу есть, мне холодно и мокро. Значит, жива.

Осматриваюсь. Мимо ковыляет нищий. Почему возле его головы горит мягкое теплое свечение? Это похоже на нимб. Собираюсь с духом, концентрируюсь. Я вижу это, потому что истощена и у меня начинаются галлюцинации? Но вместо ясного ответа вижу картинку.

Дождь льет, как из ведра. Этот нищий сидит у стены заброшенного храма, сжавшись в комок. На нем грязное, некогда богатое кимоно, превратившееся в лохмотья. Наверное, он ронин, как Рютаро.

В руках крошечный, завернутый в грязный лоскут конопли узелок. Мужчина бережно разворачивает его. Внутри — половина холодного, засохшего рисового колобка (онигири), испачканного золой. Бродяга подносит онигири к губам, собираясь откусить.

Рядом слышится тихое, жалобное поскуливание. Из-за угла храма, пошатываясь от слабости, выходит пес. Из его пасти идет пар. Ребра животного обтянуты кожей. Пёс останавливается в трех шагах от человека, садится на холодную землю и утыкается взглядом в кусок риса.

— Уходи… У меня и самого ничего нет. Сегодня на усадьбе самурая работали другие. Мне не дали ни монеты.

Пёс не двигается. Он опускает голову на лапы, продолжая смотреть на онигири слезящимися глазами. Мужчина тяжело вздыхает. Он отламывает от половинки онигири три четверти. Себе оставляет лишь крошечную щепотку риса на один зуб.

— Похоже, в этой жизни у нас один господин — голод. На, бери. Хоть кто-то из нас согреется.

Мужчина протягивает ладонь с рисом. Пес слизывает рис с ладони нищего.

Толчок в плечо возвращает меня в реальность.

— Эй! Смотри, куда идёшь! У тебя что глаз нет?

Испуганно гну спину перед бродягой. Проблемы мне не нужны. Но что я только что видела?

Проходит много дней спустя, как я дохожу до какой-то полуразрушенной деревни. Покосившаяся соломенная крыша, черная грязь. Неужели есть что-то хуже этого?

У дороги сидят голодные дети с раздутыми от недоедания животами. Они грызут древесную кору.

И снова откуда не возьмись вижу Это…Чистое свечение, исходящее от детей. Может, я схожу с ума?

Углубляюсь в деревню. Выхожу на площадь. А там — самураи-вассалы в богатых темных кимоно верхом на конях. Только этого мне еще не хватало! Быстро прячусь за угол дома.

— Где налог, женщина? Семья твоего мужа недодала три меры риса!

Смотрю на крестьянку, которая стоит на коленях перед всадником, плачет, бьется головой о грязь.

— Господин Сато! Дожди погубили урожай! Мои дети умирают! Сжальтесь!

Но мужчина только ухмыляется и поднимает плеть. Как он может быть таким жестоким? Вдруг вокруг вассала закручивается тяжёлый зловонный багрово-черный вихрь. В этом дыму я вижу лица, больше похожие на мумии, чем на живых людей. Может, это лица тех, кого он обрек на голодную смерть?

Воин замахивается кнутом. Не могу на это смотреть!

— Остановитесь!

Мужчина оборачивается, а вместе с ним и остальные вассалы.

Инстинктивно хватаюсь за свой кинжал. Но зачем он мне? Я не умею драться.

— Если закон требует ударов — бейте меня! Я забираю ее долг себе.

Слышу издевательский смех. Самурай расплывается в улыбке.

— Чья это девка? Проучить ее!

Град из тяжелых ударов сыплется на мои плечи, руки и спину. Пытаюсь закрыть локтями лицо, чтобы не попало в глаза.

— Еще хочешь?

Издевательски спрашивает главный вассал. Ему весело. Я молчу.

— Пойдём!

Командует самурай и его воины следуют за ним. Как черные тучи. Они еще будут сеять смерть. Где-то, но не здесь. С облегчением выдыхаю.

Замечаю, что крестьяне со страхом и благоговением смотрят на меня. Женщина, что лежала в грязи, подходит:

— Спасибо, госпожа…Но они вернуться и убьют нас.

Я молча достаю последние гроши из узелка и протягиваю матери, тех голодных детей, от которых шло необыкновенно свечение.

— Возьмите. Вам нужнее.

Проходит еще несколько дней с тех пор, как я брожу по черному бамбуковому лесу. Мастер Масао, ваша деревня все дальше, а мое сознание раскалывается надвое. Происходят, какие то странные вещи, которые я не могу объяснить. Мой лоб горячий. Кажется, я впала в безумие. Нет ни денег, ни еды. Неужели здесь закончатся мои дни? Я никогда не увижу брата?

— Отдавай узел, сучка, или я…

Выкрикивает какой-то мужчина, выскакивающий из-за кустов. Падаю наземь. Нет, не из страха. Слишком устала, чтобы что-то чувствовать.

