Исход

На крошечном пятачке, над самым обрывом, где индейцы торговали хлебом и мелкой бижутерией домашнего изготовления, могли поместиться от силы три машины.

– Мы все не поместимся, и братия вперед ушли. Надеюсь, они нас подождут за перевалом. Второй автобус с Ангелиной. Ангелина, прием, остановитесь на парковке, к вам Даниил пересядет. Соскучился. Мы немного вперед пойдем, догоните нас. Тамара, вы сейчас первые идете, я за вами… Как там трак с курами, хорошо? Сестра Джаванна, отзовитесь, как наши куры?

Рация помолчала, потом ожила, зашипела.

– Трак с курами на связи, как меня слышно? Все в порядке, куры привыкли, тишина, – ответила Джаванна.

– Сестра Даринка, как там наш отец Роберт? Хорошо ли себя чувствует? – продолжила я перекличку.

Не успела Даринка ответить из храмового автобуса, как из рации послышалось клокотанье и бормотанье.

– Отец Роберт на связи и всегда к вашим услугам, моя герандисса! Ваш покорный слуга в прекрасном расположении духа и настроения. Отбой, – игриво отрапортовал священник.

Остановились на парковочном пятачке. Солнце уже стояло в зените, внизу открывался захватывающий вид на серпантин, поблескивала мутная змейка горной реки… Какие-то хищные птицы кружили на бреющем полете, высматривая свою мелкую зазевавшуюся добычу. Майкл купил штук десять лепешек. Старуха индианка, смуглолицая и черноглазая, любезно завернула их в пергаментную бумагу и фольгу. Счастливый Даниил, прижимая к себе пухлый пакет, вприпрыжку побежал к автобусу, где его ждала Ангелина. Дверь распахнулась, Бима, который собрался, воспользовавшись случаем, выпрыгнуть из машины, едва удержали на поводке. Внизу за поворотом скрылись последние машины братского монастыря и оставшиеся машины сестер. Отстали сильно.

Даниил устроился с ногами на диванчике, раздал лепешки сестрам, самую большую протянул Биму и, болтая ногами, принялся весело вгрызаться в теплую ароматную хлебную мякоть. Пес мигом проглотил лепешку целиком и, облизнувшись, уставился просящим взглядом на мальчика.

– Так ты ему все скормишь и сам не поешь, – заметила по-русски Ангелина, откусывая край своей лепешки.

– Я первое покушать, – смеясь, ответил ей тоже по-русски Даниил. – Ой, кажется, у меня зубик выходит! – Мальчик сунул в рот два пальца и покачал зуб.

– Не суй в рот грязные пальцы. Покажи, открой рот шире.

– Бе-е, – показав язык, промычал Даниил и вновь откусил кусок лепешки. – Ай, у меня зубик вышел! – Через секунду на его маленькой ладони белой горошиной лежал крупный широкий зуб.

– Отдай его зубной фее, – не растерялась Ангелина и протянула руку.

– Не отдам, – Даниил зажал кулак.

– Зубная фея обидится и не принесет тебе подарок, давай его сюда.

За рулем сидела сестра София, рядом с ней – сестра Сарра. Она и включила рацию:

– Прием, прием, у нас тут зубная фея пришла, Даниил зуб потерял.

– Поздравляю! – радостно завопил в ответ Майкл. – Я самый счастливый отец в мире! Вау!

Через полчаса отставшие машины догнали оба каравана, которые снизили скорость в районе каньона. Дальше ехали в обычном режиме.

От Седар Каньен Бридж (Cedar Canyon Bridge)[34] начались густые сосновые леса. Дорога незаметно поднималась в горы.

В местечке Шоу Лоу остановились, чтобы попрощаться с братией и для дозаправки. Антониевскому монастырю предстояло пройти более двух тысяч миль. Топливо, взятое с собой, старались экономить. Несмотря на поражение в правах, для переселенцев все еще выделяли лимит топлива – возможно, чтобы избежать на дорогах совсем уж абсурдных ситуаций.

Прощались коротко. День катился к вечеру.

После местечка Сноуфлейк (Snowflake) встретили заход солнца. Справа с востока стремительно надвигалась ночь, вытесняя свет на запад. Движение границ света и тьмы здесь наблюдалось очень четко.

– Братья и сестры, ищем место для ночлега, – объявила я по рации.

