Дахор. Забвение

Она осторожно перевернула страницу. На гравюре была изображена девушка у входа в холм.

Сначала — обычный фольклорный сюжет. Девушка в длинном платье, тонкая фигура, распущенные волосы, руки сложены у груди. За её спиной — деревня, маленькая церковь, люди с факелами. Перед ней — раскрытый склон холма, внутри которого стояли высокие фигуры.

Слишком красивые для людей и неподвижные для живых. И очень похожие на тех, кто не просит, потому что слишком давно привык получать. Под гравюрой старой рукой было выведено:

“Она сказала, что не знает его. Он ответил, что помнит за двоих.”

Шарлотта замерла. Потом медленно потянулась к красной ручке. За спиной щёлкнуло — негромко, почти незаметно. Дверь кабинета не открылась. Просто в коридоре изменился воздух.

Итой стоял за порогом. Не вошёл. Это давно перестало быть случайностью и стало одним из тех правил, которые не обсуждали каждый раз, потому что однажды обсудили слишком болезненно.

Шарлотта не подняла головы.

— Если ты стоишь там дольше минуты, значит, либо нашел что-то неприятное, либо снова решаешь, выдержу ли я правду. Начни с правильного варианта.

— Оба.

Она поставила точку рядом с подписью под гравюрой.

— Уже лучше. Раньше ты начал бы с третьего варианта.

— Какого?

— С “Шарлотта, сейчас не лучшее время”.

— Я был молод.

— Тебе было несколько столетий.

— Внутренне я был менее развит.

— Спорное, но допустимое замечание.

Итой всё ещё не вошёл. Шарлотта наконец подняла взгляд.

Он стоял в дверном проёме в тёмных домашних брюках и рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы были чуть растрёпаны, на лице — то самое выражение раздражающего спокойствия, которое он использовал, когда внутри уже успел мысленно вскрыть чужой заговор, похоронить два варианта развития событий и составить список людей, которых следовало бы запереть в подвале до выяснения обстоятельств.

В правой руке он держал папку. Левая была полусжата. Шарлотта посмотрела на ладонь.

— Болит?

— Нет.

Она молча подняла бровь. Итой посмотрел на собственную руку так, будто та его предала.

— Меньше, чем могло бы.

— Это не ответ.

— Да. Болит.

Шарлотта откинулась на спинку кресла.

— Туман?

— Дахор.

Это было хуже. Она посмотрела внимательнее.

— Что он сделал?

— Разговаривал.

— Не представляю, как это могло причинить боль твоей ладони.

— Ты удивительно недооцениваешь Дахора как источник мигрени.

— Мистер Хортар.

Он выдохнул. Почти беззвучно.

— Он видел её.

Шарлотта сразу поняла, о ком речь.

Имя ещё не было произнесено, но в комнате будто стало теснее. Последние недели оно всё чаще появлялось в их разговорах: в заметках Итоя, и в сухих заметках кровавого нага, в тех осторожных формулировках, которыми все пытались описать женщину, однажды вырванную из собственной жизни и возвращённую назад не целой, а собранной заново.

Шарлотта закрыла папку с гравюрой.

— Он приблизился?

— Нет.

— Это хорошая новость.

— Относительно.

— Он напугал её?

Итой молчал достаточно долго, чтобы ответ стал очевиден. Шарлотта сняла очки и положила их рядом с чашкой.

— Он напугал её.

— Она увидела его в кафе. В Сеуле. С Викторией и Сеичи.

— И?

— Искра отозвалась.

Слово “искра” Шарлотта не любила. Не потому что оно было неточным. Как раз наоборот. Оно было слишком удобным. Красивым. Коротким. Из тех слов, которыми мужчины с трагическим прошлым любят заменять живого человека, чтобы потом не замечать, как превращают его в символ.

Она открыла третью папку — ту самую, про мистера Хортара и “несущественное”.

— Поставим пока в раздел “опасные формулировки”.

— Я передаю его слова.

— Ты мог бы передать их с предупреждающей маркировкой.

— “Осторожно: бывший император снова перепутал женщину с метафизическим подтверждением своих прав”?

— Вот видишь, когда хочешь, ты способен на точность.

