Исход

На улице темнело, и большой город загорался тысячами мерцающих разноцветных огоньков.

– Они все поставили не туда и проиграли. Плебеям религия нужна, чтобы окончательно не встать на четвереньки, а сверхлюди – сами религия. Ницше еще в старые времена это правильно заметил, – критически оглядывая мерцающие огни города, прошептал Эльфат и погрузился в молчание. Вскоре казалось, что он спит в кресле: веки его были полуприкрыты, восковое лицо не выражало ничего.

Тогда еще не знали, что мировую войну развяжет не Америка с Россией, а спящий «Дракон пустыни».

В довоенное время никто и представить себе не мог, что величайшая религия мира потерпит полное поражение в результате этой самой войны, ее остаток рассеется по разрозненным резервациям в горах Афганистана, Пакистана и бывшего Ирана. Все арабские государства фактически прекратят свое существование, будучи превращены в буферные зоны. К Израилю будут присоединены земли стран Ближнего Востока, с планами превратить их в цветущие, развитые и безопасные для жизни области. И только это сможет открыть прямую дорогу к строительству Третьего Храма.

Китай, традиционно антирелигиозное государство, пошел войной против арабского мира, видя в исламизации планеты очень серьезную угрозу для себя[44]. Он со своей миллионной армией вступил в третью мировую войну на стороне мирового сообщества, хотя изначально схитрил, пообещав «дракону» всяческую поддержку якобы в обмен на свое собственное самоопределение.

Все великие города Аравийского полуострова были стерты с лица земли, остатки величественных зданий смешались с песками пустынь. А все славные роды арабских шейхов были уничтожены.

Остатки нефти были переданы в распоряжение нового Израиля и некоторых соседних стран, как репарации. Китай сохранил свой нейтралитет, а позже получил почетное место в десятке Верховного совета МОСГ.

После таких перемен иудейским общинам по всему миру был дан зеленый свет для переселения в очищенную от преград Обетованную Землю, где уже проектировалось восстановление разрушенного Иерусалимского храма, и это был их долгожданный карт-бланш. Так совпало, что очень скоро после бегства Хавы хасидская Община получила так называемый «пермит» и переселенческие подъемные. На фоне предстоящих перемен инцидент с исчезновением еврейской девочки в Общине предпочли замять. А в ее семье – забыть, как некрасивое пятно, бросающее тень на всех членов семьи. Все готовились к большому переселению туда, где должен быть восстановлен третий Иерусалимский храм, и где евреи могли наконец дождаться прихода Машиаха.

Глава четырнадцатая

– Ангелина, расскажи Даниилу о Великом потопе[45], – внезапно вмешалась в разговор сестра Ксения. Длинный острый нос делал ее похожей на ученую цаплю, а очки с большими диоптриями слегка уменьшали глаза, придавая им хитринку и загадочность.

– Почему именно о потопе? – удивилась Ангелина неожиданно предложенной теме.

– Мы сейчас проезжаем интересные места, – сестра Ксения показала на восток, в сторону красноватых холмов. – Там располагается парк окаменевших деревьев Petrified Forest[46]. Ребенку это будет интересно. Здесь, где мы сейчас едем и не видим ни одного деревца, рос когда-то дремучий лес. Наверняка это были секвойи или еще какой-то вид допотопных деревьев, нам неизвестных. Жаль, что мы не на экскурсии, заехать в парк не можем, но зато можем посмотреть из окна и представить себе тот древний, совсем другой пейзаж. Очень давно, в молодости я, когда училась в колледже, приезжала в этот парк. Он сильно впечатляет.

Ксения не умела общаться с детьми, хотя считала себя компетентной в вопросах воспитания.

– Снова скука, как в нашей школе на уроке естественных наук, – хмыкнул Даниил, быстро перейдя на английский. Разговор на русском с Ангелиной он воспринимал как беседу на тайном эльфийском языке, когда никто не может их подслушать и понять, Вирджиния была не в счет.

Запертая в тесном трейлере с четырьмя сестрами, ребенком и собакой, Ксения чувствовала себя страшно утомленной. Ее и без того напряженное состояние усугублял страх замкнутых пространств.

