Исход

– Ксения, ну при чем здесь содомиты и флаги? Разве в них дело было? – вставила Тамара, которая давно уже кипела и хотела выпустить пар, попыхтеть на злобу дня, поняв, что тема с Майклом деликатно прикрыта.

– Тоже немного не соглашусь, – добавила и я. – Хотя вы, Ксения, правильно сказали: началось с попытки усидеть на двух стульях. С одной стороны, мы хотим комфортно жить и договариваться с миром, с другой – хотим быть христианами. А признание содомии нормой было лишь индикатором состояния общества и всех христиан в целом. Дело было в самом обществе и его выборе в сторону зла. И оказалось очередной ловушкой. Вечный принцип сатаны – разделять и властвовать.

– Вот о чем я и говорю, – бодро подхватил Майкл, который тоже обрадовался уходу от неприятных вопросов. – Мир развратился до неузнаваемости!

– И это, и многое другое, подобное, стало последней каплей на пути к пропасти. Отправной точкой, после которой был сделан сознательный выбор в пользу греха, запустив дальнейшую цепочку событий. Неправильная дорога и многочисленные ошибки на протяжении всей истории христианства и человечества в целом, которые обошлись впоследствии очень дорого. Поэтому каждое падение христиан заканчивается гонениями. И сейчас гонений ожидали все. И на фоне достижений правительства параллельные бредовые законы, подразумевающие скрытые и явные притеснения верующих, волнуют не многих. Отсутствие логики – это нарушение причинно-следственных связей, поэтому невозможно установить последовательность мышления, – добавила сестра Ксения.

– Но только не христиан, потому что они знают, что гонения неизбежны. Гонения были и будут всегда до скончания мира, это говорил еще Господь своим ученикам, поэтому здесь как раз все логично. Мы вне мира, а если бы были с миром, то мир любил бы нас, – сказала Тамара тоном проповедника.

– А я еще добавлю, – вступила в разговор до сих пор молчавшая сестра Сарра. – Помните, как в двадцатые кошка выпустила коготки, когда во время первой пандемии всех загнали в локдаун, обязали носить маски и вакцинироваться? Многие врачи тогда были против, рассматривая эту эпидемию как сфабрикованную для проведения некого эксперимента над обществом. Вот тогда власти впервые за долгие годы попытались навязывать и церквям свои условия: соблюдение так называемых санитарных норм. Сейчас нынешние события с этим никто не связывает, а я вижу взаимосвязь.

– Сарра, вы приводите странный пример, из области теории заговоров, – возразила ей я.

– Все, к чему мы пришли сейчас, началось именно в то время. Я тогда сама работала в госпитале и хорошо это все помню, – не унималась Сарра. – Мне в этом году семьдесят пять, старше меня в нашей дружной команде только отец Роберт. Многие церкви в то время послушно закрылись, испугались вируса, перейдя на онлайн вещание служб, священники оправдывали себя безвыходными обстоятельствами. Это что, чума была? Обычный грипп, слабее испанки во сто крат. Я не называю себя эпиддиссидентом, не ищу в эпидемии мировой заговор, как вы мне это заметили. Сторонники теории заговоров только и делали, что нагоняли смятение в умах, а я за здравый смысл. Первые ласточки и первые цветочки, маленькая репетиция большого театра прошли тогда незамеченными. Уже через год все обо всем забыли, как будто ничего не было. А ведь было. Показали же свою трусость и несостоятельность… – Кажется, Сарра запуталась в собственных причинно-следственных выводах и многозначительно замолчала, надеясь получить поддержку от других собеседников.

– В истории все похожее уже было и происходило. Как говорят, все новое – хорошо забытое старое, – внезапно добавила Ангелина.

– Как пить дать, – подтвердил Майкл, чтобы поддержать разговор, и закинул еще одну охапку дров. – Даниил заснул? – спросил он, обращаясь к Ангелине.

– Сразу, устал очень, даже сказку не дослушал. Вернее, сказал, что ему неинтересно то, что я предлагаю читать. Он говорит, ему другие вещи интересны.