Итой всё же вошёл. Только после того, как она коротко кивнула на кресло напротив. Он положил папку на стол, но не сел сразу. Шарлотта заметила.

— Там что-то ещё. Опасное для нас?

— Потенциально.

— Опасное для твоего желания всё контролировать?

— Катастрофически.

— Тогда садись. Это обещает быть полезным.

Он сел. Некоторое время они молчали. Часы на стене показывали двадцать минут второго. Шарлотта видела, как Итой не смотрит на циферблат. Именно не смотрит — слишком старательно, слишком осознанно.

За шесть лет она выучила эту его способность: избегать предмета так явно, что предмет становился центром комнаты.

— Ты опять считаете месяцы? — спросила она. — Или дни?

— Нет.

— Тогда что?

— Вероятность.

— И чем вероятность отличается от дней?

— В ней больше достоинства.

— В ней больше трусости, потому что она выглядит научнее.

Итой медленно поднял на неё глаза. В них не было обиды. Было то самое утомлённое признание попадания, которое за годы стало почти интимнее прикосновения.

— Осталось меньше года, — сказал он.

Шарлотта снова надела очки. Ей нужно было что-то сделать руками.

— Я умею считать.

— К сожалению.

— Ты предпочел бы, чтобы я забыла?

— Я предпочёл бы, чтобы этого срока не существовало.

— Это не ответ на вопрос.

— Нет, — сказал Итой. — Я не хочу, чтобы ты забывала.

Она посмотрела на него поверх оправы.

— Хорошо.

— Но иногда я хочу, чтобы ты хотя бы на день перестала помнить.

— За меня?

Он прикрыл глаза.

— Да.

Ответ был честным. Не красивым, не правильным, но честным. Именно поэтому Шарлотта не ударила его папкой.

— Это твое желание, — сказала она. — Не моё обязательство.

— Я знаю.

— Ты всё ещё иногда говоришь “я знаю” так, будто хочешь, чтобы этого было достаточно.

— Старая привычка.

— Очень старая.

— Чудовищно старая, — отозвался он автоматически.

И вот это было уже их. Фраза, однажды сказанная в больничной палате, обросшая годами, спорами, усталостью, примирениями, закрытыми дверями, разрешёнными входами и тем странным доверием, которое не появилось внезапно, а было выстрадано почти оскорбительно медленно.

Шарлотта открыла новую папку Итоя. Первая страница называлась То, чего я не знаю. Обновлено. Она задержалась взглядом на слове “обновлено”.

— Прогресс.

— Унижает меньше, если делать регулярно.

— Нет.

— Нет?

— Просто ты привыкли к унижению.

— Жестоко.

Он почти улыбнулся. Потом улыбка исчезла. Шарлотта перевернула страницу.

На второй были фотографии. Старые гравюры, фрагменты каменной резьбы, сканы из частных архивов, две страницы на гэльском с аккуратными пометками Итоя на полях. Его почерк за шесть лет стал легче разбирать, но только потому, что она однажды сказала: если он хочет, чтобы его записи считались аргументом, пусть перестанет писать как человек, которому бумага лично задолжала.

В центре страницы была та же фраза, что под гравюрой: “Он помнил за двоих.” Шарлотта медленно выдохнула.

— Это не единичный мотив. Похищенные девушки. Подменённые дети. Люди, вернувшиеся из холмов не собой.

— Да.

— И ты считаешь, что это не просто фольклор.

— Я считаю, что фольклор иногда честнее официального отчёта. Он хотя бы не делает вид, что всё было несчастным случаем.

Шарлотта оценила укол. Не против неё. Против прошлого, Эшкрофтов, Фаррингдонов, всех тех, кто когда-то надеялся превратить покушение в аварию, подмену в ошибку каталога, а древний замок в декоративный элемент часового механизма.

Она снова посмотрела на гравюру.

— Фейри узнавали души. И считали, что память даёт им право. Тебе это ничего не напоминает?

Итой провёл пальцем по краю чашки, которую она поставила ему раньше — во время звонка Дахора. Он не пил. Чай давно остыл.

— В ирландских и шотландских записях повторяется один и тот же конфликт, — сказал он. — Существо из холма узнаёт человека. Человек не помнит. Существо требует, чтобы тот вспомнил. Если человек отказывается — его уводят. Если сопротивляется семья — появляется подмена, болезнь, безумие, исчезновение. Позже люди описывают это как каприз фейри.