В монастыре сестра Ксения несла послушание экскурсовода: принимала и размещала паломников, заведовала книжной и сувенирной лавками. Она легко справлялась с такой работой, водила группы паломников и выверенным академическим языком рассказывала о жизни и истории монастыря. В ее разговорную речь гармонично вписывались обороты «если посмотреть на эту историю вне контекста» или «возможность возрождения старых и возникновения новых путей в современном религиозном искусстве». Выпускница знаменитого Йеля, Ксения называла себя «книжным червем», но была уверена, что такой багаж в монашеской жизни только вредит. Ксению невозможно было поймать за праздной беседой: от бессмысленных разговоров она умело уклонялась, ссылаясь на творения отцов-пустынников, настоятельно рекомендующих монаху упражнения в безмолвии. То ли дело сестра Тамара, которую привезли в монастырь двенадцатилетней девочкой после пожара на ранчо. Тамару и ее сестру воспитала покойная игуменья Сусанна по всем правилам монашеского благочестия. Ксения искренне считала скромное монастырское образование Тамары добродетелью и великим преимуществом: ведь та не была обременена многочисленными книжными знаниями.

Большинство сестер тоже следовали принципу немногословия. Не принято было рассказывать о личном, особенно о том, что происходило до монастыря. Все попытки залетных журналистов, пытавшихся раскрутить монахинь на откровения, неизменно заканчивались провалом. Сестры разговаривали о прошлом очень редко и только между собой.

– Так не видно же ничего! – разочарованно воскликнул Даниил словно в упрек Ксении за неудачный пример. – Где же деревья?

– Я же говорю – в парке, справа от нас, это каменные деревья, они превратились в камни. – Ксения тяжело вздохнула, нахмурила брови и отвернулась к окну, пытаясь понять, что не так она сказала, почему урок на тему потопа не удался.

– Ну, тогда неинтересно… Ангелина, расскажи еще что-нибудь!

– Может, тогда и правда почитаем Библию про потоп?

– Давай не сейчас, – сморщил нос Даниил.

– Тогда я расскажу тебе про одну тайну! – Ангелина тут же поймала заинтересованный взгляд мальчика. – Но это моя личная тайна. Когда-то, когда я жила в Монреале, увлекалась искусством и ходила в художественный музей. И вот однажды я обратила внимание на одну картину в массивной коричневой раме с золотой надписью на иврите «Талифа куми»[47]. Это переводится как «Девица, вставай»[48].

– Что такое иврит? – перебил ее Даниил.

– Это еврейский язык, на нем Господь говорил.

– Ну, Господь, скорее всего, говорил на арамейском, – вмешалась в разговор Ксения.

Даниил вновь сделал скучающее лицо, монахини переглянулись в бессилии.

– Нет-нет, давай я расскажу, – попыталась спасти ситуацию Ангелина. – Вот здесь, в молитвослове, у меня открытка с этой картиной. Посмотри внимательно, – она оглянулась в сторону всеслышащей Ксении и продолжила шепотом по-русски, чтобы та точно ничего не разобрала, – смотри, девочка уже жива. Она болела, умерла, а потом воскресла. И сейчас еще слаба, это видно. Она открыла глаза, она Ему доверяет! И с любовью смотрит на своего Спасителя. Он держит ее за руку. Смотри, как растворяется ее ладонь в руке Христа. Никого с ними нет, все ушли готовить еду. Он сказал дать ей покушать. Они остались одни, и никто им не мешает общаться. Они молчат, но в этом молчании – вся Вселенная. Вся Любовь нашего Господа, доверие и простота.

Ангелина показала пальцем на муху.

– Смотри, прилетела на труп и запах смерти! – Она поковыряла муху ногтем, словно испытывая эстетическое отвращение и желая прогнать непрошенную нахалку. – А наткнулась на торжество жизни. Муха еще не улетела, оцепенела, не понимает, что произошло. Растерялась. Она ошеломлена, оказавшись лишней на этом торжестве.

– А в чем тайна? – наивно моргая глазами, спросил Даниил, уже пресыщенный количеством информации, которую добрые монахини неумело пытались в него вместить.

Ангелина растерялась. Помедлив с ответом, произнесла:

– Я приходила в музей, стояла напротив этой картины и представляла, что это я лежу на постели, а Христос меня только что вернул к жизни и держит меня за руку. Я даже мухи на руке не замечаю, хотя их терпеть не могу, они грязные. Но не вижу эту муху, потому что я вся в Нем, в его любви. Я была мертвой, а потом нашла жизнь. Я приходила к Нему и разговаривала с Ним часами обо всем, что меня так печалило или радовало, я Ему все рассказывала, и только Он мог меня выслушать. Возвращалась домой, ложилась в кровать, представляя, что я – это она, смотрела на него, а Он смотрел на меня.