– Пустынная местность, остановиться пока негде, смотрим карты.

Ночевка в дикой природе – не самый лучший вариант, а рядом с большой дорогой, которая может принести любую опасность, – особенно. Стоять в городах, даже маленьких, не хотелось по той же причине. Хотелось не привлекать к себе внимания, двигаться как можно незаметнее. Заброшенные кэмпграунды для ночевок подходили идеально. Стоящие там трейлеры выглядели естественно. Плюс удобные площадки для парковки и костров. Несмотря на почти полный упадок туризма, разношерстные путешественники и даже люди, ведущие кочевую жизнь, все же встречались.

Еще час ехали в полной темноте. Было поздно, темно, все очень устали. Наконец въехали в городок под названием Холбрук (Holbrook)[35], где нашли неуютное пристанище между городской свалкой и паркингом для дальнобойщиков. Решили заночевать здесь, а с рассветом выходить без завтрака и задержек. Назавтра планировался очень большой перегон.

Глава двенадцатая

15 апреля 2064 года, вторник.

Тронулись на рассвете. Быстро промчались сквозь скучнейший город со скудной растительностью и бедной застройкой. С 60 дороги свернули на хайвей 191. Навигация предлагала маршрут через резервации Хопи и Навахо-Нейшн. Это пустынные красные земли, часто называемые «марсианскими». Водителей поочередно меняли, давая всем отдых. Только Майкл стабильно вел свой трак. Маленький Даниил окончательно переселился к сестрам и поближе к Биму. Ехать с отцом он категорически отказался, ссылаясь на скуку. Ангелина с радостью взялась занимать его в дороге. Она не любила водить машину и за руль садилась только по необходимости. Права Ангелина получила уже живя в Аризоне. В хасидской общине женщины за руль не садились, поэтому вождение для Ангелины до сих пор было в диковинку.

Я села за руль. Рядом дремала сестра Ксения, не любившая разговоров, особенно бессмысленных. Однообразие дороги утомляло инокиню так, что ей постоянно хотелось спать. При этом Ксения обладала способностью слышать все сквозь сон – словно она не спала, а стояла на страже.

– Дениэл, расскажи, что ты любишь? – попросила Ангелина, вновь перейдя на русский, словно опасаясь ушей Ксении. Теперь их болтовню понимала только я.

– Маршмеллоу, чипсы, попкорн, но мама мне всегда говорит, что это вредно.

– Нет, я не про еду, и, кстати, мама твоя права. Давай начнем учиться. Я могу учить тебя французскому, ивриту, а вот матушка Вирджиния может научить тебя русскому, – пытаясь вызвать в мальчике какой-то интерес или хотя бы нащупать точки соприкосновения, продолжала Ангелина.

– Зачем мне французский, если я американин? А по-русски я и так говорю. Папа со мной разговаривает. Когда я был маленький, он меня заставлял говорить с ним по-русски.

– Не американин, а американец, – деловито поправила его Ангелина. – А ты сейчас большой?

– Сейчас да. Мне уже десять.

– А выглядишь на восемь, – беззлобно подколола Ангелина.

– А я есть не люблю, поэтому жду, чтобы наголоднулся.

Даниил принялся рассказывать о своих играх, в которых ни Ангелина, ни другие сестры ничего не понимали, но она умело делала вид, что во всем разбирается не хуже своего маленького питомца.

Мальчик с упоением рассказывал о каком-то роботе в компьютерной игре:

– У него мининюк, корпус из титаниума, он держит много энергии! Я буду оба делать, я получу плохую репутацию, чтобы я получил другой конец.

– Зачем тебе плохая репутация? – продолжала допытываться инокиня, окончательно запутавшись в сложностях детской игры.

– Другой конец хочу получить.

– Какой же?

– В игре – четыре конца!

– Да это плохая игра! – возразила Ангелина от безысходности.

– Она не плохая, о чем ты? Меня интересуют другие вещи, чем ты, – эмоционально парировал Даниил.

Я краем уха слушала их веселые препирательства. Милая болтовня умиляла меня, как умиляет невинный щебет небесных пташек, которые сидят на ветках и чирикают о чем-то, понятном только им.

Инокиня Ангелина выросла в религиозной еврейской семье, в соблюдении строжайшего закона. Ее детство и юность прошли в одном из хасидских кварталов Монреаля в Канаде. В восемнадцать лет родители сговорились выдать ее замуж. Хава, как звали тогда Ангелину, бежала из общины и из дома перед самым обручением.