— А на самом деле?

— На самом деле, возможно, это были не капризы.

Шарлотта смотрела на текст.

— А преступления любви.

Итой замолчал. Она подняла взгляд.

— Что?

— Я собирался сказать “нарушения закона выбора”.

— Это одно и то же, если убрать академическую трусость.

— Ты сегодня безжалостна.

— После полуночи документы ведут себя наглее. Я отвечаю соответственно.

Он всё-таки взял чашку, будто ему нужно было занять руки. Шарлотта заметила, как дрогнули его пальцы.

— Болит?

Итой не ответил. Она закрыла папку.

— Вот теперь мы дошли до того, что вы пытались назвать несущественным.

— Я ничего не называл несущественным.

— Молчишь структурно.

— Это новый вид обвинения?

— Это точное описание твоего поведения.

Он опустил чашку.

— Ладонь начала болеть сильнее три дня назад.

— И ты говоришь мне об этом сейчас?

— Боль была слабой.

— И ты как обычно решил, что слабая боль в руке, которой ты однажды разбудили камень, связанный с источником фейри, временем, Темзой, моей смертью и твоей будущей версией, не заслуживает упоминания?

— В такой формулировке это звучит плохо.

— В любой формулировке это звучит плохо.

— Я хотел сначала проверить.

— Нет.

Одно слово и Итой сразу застыл. За годы он научился останавливаться не только перед закрытой дверью, но и перед её голосом, если в нём звучала та самая граница.

Она медленно сняла очки.

— Итой.

Он поднял глаза.

Она редко называла его по имени, когда злилась. Обычно “мистер Хортар” становилось достаточно острым инструментом. Имя же означало не светскую дистанцию, а то, что сейчас речь пойдёт не о манерах.

— Ты не обязан избавлять меня от каждой тревоги до того, как я её почувствую.

— Я знаю.

ГЛАВА 8. УТРО НЕ СПАСАЕТ

ДАША

Я стояла у окна, пока город окончательно не решил, что пора быть настоящим. Сначала Сеул был серым, почти плоским, будто кто-то не успел дорисовать ему объём. Потом между высотками пополз свет. Не яркий, не радостный — просто упрямый. Такой, который не спрашивает, готова ли ты к новому дню. Он приходит, потому что ему положено.

Очень невежливо с его стороны.

Я отлипла лбом от стекла и сразу поняла, что совершила ошибку. Комната качнулась. Не сильно. Так, на полшага. Но этого хватило, чтобы внутри всё неприятно сжалось.

Я подняла ладонь перед лицом. Пальцы обычные. Не длинные, не слишком изящные, не чужие. Ногти короткие. Кожа светлая, но не та бледная, неправильная, которую я видела во сне. Запястье тонкое. Родинка у основания большого пальца на месте.

Я сжала пальцы в кулак. Разжала. Снова сжала.

— Ну привет, — тихо сказала я собственной руке. — Давно не виделись. В смысле… видимся постоянно, но после сегодняшнего ночного цирка требуется официальное подтверждение личности.

В квартире было тихо. Где-то далеко глухо загудел холодильник. За окном прошла машина. Из кухни едва заметно тянуло кофе.

Потом за дверью раздался осторожный стук. Я вздрогнула так сильно, что локоть соскользнул с раковины.

— Даш? — голос Вики был тихим. — Доброе утро...ты как там просунулась?

— Технически да, — отозвалась я. — Эмоционально — надо уточнить у ответственного отдела.

За дверью помолчали.

— Я сейчас выйду.

— Не торопись.

Раздались шаги. Вика отошла. Я ещё пару секунд стояла, глядя в зеркало. Потом быстро умылась, почистила зубы и переоделась. Когда я вышла, Вика сидела на кухне за столом и делала вид, что не караулит. Перед ней стояла чашка с чем-то травяным. Рядом — тарелка с тостами, нарезанные фрукты и маленькая миска с чем-то корейским, что выглядело одновременно полезно и подозрительно.

Сеичи стоял у кофемашины. В домашней футболке, с чуть влажными после душа волосами. Увидел меня — и не сделал ни шага навстречу. Просто посмотрел. Ненавижу, когда люди умеют правильно стоять. Это выбивает из колеи.