Даниил устремил взгляд на Ангелину. Она замолчала. Прикрыла ладонью рот и прошептала, пожав плечами:

– Ну, это, наверное, не детский разговор… Просто мой секрет.

Даниил взял в руки открытку и завороженно, не отрываясь, разглядывал изображение девочки и Христа Спасителя. Ксения раздраженно повернулась в их сторону, прилагая все усилия, чтобы казаться равнодушной.

Глава пятнадцатая

Дорога в который раз обновила декорации: лунные пейзажи сменились красными, марсианскими. Карминовые столовые горы, похожие на гигантские пни фантастических деревьев всех оттенков – от густой ржавчины до темно-бордовых – возвышались над плоской, как тарелка, землей. Горы и причудливые нерукотворные арки – символы штата Юта. «Местом между скалами, где нет деревьев» называется на языке навахо долина знаменитых скальных башен, разбросанных над ржаво-красными песками как произведения искусства невиданного мастера. Кое-где раскиданы редкие жалкие хижины, открытые солнцу и всем ветрам. Как там живут люди? Непонятно… Эти жилища принадлежат индейским скотоводам, которые тысячелетиями выращивают скот на своих исконных землях. Дорога уходит в резервацию Холи.

Склоны и низины всех оттенков кадмия сменились на холмы, словно припорошенные тонким слоем порошка дижонской горчицы. Холмы, похожие на халву, которую Гулливер поддевает вилочкой и отправляет в рот. Небольшие возвышения над горчичными полями – как обгорелые в пожарище пни. Черные коровы на пастбищах рассыпаны как кунжутные семечки. Холодный дождь, разбухшие реки цвета красного кирпича. Метель. Пустыня белеет в бешеном снежном танце. Вновь марсианские красные горы, вымытое холодное солнце, вышедшее из-за реликтовых скал, словно из логова Мордора. Идиллически мирно пасущиеся кони на фоне исполинских престолов и розовых лучей. Воздух, наполненный ароматом полыни, льется в открытые форточки машин. Традиционные восьмиугольные индейские дома, снежные вершины Пастора Пик и похожие на слоеное пирожковое тесто ровные плато. Прямая, как из голливудских фильмов, стрела дороги – завершающая точка.

Следующую ночевку наметили заранее на реке Сан-Хуан рядом с 191 трассой. Карты показывали большой кемпграунд под названием Сэнд-Айленд (Sand Island)[49], суливший долгожданный отдых. Уже на закате уставший караван прибыл на ночевку и расположился на берегу непроглядно мутной и стремительной реки Сан-Хуан, несущей свои илистые воды на запад.

Автобус, три RV и три машины легко поместились на старых, редко посещаемых туристами кемпсайтах. Кое-где сохранились деревянные облезлые дощечки с нумерацией участков. Такими же старыми выглядели растрескавшиеся скамьи и столы, размытые дождями и выложенные булыжником места для кострищ. С северной стороны кемпсайт закрывала почти отвесная скала вида обожженной глины. Густо разросшийся цвета цементной пыли кустарник и мелкий лес в песчаной пойме реки отгораживал путников от посторонних глаз, делая их почти незаметными с трассы и с моста.

Припарковались, заглушили двигатели, вышли в вечернюю томную теплоту, разминая затекшие ноги. За день перехода все сильно устали, ведь выехали рано, без завтрака, пройдя дневной путь почти без остановок. Хотелось горячей еды, сладкого крепкого чая и надежды. В такие моменты человеку, утомленному грузом скорбей, всегда хочется поймать ту самую ниточку надежды на светлое будущее, которое неминуемо придет утешением в его страданиях. Сбросить груз, как сбрасывают тяжелый надоевший рюкзак, забыть обо всем, оставив себе лишь звуки биения жизни: треск дров в костре, шелест ветра в ивах. Расправить, расшевелить затекшие плечи и шею и устремить взгляд в краснеющее на закате небо. А потом вознести Богу молитву от всего изболевшегося сердца и увидеть, как та поднимается золотым песком, несомым ветром в синие звездные небеса, так же, как летят высоко в небо яркие искры ночного костра. «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою»[50].