О ее тайной вере во Христа и о том, как она к этому пришла, в общине не знали и даже не догадывались. Ее поведение выглядело как бунтарство и нежелание выходить замуж. Признать перед общиной свою новую веру Хава не могла. Побег из Канады для того, чтобы затеряться на просторах США, казался ей единственным выходом. В один из шабатов, воспользовавшись удобным моментом, когда все мужчины были в синагоге, она вышла из дома и исчезла навсегда. Когда ее хватились, Хава уже мчалась в поезде Монреаль – Нью-Йорк навстречу новой жизни.

Нью-Йорк принял беглянку равнодушно. Огромный человеческий водоворот затягивал людей как песчинки. В этом мегаполисе еще можно было скрыться от всевидящего ока цивилизации. К тому времени, когда Хава бежала из общины, несколько таких мест на земле еще сохранилось. Технический прогресс давно стагнировал, ничего прорывного, нового не изобреталось: цивилизацию сильно потрепало последней мировой войной. Только системы слежения, распознавания лиц, биометрия и прочие заградительные меры, призванные служить якобы безопасности людей, продолжали развиваться с помощью изобретенных еще в далекие двадцатые годы программ искусственного интеллекта. Скрыться, затеряться, уйти от преследования было практически невозможно. Мир становился все более и более прозрачным, а люди были похожи на участников шоу «За стеклом». Тотальный личностный учет сделался общемировой ценностью.

Война только закончилась, и все выжившее послевоенное общество покатилось по мирным рельсам – как вещала электронными голосами круглосуточная пропаганда. «Мир и безопасность» – главный лозунг, повторяемый как мантра на каждом углу. Всюду светилась и сверкала реклама безопасности. Охранные системы безопасности, безопасное питание для вашего питомца… Везде мелькали таблички «Staysafe» или «Keepsafe».

Но система «Мира и безопасности» время от времени сбоила. Большие мегаполисы – Нью-Йорк, Чикаго, Лондон, Париж, Гонконг – все же имели подпольные теневые зоны, «двойное дно», где не все просматривалось и проверялось. Искусственному интеллекту с его стремлением к мировому господству установить это господство все еще не удавалось. Неподконтрольные анклавы, тайные собрания, синдикаты, подземные лабиринты, подвалы, хранилища, напоминавшие иллюстрации к старому культовому фильму «Пятый элемент». Ходили слухи, что в таких местах можно затеряться даже человеку, которого разыскивает правительство. Даже труднодоступные леса и горы серых зон не были так надежны, как тайные сети больших мегаполисов, управлявшиеся многоуровневой иерархической мафией. Уничтожить эти сети было так же сложно, как вытравить тараканов.

Люди обходили системы, которые сами же когда-то создавали, чтобы уйти от «Ока» – так называлась программа, объединяющая все платформы AI. Посредники-проводники неплохо зарабатывали на проходах в тайные лабиринты по настоящим и поддельным кодам, продаже и перепродаже двойников программ-распознаваний. Те самые компьютерные гении, сидящие в разных уголках нашего мира, не были похожи на проводников в джунглях, хотя аналогия просматривалась. Те, кто пользовался услугами проводников, никогда их не видели и не могли даже догадываться, кто они и откуда. Девиз хакеров был таков: «Если ты управляешь AI, он не может управлять тобой».

Все прогнозы и пророчества о восстании машин и выходе их из-под контроля человека не оправдали себя. Человек оставался творцом: только он мог управлять компьютерами и сдерживать их. Искусственный интеллект продолжал служить человеческому.