— Доброе утро, — сказал он.

— Спорное утверждение, но допустим.

Вика подняла чашку.

— Кофе? Еда? Разговоры о чувствах?

— Вика.

— Всё, поняла. Кофе, еда, отрицание.

— Идеальное меню.

Сеичи поставил передо мной чашку. Чуть дальше, чтобы я сама потянулась, если захочу. Я заметила это. И от этого стало одновременно легче и противно. Легче — потому что он не лез. Противно — потому что я заметила. Я села за стол и обхватила чашку ладонями. Тепло. Нормальное. Не как чешуя. Не живое. Просто кофе.

— Ты рано встала, — сказала Вика.

— Джетлаг.

— Ты прилетела вчера.

— Я очень талантливая.

— Угу.

Сеичи говорил мало, но периодически ставил на стол что-нибудь полезное: воду, фрукты, тост, маленькую тарелку с чем-то острым, на что Вика тут же посмотрела так, будто он предложил мне подписать отказ от внутренних органов.

— Это не ей, — спокойно сказал он.

— Вот и хорошо, — сказала Вика. — Потому что Даша прилетела отдыхать, а не знакомиться с корейской кухней через клинический опыт.

— Я вообще-то люблю острое, — заметила я.

Вика повернулась ко мне, но сказать ничего не успела. Сеичи молча придвинул ей стакан ближе. Вика даже не посмотрела, просто взяла. И вот эта маленькая бытовая автоматичность почему-то зацепила меня сильнее, чем вся их вчерашняя “дорамность”.

Очень нечестный уровень отношений. Я отвела взгляд и уткнулась в кофе.

— Так, — сказала Вика спустя пару минут уже другим тоном, подозрительно бодрым. — Раз уж мы выяснили, что лежать в тишине тебе нельзя, потому что мозг начинает показывать авторское кино без возрастного рейтинга, у меня есть план.

Я насторожилась. Вика взяла телефон и начала что-то быстро листать.

— Сегодня ты едешь на экскурсию.

Я моргнула.

— Куда?

— По городу. Туристическая группа. Достопримечательности, обзорные точки, дворец, старые кварталы, рынок, возможно, башня, если успеешь. Короче, стандартный набор человека, который прилетел в Сеул и должен перестать смотреть на стены так, будто они сейчас начнут дышать.

Я медленно поставила чашку.

— Вика.

— Что?

— Я вчера прилетела.

— Именно.

— Сегодня утром у меня была мини-дуэль со одеялом

— И ты победила. Надо закрепить успех.

— Я не уверена, что достопримечательности Кореи готовы к моему внутреннему состоянию.

— Даша, достопримечательности Кореи пережили японскую оккупацию, войны, туристов с селфи-палками и блогеров, которые снимают “секретные места, о которых знают все”. Они переживут тебя.

Сеичи тихо кашлянул. Кажется, чтобы скрыть смешок.

Я посмотрела на него.

— А ты что думаешь?

Он не стал сразу отвечать. За это ему плюс. Сначала посмотрел на Вику, потом на меня, потом снова на свой кофе.

— Думаю, тебе будет полезно выйти из квартиры, но не одной.

— Вот, — Вика ткнула в его сторону телефоном. — Видишь? Даже дорамный мужик согласен.

— Я не дорамный мужик, — спокойно сказал Сеичи.

— Поздно, — сказала я. — Образ закреплён.

Он вздохнул так, будто смирился со своей тяжёлой судьбой.

Я забрала у Вики телефон и посмотрела на экран. Тур действительно выглядел прилично. Небольшая группа. Английский язык. Несколько локаций. Без “экстремальных приключений”, “ночных легенд” и “почувствуйте дыхание древнего города”, за что отдельное спасибо, потому что с дыханием древних мест я сегодня знакомиться не планировала.

— Сколько человек в группе?

— До двенадцати, — сказала Вика. — Не толпа, но и не индивидуальная прогулка, где экскурсовод будет смотреть тебе в душу.

— Хорошо.

Я пролистнула программу. Дворец. Традиционный квартал. Смотровая площадка. Музейный павильон. Рынок. Маленькая ремесленная улица.