Майкл быстро взял инициативу в свои руки – и уже через пятнадцать минут у реки жарко горел костер, на который водрузили большой котел. Сестры принялись резать овощи. Намечалось волшебное действо – приготовление настоящего борща от «дяди Миши», который бодро взял бразды правления огненной кухней в свои руки. Послужили краткую пасхальную вечернюю службу и разбрелись кто куда ждать борщ и отдыхать. Устоявшееся веселое трио – Ангелина, Бим и Даниил – резвились возле реки, запуская Бима ловить в стремительном течении резиновый мячик. Довольный пес проворно выполнял команды, бросаясь брюхом в стремнину, азартно греб лапами, выбирался на берег и густо стряхивал миллионы водяных брызг. Ангелина и Даниил кричали и визжали в восторге, снова и снова закидывая покусанный мячик в реку.

Майкл, подвязавший себя темным монашеским передником, колдовал над таинственным варевом, радуясь выпавшей возможности показать собственную незаменимость для всей команды. Начинало темнеть, и насельницы, разбежавшиеся было в разные стороны, собирались к огню в предвкушении свежего борща с дымком.

– Вы такого еще не ели, – приговаривал Майкл, помешивая большой деревянной ложкой весело бурлящую оранжево-бордовую ароматную массу. – Даже отец Роберт идет на запах, – рассмеялся он, заметив ковыляющего к костру священника.

– Если уж и отец Роберт вышел, то нас точно ждет незабываемый ужин, – пошутила сестра Иванка.

Борщ действительно оказался великолепен. Первые полчаса все ели молча, наслаждаясь приятной густой теплотой, мягко вытесняющей голод.

Отец Роберт громко причмокивал после каждой ложки.

– Это что-то из русской кухни? Великолепно, ничего подобного я еще не пробовал. Брависсимо нашему шефу! Брависсимо!

– Из русской, из украинской, что-то вроде того, – принял похвалу Майкл, расплываясь в довольной улыбке Чеширского кота, подчеркивавшей загадочность и непредсказуемость. Как кэрролловский персонаж в жажде быть нужным и незаменимым в обмен на получение своей порции радости и удовольствия от признания. Сейчас его все хвалили, он сорвал наконец шквал аплодисментов, чего Майклу не удавалось на всех его неудачных стендапах.

Первым выразившим желание отправиться отдыхать был отец Роберт, который попросил «завернуть» ему с собой еще одну порцию борща.

– Отец Роберт, дорогой, – крикнула я ему вслед, – очень прошу вас воспользоваться подушкой и одеялом! Пообещайте мне, чтобы я не приходила и не беспокоила вас.

– Да, моя дорогая abbess, только ради вас воспользуюсь не только подушкой, но и кроватью, – отозвался старый священник. – Сегодня был божественный суп, вы все сделали мой день, и я со спокойной душой отойду отдыхать, – отец Роберт послал всем на прощание воздушные поцелуи и растворился в темноте.

Вслед за ним ушли и несколько сестер, у костра остались лишь самые стойкие. Уже совсем стемнело, и лишь теплый свет огня вырывал из темноты усталые лица сестер, играя на них всполохами. Тишину ночи нарушал шум никогда не спящей бурной реки да крики ночных птиц в прибрежных зарослях.

Ангелина увела сонного и обмякшего Даниила, обещая ему прочитать сказку, а утомленный Бим устроился недалеко от костра так, чтобы ему не слепило глаза и не обжигало бока.

– Миша, где вы научились так великолепно готовить? – я решилась начать издалека разговор.

Давно пора расспросить Майкла, кто он, откуда и почему принял столь смелое решение идти на север с ребенком. А главное – где мать ребенка? Этот вопрос волновал меня не из любопытства. Я всегда боялась задавать людям лишние вопросы, предоставляя человеку возможность остаться инкогнито. Правила женского монастыря не предусматривали столь тесное общение с противоположным полом, тем более с малознакомым, чужим попутчиком.

Майкл словно ждал внимания к себе весь вечер, как ждет его ребенок, которого ставят на табуретку перед новогодней елочкой и просят рассказать давно заученный стишок.