– А что ты хотела почитать? – спросил Майкл скорее просто ради вопроса.

– «Маленького принца».

– Такое он точно слушать не станет, – хмыкнул Майкл со знанием дела.

Воцарилось молчание. Сухие дрова весело трещали, охваченные пламенем.

– Зло уходит глубже и разъедает души все больше и больше. Казни египетские – прообраз казней апокалипсиса. Богоборчество в сердцах людей – вот причина наших мировых бедствий, – возобновила разговор Ксения.

– Эх, жалко, отец Роберт ушел спать, – вздохнула Сарра. – Я бы его с удовольствием послушала. Он хоть и молчалив, но, когда начинает говорить, так становится Златоустом, не меньше. Как же я люблю его слушать! А хотите, я вам свою историю расскажу? – вдруг предложила она.

– Ну все, – всплеснула руками Тамара, – если сестра Сарра начала говорить, ее не скоро остановишь.

– Нет, интересно очень, расскажите, – перебивая друг друга, начали просить Даринка и Стефания.

– У нас в монастыре есть правило тишины, это я сейчас для Майкла поясняю. У нас не принята пустая болтовня, не принято о себе распространяться, о мирском прошлом… – уже слегка смущаясь своей инициативы, принялась оправдываться Сарра.

– Да ладно тебе, сестра Сарра, у нас сестер хлебом не корми, дай языками потрепать, – саркастически вставила Тамара.

– Брось, Тамара… Это ты в одном монастыре всю жизнь прожила, а я где только не бывала и каких только болтливых монахинь не встречала. Наши сестрички, скажу я вам, молчальницы. А я все же расскажу вам, как к монастырю пришла, – собравшись с духом, продолжила Сарра. – В молодости я училась на медицинском факультете и жила в Белграде. Снимала комнату у одной милой старушки по имени Милавица: крошечную мансарду над ее жилищем. Комната стоила дешево, там текла крыша и во время дождя нужно было подставлять тазики. Того, что давали родители и того, что я зарабатывала на ночных дежурствах, мне хватало на жизнь. Старушку-хозяйку я очень полюбила, помогала ей по дому, иногда заходила попить с ней чаю, поболтать о жизни. Раз в неделю я работала волонтером в госпитале, где лежали одинокие немощные старики. Тогда только делала свои первые шаги в вере, только начинала ходить в храм, и для меня было важно иметь какое-то служение ближним. И все было замечательно, пока однажды меня не постигло большое несчастье. Старушку, у которой я жила, кто-то обокрал: пропало старинное колье из гарнитура с изумрудами, и меня обвинили в краже, потому что в моей комнате, прямо в комоде под бельем, нашли кольцо от этого гарнитура.

Боже, какая это была для меня катастрофа! На меня завели дело, мне грозила тюрьма, но самое ужасное было в том, что меня обвинили в краже, о чем я и помыслить не могла! Мои родители простые селяне и не могли нанять мне хорошего адвоката. Его мне дали от государства, и он все твердил: признай вину, дадут маленький срок или просто отделаешься работами. Милавица была в гневе и требовала для меня самого сурового наказания. Следователь тоже говорил, что раз потерпевшая так себя ведет, то мне надо признаться, чтобы суд назначил по минимуму. А как признаться в том, чего не совершала?

Она вздохнула, словно, реально погрузилась в те времена.