Был ноябрь – один из самых противных месяцев в Нью-Йорке. Хава оказалась на бетонных улицах, продуваемых со всех сторон серыми промозглыми ветрами, приходившими с широких приатлантических заливов Гудзона. Шпили вековых небоскребов пронизывали своими верхушками дождевые тучи, из которых сыпалась мелкая морось вперемежку с колючей ледяной крупой. Прохожие кутались в модные непромокаемо-непродуваемые плащи, изготовленные из нетканых материалов нового поколения, переработанных из мусора. Как говорил еще в двадцатом веке один итальянский мафиози: «Настоящие деньги – это не наркотики и оружие, а мусор». Слова крестного отца в полной мере воплотились во второй половине двадцать первого века, когда из мусора начали делать все – включая новое биотопливо, заменившее традиционный бензин и дизель. Пророчества о гибели двигателей внутреннего сгорания также не сбылись. Те, кто делал ставки на электромобили, тоже сильно ошиблись. Запасы нефти после войн истощились, на изобретение новых двигателей не было ресурсов, и тут очень вовремя появилось мусорное топливо, дающее возможность людям продолжать использование всей старой техники. Автомобили пятидесяти – и шестидесятилетней давности никого не смущали, старые марки даже ценились за свою надежность и неприхотливость – в отличие от новомодной электрики, которая так и не смогла победить биотопливо.

Хава брела сквозь морось и вечерний туман, надеясь найти приют и помощь в православном храме. Успеть родиться в новую жизнь, прийти к Нему, тому, кто сказал ей: «Талифа Куми», пока люди из общины не обнаружили ее, не нашли и не вернули обратно силой. Если ее найдут и узнают, что она уже христианка – жестокого наказания за вероотступничество не избежать.

Поздно вечером, продрогшая и замерзшая, Хава добрела до синодальной церкви. Пальцы на ногах стерлись в кровь и ужасно болели: хасидские женские туфли не рассчитаны на длинные пешие прогулки, а кроссовок у Хавы никогда не было. Ее принял и обогрел митрополит. После крещения девушка скрывалась в Ново-Дивеевском русском монастыре, где прожила еще несколько лет, пока не пришла новость о том, что вся ее многочисленная семья вместе с общиной переселилась из Канады в Израиль.

Хава выучила русский язык, много изучала православное богословие, даже закончила экономический факультет колледжа. Там же, в монастыре под Нью-Йорком, она приняла иноческий постриг с именем Ангелина, окончательно решив посвятить себя Богу. Потом митрополит, покровительствовавший Ангелине и ставший ее крестным отцом, посоветовал ей переселиться в Аризонский монастырь, считая, что пустынное уединение более полезно для монашеского духа, нежели жизнь в бойком пригороде Нью-Йорка.

Хаве-Ангелине сильно повезло: ее не стали искать, ей удалось скрыться.

Иудейские общины получили от мирового правительства полную религиозную свободу без официальных объяснений. Но это было не беспричинное решение. Пророку Иезекиилю эта Божественная тайна была известна задолго до Рождества Христова. «И возьму вас из народов, и соберу вас из всех стран, и приведу вас в землю вашу»[36]. А техническую сторону этого исполнял – Бенджамин Эльфат[37] еврей пакистанского происхождения из колена Данова[38].

Глава тринадцатая

Штаб-квартира МОСГ, март 2064 года

О Бенджамине Эльфате, председателе МОСГ, почти ничего не было известно. Личность, невесть откуда взявшаяся, но, как оказалось позже, обладавшая почти неограниченной тайной властью. Эльфат скрывал свое происхождение даже от самых приближенных лиц, и у него были на то причины.

Бенджамин сидел в своем кабинете в старом здании бывшего ООН на Манхэттене (Turtle Bay Manhattan) и всматривался в голубую дымку смога большого вечного города. Зданию давно стукнуло сто лет, но после ликвидации ООН его подвергли капитальному ремонту. Но никакой ремонт не мог сделать это здание современным.

Формально ООН ликвидировали из-за несостоятельности: она прошляпила начало третьей мировой войны, отвлекаясь на локальные конфликты, пропустила подготовку «Большого заговора пустынь» и «Пробуждение спящего дракона».

МОСГ ассоциировали с новой ООН: человеку свойственно искать похожие параллели в истории, да и заявленные цели о мире и безопасности у обеих организаций совпадали.

– Это дело времени, – размышлял про себя Бенджамин. – Мы возведем не только Третий Храм, мы построим еще и новый Вавилон. И тогда там будет новое здание, где разместится все мировое правительство, а храм станет духовным источником планеты. А это здание – только пародия, но оно и к лучшему. Мир не должен понимать наших глобальных планов. Потому что это только начало.

Эти мысли его захватывали, теребили его воображение. Он мог часами размышлять о судьбах мира, вставал и ходил взад-вперед, потирая ладони. «Плебеи останутся плебеями, им не надо объяснять, что к чему. Теперь править будут сильные». Здесь он не был оригинален.