– Я же рос с бабушкой, она меня и научила готовить, – он помолчал. – Моя мать и бабушка бежали от войны. Прежде мы жили где-то в Восточной Украине, точно не знаю название города. Я тогда мелкий был, не больше года. Сначала мы перебрались в Европу, а потом мама с бабушкой решили ехать в США, в Денвер. Там жила дальняя родня, плюс работали какие-то программы для беженцев, которые здесь были более привлекательными, чем в Евросоюзе… Это все со слов матери и бабушки, я же мелкий был, не понимал этих сложностей. Отца я никогда не видел. Когда мы бежали, мужчин за границу не выпускали, а отправляли воевать. Мать ждала его, но отец так и сгинул где-то без вести. Чтобы нам выжить, мать день и ночь работала, а бабка сидела со мной. Потом уже здесь, в США, мать вышла замуж, потом быстро развелась, за это время мы получили легализацию. Вот, в общем, и вся история, – Майкл развел руками, давая понять, что стишок прочитан и его пора снимать с табуретки. Либо же он спрыгнет сам, даже если взрослые попросят рассказать еще одно стихотворение.

– А дальше как? – вдруг, словно выпрыгнув из табакерки, тоном следователя задала вопрос Тамара, которая до сих пор не проронила ни слова и весь вечер просидела вдали от костра.

– А дальше никак, – внезапно отрезал Майкл, пожав плечами.

– «Никак» – это не ответ, – заметила Тамара, сверкнув стеклами очков сначала на Майкла, затем на меня, словно призывая вмешаться.

Майкл, тут же смягчив тон, добавил:

– Даже не знаю, что еще вам рассказать… Не интересно дальше. Пойду дров принесу, а то костер потухнет.

Сестры переглянулись. Когда в темноте затихли шаги Майкла, ко мне подсели Ксения и Тамара.

– Матушка, вам не кажется Майкл странным? – почти одновременно спросили обе.

– Майкл – нет. Мне кажется странным его одинокое путешествие с ребенком. Но я не советую торопиться с выводами.

Ксения замялась, а скорая на слова Тамара раздраженно добавила:

– Возможно, Майкл выдает себя не за того, кем хочет казаться. А в наши тревожные времена всякое может быть. А вам, матушка, не следует из монастыря делать странноприимный дом. Плюс ребенок, без матери. Мало того, что и так балаган каждый день с Ангелиной…

Из темноты послышались шаги, звук падающей на землю охапки дров. Тамара, не договорив, поправила сползшие на нос очки, быстро поднялась, пожелала всем спокойной ночи и направилась к своему RV. И тут же пожалела о своем решении: намечающийся интересный разговор пройдет мимо, а расспрашивать Ксению не всегда удобно. Некоторое время Тамара постояла в тени, куда не добирался свет костра и ее не могли видеть, прикидывая, под каким предлогом вернуться. Передумала спать? Как-то совсем глупо. А вот! Забыла футляр от очков! И тут же вернулась, пробубнила про забытый футляр и уселась на свое место.

Вернулась и Ангелина, сообщив, что Даниил спит, а ей самой не спится, и она хочет еще погреться у костра. Упоминание о мальчике дало возможность мне задать еще один важный вопрос.

– Михаил, не сочтите за дерзость… Я хотела бы спросить про маму Даниила. Где она?

Майкл молча пошевелил палкой угли в костре, показывая свое нежелание отвечать. Табуретка, с которой он декламировал стихи, была задвинута в угол. Он понимал, что ситуация сложилась скользкая, надо как-то выкручиваться без грубого вранья, и в то же время приемлемо для монахинь. Ведь пока он рассчитывал ехать с ними, а дальше – по ситуации.

– Мне почти сорок три, и я привык свои проблемы решать сам, – огрызнулся Майкл, но тут же осекся. Было ошибкой показывать агрессию и настраивать монахинь против себя. Чего доброго, попросят удалиться. – Простите. Мама Даниила в Денвере, и мы с ней расстались. Развод – болезненная тема, – тут же попытался он оправдаться.

– Она в курсе, где вы? – осторожно спросила я, понимая, что наступаю на самое опасное место.

Майкл снова пошевелил горящие головешки, поморщился, подкинул свежих дров.