Безразлично смотрю на разбойника. Как же все надоело! Не хочу больше видеть чужую боль, не хочу служить живым щитом для другого человека, но снова Это.

Вижу. Огонь. Ярко-красный. Словно месиво. А внутри, у самого сердца, нежно-розовый свет. Слышу слова, словно сквозь сон. «Дочка, я найду тебе лекарство! Только не сдавайся!»

Кажется, я даже чувствую его имя.

— Кума, твоей дочери не поможет чужая кровь.

Разбойник замирает. Ржавый нож, до этого крепко сидящий в его руке, выпадывает.

— Откуда? Откуда ты знаешь мое имя? Ты демон?

— Я просто путник.

Вздыхаю, убеждаясь: я разговариваю с ребёнком, уставшим, задрипанным, напуганным ребёнком, который не может спасти Своего ребёнка.

— В моем узле есть только сменная одежда и имбирь. Возьми имбирь…Он собьет жар.

Слабеющей рукой развязываю фуросики, достаю корень имбиря и протягиваю разбойнику. Но…картинка мутнеет и я теряю сознание.

Глава 8. Масао

Открываю глаза. Где это я? Пробую пол рукой. Чистое татами. Пахнет горькими травами и дымом очага. Ммм!

Поднимаюсь на локтях. У окна от меня сидит спиной пожилой мужчина в простом кимоно. Он точит деревянный меч боккен. Кто это? Несет ли он какую-то опасность?

Концентрируюсь. Вокруг него нет буйства красок. Его аура — абсолютно прозрачный, глубокий, как океан, синий цвет. Полное спокойствие, мудрость и колоссальная сила. Ни одного тёмного пятна греха.

Старик, не поворачивая головы, тихо произносит:

— Тяжелая ноша для человеческих глаз — видеть души до того, как они покинут тело? Верно, Хотару?

— Вы… мастер Масао?

Старик поворачивает свое лицо. Оно испещрено морщинами, но глаза молоды и полны сострадания.

— Разбойник Кума принес тебя сюда на руках. Твой дар — это не проклятье, но и не награда. Это оружие. Этот мир тонет в грехе и нищете. Меч твоего отца рубит плоть. Мой меч учит дисциплине. Но твой, Хотару, должен исцелять людские сердца. Ложись. Завтра начнем обучение.

С облегчением падаю с локтей на татами. Закрываю глаза. О, Великая Аматерасу, я дожила до этих дней! Я в доме у мастера Масао! Завтра он будет учить меня искусству меча!

Следующее утро я встречаю в зале тренировок «додзе». Масао пристально смотрит на меня, словно спрашивает: «Ты готова?»

Сжимаю деревянный меч «боккена» что есть мочи. Разве можно отступить?

— Твоя душа открыта миру, Хотаро.

Говорит учитель низким глубоким голосом.

— Но в бою открытая душа — это поражение. Покажи мне, как ты защищаешься.

Миг. И Масао делает резкий, но выверенный выпад. Я делаю движение навстречу, но… мои руки предательски дрожат, увожу удар в сторону, полностью раскрывая весь свой корпус для атаки, словно говорю: «Вот она я! Бей»!

Мой учитель отводит свой меч в сторону и тяжело вздыхает.

— Опять. Ты слаба не потому, что у тебя не хватает сил поднять блок. Ты боишься сделать больно нападающему. Но, защищая себя, ты спасаешь не только свою жизнь, но и честь своего рода. Пойдем со мной.

Я виновато семеню за учителем, как утенок за уткой. Что он удумал? И куда мы идем? Вот убогий домишко старика скрылся из виду. Мы спустились с горы и вышли в деревню.

Рыночная площадь. Ну и вонь! Запах дешёвой еды и прелой соломы. Шум, крики торговцев, будто они соревнуются, чья глотка громче. Нащупываю в кармане 10 мон. Все что у меня осталось.

И вдруг… Какая сильная головная боль! Вижу, как над толпой колышется какое-то тяжелое марево: липкое, серое, болотное, как мерзкая дохлая лягушка. Едва различаю сквозь него мужской голос:

— О, великий мастер Масао! С вами прекрасная госпожа! Кто это прелестная дама?

Торговец тканями вцепился в край моего кимоно и повис, как тяжелая груша.

— Госпожа, как ваше имя?

— Хотару.

Коротко бросаю я.

— Какое прекрасное имя! Пишется как «светлячок»? Вы ведь, наверняка, добрая девушка? Прошу, помоги мне! Налоги проклятого старосты разорили меня! Мои дети голодают! Вы ведь не оставите честного человека умирать? Отдайте ваш серебряный гребень, умоляю! Это такая мелочь, а я уж точно не останусь в долгу, все жилы вымолю у Будды за такую щедрую душу, как вы!