Когда Эльфат пришел к власти, он подумывал о том, чтобы занять Овальный кабинет, потеснить очередного господина президента, но, поразмыслив, не стал этого делать. Зачем?

– Пусть свой кабинет президент оставит для таких же старых пердунов и думает, что они там чем-то управляют. Страной под названием США, например, – Бенджамин рассмеялся. – А я – всего лишь генеральный секретарь, скромная должность в современных реалиях.

Его единственный видящий глаз скользнул по шпилям городских небоскребов. Он родился зрячим всего на один глаз, но этот глаз по остроте был сравним с орлиным.

По официальной версии свободы для еврейских общин были приняты на ежегодном всемирном собрании ассамблеи МОСГ. Евреи больше не подвергались притеснениям за так называемое сопротивление и могли веровать, следовать обычаям и обрядам как хотели в соответствии со своими священными писаниями и тысячелетними традициями. Они стали исключением из правил. Начало этому уже было положено по окончании мировой войны с «Драконом пустыни». И это сделал он, Бенджамин, отдавая дань своему гонимому много веков народу.

Мир на пороге войны в конце двадцатых – начале тридцатых годов был терзаем многочисленными арабо-израильскими конфликтами. Израиль непрерывно сотрясали войны и террористические акты. Это препятствовало воссоединению рассеянного еврейского народа, который еще сто лет назад, в 1948 году, начал собираться со всего мира в свою Землю Обетованную[39]. Библейские пророчества о воссоединении сбывались одно за другим, начиная с середины двадцатого века. Примечательно, что это началось после второй мировой войны, а после последней мировой продолжилось уже в прорывном порядке. Тремя годами раньше образовалась и Лига арабских государств[40], которой за сто лет своего существования до последней войны удалось объединить весь исламский мир. То, как они позиционировали себя изначально, ничего общего не имело с тем, чем все закончилось. Лига активно развивалась по пути религиозного объединения: так шарики ртути стремятся собраться воедино. Объединившись против общих врагов – евреев и развращенного мира во главе с США, – они забыли свои внутренние противоречия, придя к относительному согласию и общему финансированию всех исламистских структур, то есть великой исламской революции.

До войны «Дракон пустыни» тихо набирал силы, финансируемый арабскими шейхами и королем Саудовской Аравии, который был наделен неограниченной властью. В то время в Пакистане родился маленький Бенджамин. Ребенок был слаб и еле выжил, одна нога у него оказалась короче другой. А позже выяснилось, что он еще и слеп на один глаз. Его матерью была шестнадцатилетняя девушка из религиозной еврейской семьи, и чтобы избежать семейного позора, его взяла на воспитание старшая замужняя сестра матери, официально ставшая матерью Бенджамина, а ее муж стал его официальным отцом. Своего биологического отца он не знал, но тот покровительствовал ему. Это было странное запутанное родство. Многочисленные семейные тайны. Огромные капиталы семейного клана открывали огромные возможности в жизни и карьере, но и тяготили своим бременем.

Бенджамин учился в лучшей закрытой лондонской школе, а над его ногой много лет колдовали лучшие врачи, мировые светила ортопедии. Через мучительную боль Бенджамин научился ходить уверенно. Его шаг ныне был настолько четким, что его узнавали по звуку ботинок. Он с отличием закончил Гарвард, защитив две диссертации. Он справлялся с любыми задачами, и его могущественные покровители предложили ему незаметную должность в новорожденной послевоенной Организации свободных государств, занявшей место провалившейся ООН. Она должна была объединить весь мир, сделав его идеальным и цивилизованным. Последние пять лет Бенджамин занимал должность генерального секретаря. Ничего особенного, как он считал.

– Бремя страстей человеческих, – повторял он, стоя у окна.

Еще в детстве читая эту книгу, он поклялся себе, что не будет таким, как Филипп, не будет наивно просить у божества исцеления от хромоты, стоя голыми коленями на холодных половицах. По слухам, один лжец, имя которого ему даже произносить было противно, якобы исцелял слепорожденных, исцелял парализованных, а его ученик поднял на ноги сидящего на паперти хромого с рождения. Вот он, Бенджамин – бывший парализованный и наполовину слепорожденный, здоровый и могущественный, наделенный необъятной властью. Нога его больше не спотыкается, а слепой глаз не мешает, хотя и видит только тьму.