– Она устраивает свою личную жизнь. Матушки-сестры, я очень благодарен, что вы приняли меня без лишних разговоров. Мы с вами уже больше недели вместе и прошли долгий путь. Если короче… и вам надо знать, то мы… Что ж, вы и так знаете, что происходило кругом в последнее время. Вакханалия с сопротивлением и нежелательным родством… Вы понимаете, к чему я. Когда это все только начиналось, пока гайки не закрутили всерьез, мы старались смотреть на происходящее сквозь пальцы, надеялись – пройдет, рассосется. А потом подписания всяких соглашений с толерантностью. Меня это не коснулось: я сам на себя работаю и с унитазами соглашения не подписываю. А за жену в госпитале крепко взялись: давайте, мол, подписывайте, иначе с работы выпрем. Ну, она и подписала, думала отстанут, а они еще сильнее давят: давай, мол, кто муж у тебя? А я боялся, что меня признают сопротивленцем, потому что я в церковь сопротивленческую ходил. Но я еще не поражен в правах. Такие дела. Понимаете? А церковь наша ни геев, ни этих, как их, трансгендеров не венчает и вообще все это дерьмо не признает. Думаю, что им скоро кислород перекроют.

– А можно ближе к делу? – вмешалась Тамара, видя, что Майкла понесло в другую сторону. Случайно или намеренно – не важно, она все равно не даст никому задурить ей голову.

– Ближе к делу? Тогда они давай на жену мою давить: либо от мужа бумагу несешь, либо уволим нахрен. Ну, она и сдалась. Пришла как-то ко мне, говорит: либо подписывай, либо мы расстаемся с нежелательным родством. Я типа работу бросить не могу. Любимая работа у нее. Я ей: пошла ты знаешь куда? В общем, мы расстались, Даниил с матерью остался, но я мог сына видеть. А этой весной она просит меня сына взять на каникулы: мол, замуж собралась, надо ей там подготовить что-то. Я обрадовался, вот, думал, в монастырь на Пасху съездим, а потом я с ней поговорю, может, она согласится, чтобы сын у меня жил.

– Но ведь вы решили идти с нами на север? И рано или поздно… – я опять не договорила.

– Верно! Во-первых, первые две недели жена не будет волноваться. Во-вторых, я уже решил: мы не вернемся. Еще до событий с вами я принял решение. Продал свой рабочий минивэн, добавил чуток от накоплений и купил этот пикап-трак. Так что мы с Даниилом не собирались возвращаться, я думал: побудем в монастыре, а потом решим, куда двинуть. Вот и двинули с вами.

– Да, но Даниил разве не будет скучать по матери? И она тоже? Майкл, поймите правильно. Ваша бывшая жена подаст в розыск, вы станете уголовным преступником, как сопротивленец, увезший ребенка. Это если юридически смотреть. А с моральной точки зрения вы увезли от матери дитя, лишили ее ребенка. Какие страдания вы причините и ей, и своему сыну тоже? Даниил же рано или поздно начнет проситься к матери…

Майкл опять оборвал меня на полуслове:

– Не хочу я сына в этот разврат выпускать! Не хочу! У него и так в школе сейчас чего только нет. Я хочу, чтобы ребенок мой в благочестии рос.

– Хорошо, Майкл, давайте поговорим об этом завтра с глазу на глаз, – предложила я, чувствуя, что разговор зашел в тупик.

После экспрессивной реплики Майкла у костра повисло неловкое молчание. Нужно было либо расходиться с испорченным настроением, либо спасать ситуацию. А ведь вечер так замечательно начался, и я почувствовала себя прескверно. Я не стала бы устраивать Майклу столь прямой допрос, но Тамара с Ксенией умело подтолкнули меня к этому.

Ксения, поняв, что не очень корректно вмешалась в разговор, поспешила перевести тему.

– Мне кажется, – начала она, – что мы пришли к катастрофе, став сопротивленцами и изгоями, потому что сами допустили ее. Начиналось все с малого. Вспомните, как было еще, скажем, сорок лет назад. В то время почти все западные церкви признали содомский грех вариантом нормы культуры, морали и даже нравственности. Они не призывали содомитов к покаянию и изменению своей жизни, они распахнули двери своих церквей, сказав, что хотят видеть их в своих собраниях такими, какие они есть. Они продемонстрировали не только нейтральное отношение к греху, но и одобрение его, и распространили мысль о том, что сам Христос принимает этих нераскаявшихся грешников. Не зовет их к себе покаявшимися и очистившимися, а принимает их как есть и благословляет их жизненный выбор, не имея права на осуждение греха. В знак этого многие христианские церкви повесили на своих дверях радужные флаги. С них все и началось. Это как в поговорке: дай палец – откусят по локоть. Вот они и пошли локти выкручивать, – Ксения говорила почти без остановок, как будто читала лекцию в привычной манере начитанного человека, работавшего в общественном комьюнити.