Мозг, этот предатель, на секунду даже заинтересовался.

Журналистская часть меня, та самая, которую я последние годы пыталась вырастить вопреки коме, провалам памяти и всему остальному цирку с конями, тихо подняла голову.

Город. Люди. Маршрут. Туристический взгляд на культуру. Как продаётся традиция. Что показывают иностранцам. Что скрывают за красивыми вывесками. Как современный Сеул упаковывает прошлое для тех, кто прилетел на три дня и хочет “вайб”.

Я поймала себя на том, что уже мысленно формулирую заметку. Вот же зараза.

— У тебя лицо изменилось, — сказала Вика.

— Ничего не изменилось.

— Изменилось. Ты сейчас выглядишь как человек, который нашёл себе оправдание выйти из дома и назвать это исследованием.

Я вернула ей телефон.

— Я журналист. Мне положено всё называть исследованием. Даже нервный срыв можно подать как полевое наблюдение.

— Вот! — Вика довольно хлопнула ладонью по столу. — Значит, едем.

— “Едем”? — уточнила я.

— Я хотела с тобой, но, — она выразительно посмотрела на свой живот, — меня тут кое-кто временно перевёл в режим разумной женщины.

— Временно? — переспросил Сеичи.

— Не цепляйся к деталям.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Ты не поедешь?

— Нет. Сегодня тебе лучше без меня.

— Почему?

— Потому что со мной ты будешь всё время проверять, не устала ли я, не голодна ли я, не собираюсь ли я родить посреди дворца под комментарии экскурсовода. А так ты хотя бы посмотришь на город.

— Справедливо, — признала я.

— И ещё потому что, если я поеду, Сеичи будет нервно следить сразу за двумя женщинами, а у него лицо от этого становится невыносимо благородным.

— Я могу справиться, — сказал Сеичи.

— Вот именно это лицо, — сказала Вика. — Видишь, Даш?

— Вижу. Очень тяжёлое зрелище.

Сеичи покачал головой, но спорить не стал.

— Тогда как я туда доберусь? — спросила я.

— Такси до места сбора, — сказала Вика. — Я всё закажу. Гид нормальный, отзывы хорошие. Группа международная, никто не будет лезть с вопросами, почему ты выглядишь как человек, который поспорил с одеялом.

— А если будут?

— Скажешь, что ты из России. Люди сразу решат, что это культурная особенность.

Я подавилась кофе.

— Вика!

— Что? Рабочая легенда.

— Ужасная.

— Зато простая.

И вот тут я впервые за утро нормально рассмеялась. И снова посмотрела на программу тура. Дворец, квартал, рынок, смотровая. Обычный туристический день. Никаких хвостов. Никаких подземелий. Никаких чужих тел. Максимум — гид с флажком и люди, которые будут фотографировать крышу под правильным углом.

Может, именно это мне и нужно. Выйти туда, где слишком много света, шума, людей, запахов, вывесок и фактов. Факты всегда помогали. Факты не требовали верить в себя. Их можно было записать, проверить, разложить по пунктам.

Я потянулась к своему телефону.

— Ладно. Скидывай ссылку.

Вика победно улыбнулась.

— Вот это моя девочка.

— Не радуйся раньше времени. Я еду не развлекаться.

— Конечно.

— Я собираю материал.

— Разумеется.

— Возможно, потом сделаю из этого проект.

— Несомненно.

— Ты сейчас издеваешься?

— Поддерживаю творческий процесс.

Сеичи поставил передо мной бутылку воды.

— Возьми с собой.

Я посмотрела на бутылку. Потом на него.

— Ты сейчас включил режим заботливого папочки?

— Нет.

— А звучало похоже.

— Тогда режим ответственного принимающего лица.

— Так лучше.

Он едва заметно улыбнулся. Вика уже что-то быстро оформляла в телефоне.

— Всё. Место сбора через час двадцать. Успеешь собраться?

Я посмотрела на себя. На худи. На волосы. На кружку. На собственные руки, которые уже почти не дрожали.

— Успею.

— Хорошо. Только удобную обувь. И пауэрбанк.

— Журналистский минимум, — сказала я.

— И паспорт.

— Туристический минимум.

— И не геройствовать.

Я подняла взгляд.