Сегодня Бенджамин ждал доклада по подготовке к внеочередной ассамблее, той, которая должна была решить вопрос с отселением сопротивленцев, преимущественно христиан. Пусть их будет немного, таких принципиальных и упертых, но их не должно быть в чистом идеальном мире. Их следует выморозить где-то на севере, на задворках планеты, в подконтрольных резервациях, как вымораживают клопов в загаженном матрасе. Проект борьбы с сопротивленцами долго и тщательно обсуждался за закрытыми дверями, а затем поэтапно внедрялся руководством на протяжении нескольких лет. Действовать надо постепенно, с умом, как говорил один из учителей Бенджамина.

Почему же стало возможным воплощение в жизнь наших глобальных планов? Бенджамин полагал так:

«Дракон пустыни» захотел заставить весь «развращенный мир» считаться с законами шариата. А центром мирового управления сделать несколько богатейших арабских столиц, где бы и правили славные и древние роды арабских шейхов, на роль одной из которых был выбран искусственно построенный Дубай – «чудо пустыни».

Это было большое противостояние сынов Авраама: Измаила, коими и являлись арабы, и Исаака, коими были сыны еврейского народа, ждавшие много веков и поныне ждущие пришествия Мессии. Весь остальной мир для этих двух древних столпов являлся лишь инструментом для достижения великой цели. Все так называемые гуманитарные ценности человечества были, как всегда, лишь традиционным прикрытием. Сыны Измаила считали, что пальма первенства в этой борьбе должна быть отдана им, а сыны Исаака, Иакова ждали Мессию и были убеждены в своей правоте. Об Измаиле и его потомках сказано в Пятикнижии Моисея так: «Он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него; жить будет он пред лицем всех братьев своих»[41].

В двадцатом веке «дикий осел» внезапно и сказочно разбогател на нефти, которая оказалась прямо у него под ногами и которая его же и погубила. Тогда все глупцы завидовали и восхищались этим золотым взлетом.

Золотое безумие начало строить в пустыне невиданные доселе дворцы, небоскребы, блистательные фешенебельные отели, привлекая инвестиции со всего мира. А чтобы повысить ликвидность своих фантастических городов, арабы еще и запустили миллиардные программы по коррекции погоды, чем вызвали возмущение и гнев экологов всего мира. Ученые в то время и так надрывались над проблемами глобального потепления, а тут еще шейхи со своими искусственными облаками в небе. Был большой скандал, но бабло победило, и экологам пришлось заткнуться и заняться проблемами таяния ледников в Гренландии и Антарктиде, борьбой с метаном и животноводством. Шейхи буквально не знали уже, чем себя потешить, перепробовав все мыслимые и немыслимые удовольствия.

Миллионеры и просто состоятельные люди, привлекаемые заманчивыми условиями, стали открывать счета и хранить деньги в арабских банках, не подозревая, что эта ловушка вскоре захлопнется. Богачи, устроившие свои деньги в банки «Дракона пустыни», еще не знали, какую подставу он им уготовил.

Противоречие зрело как гнойник. Весь старый мир еще поклонялся дряхлеющему золотому тельцу, а шейхи пользовались роскошью как инструментом, данным им самим Всевышним.

– Подумать только, – размышлял Эльфат, вольготно развалившись в кресле. – Бывшие бедуины, пастухи верблюдов вдруг завладели огромной властью и несметными богатствами. Но ни строить небоскребы, ни коллекционировать всю роскошь мира в виде элитных автомобилей, личных самолетов и яхт не было задачей шейхов. Они молодцы, тщательно пускали пыль в глаза, при этом планомерно, не афишируя, готовили весь исламский мир к объединению и созданию нового великого арабского халифата или исламского государства[42], которое всех подчинит их законам. Это их и убило. Агаряне, люди, рожденные от служанки Сарры Агари, не могли стать истинными сынами праотца Авраама[43]. А мир, вдоволь надышавшись атеистической и антирелигиозной пропагандой, строил цивилизацию по безбожному принципу, начиная с науки и заканчивая экономикой, не мог разглядеть в происходящем надвигающуюся опасность для всего человечества. А всякие дурачки тупо продолжали дергать за яйца золотого быка на Уолл-стрит (Wall street), наивно думая расположить к себе эту кучу бесполезного железа или некое долларовое божество, обитающее в идоле.