– Как-то накануне своей волонтерской смены прорыдала я всю ночь. Пришла в госпиталь после бессонницы и рева с опухшим лицом. Взяла задание, пошла одного деда мыть-подмывать. Дед брюзжит, всем недоволен, все ему не так, то ему утку дай, то судно, то трусы ему снять-надеть. Я все делаю, как робот, и не чувствую в душе никакой любви, выгорание одно, и очерствелость, и ропот. И думаю: зачем мне это надо? Этот дед капризный, трясущийся, все мне противно, эта его утка, эти ногти на ногах противные… Зачем, на что я свое время трачу? Вот с таким настроением, совсем без сил ушла я от старика. Спустилась на сестринский этаж, и мы со старшей сестрой милосердия зашли еще в одну палату. Странно, что я в больницу ходила с апреля, а именно в этой палате ни разу не была. Сестра начала болтать с одной мамочкой, которая с сыном жила в больнице. Да, жила. Палата обычная, кроме мамы с сыном, еще трое больных. У этой женщины не было денег за отдельную комнату платить. У них с сыном – ширмочка только, и мать спит на кушетке, никуда не ходит, кроме душа и туалета. Двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю ухаживает за сыном. И так пять лет уже, как на пожизненном заключении. Сыну двадцать один год, мой ровесник. В шестнадцать его избили полицейские: черепно-мозговая травма, смерть коры головного мозга, вегетативное существование. Он даже глотать не мог. Питался через зонд, ничего не делал и не понимал, даже взгляд не сосредоточивал. У него глаза разъезжались в разные стороны! Целый день он лежал в позе эмбриона, как все такие больные, и только мычал.

И тут я поняла, что лучше в тюрьме сидеть, чем нести такой крест. Что мои несчастья – это погремушки по сравнению с такой жизнью. Я весь день ходила в ужасе от увиденного, и у меня в голове крутился один вопрос: хочешь такой крест? Я говорила: «Нет, Господи… Благодарю Тебя, Господи, за то, что у меня есть». Это мне было показано за мой ропот и уныние. Милосердный Господь не стал меня, дуру, наказывать, а просто показал, как еще бывает в жизни. Хотя у меня уже был большой больничный опыт, и подобные вещи я видела, но до сих пор не проникалась несчастьем другого так глубоко. И женщина та меня удивила, такая жизнерадостная. Она от своего горя потеряла женскую привлекательность, и ей явно не до мужа было, но он, надо отдать должное, жену и сына не бросил, обеспечивал всем необходимым.

В тот день вышла из госпиталя и почувствовала необъяснимую внутреннюю свободу. Я готова была идти в тюрьму. Признавать свою вину я не собиралась, но теперь знала: сколько дадут, столько в тюрьме и отсижу. И что вы думаете? В тот же день мне позвонил следователь и пригласил прийти, подписать какие-то бумаги. Все, думаю, видимо, дело в суд направляют, надо готовиться. Не быть мне врачом, буду сидеть в тюрьме. Что ж, попрошусь в медсанчасть и буду помогать в тюремной больнице. Приезжаю, а следователь мне говорит, что дело закрывают и все обвинения с меня снимают! Нашлось колье! Оказалось, что какой-то человек пытался сдать его в ломбард, его арестовали, и он указал на племянника Милавицы. Племянник у тетушки украл колье, а кольцо мне в комнату подкинул.

Вот такая милость Божия случилась со мной. И после этого я крепко задумалась о том, чтобы поменять свою жизнь. До монастыря было еще далеко, но на нужном пути я уже стояла.

Проговорили почти до полуночи, а потом разошлись спать. Утром отслужили литургию, приготовили завтрак. Решили остаться здесь еще на одну ночь, а наутро пускаться в путь.

Глава шестнадцатая

После бранча Майкл повел Даниила смотреть находящиеся неподалеку древние петроглифы[51]. Ангелина попыталась отпроситься с ними, но Вирджиния, немного поколебавшись и заметив пристальное внимание со стороны Тамары, не отпустила ее.

– Иди погуляй с Бимом, собери хворост для костра, а после помоги сестрам с обедом, – строго и сухо произнесла она.

Ангелина с явным недовольством вздохнула, позвала Бима и отправилась вместе с ним к реке, к одному из заброшенных кэмпсайтов, где накануне заприметила большую связку дров. Ей, конечно, хотелось посмотреть петроглифы, но инокине идти одной с мужчиной, пусть даже в компании с маленьким мальчиком, было неправильно.

От реки пахло илом. Седые плакучие ивы тихо шептались, покачивая длинными ветвями. Посередине кэмпсайта стоял старый деревянный стол с рассохшимися лавками. Внимание Ангелины привлекло яркое пятно – стоявший на столе горшочек с живым кактусом. Живой, настоящий кактус с двумя стеблями, один из которых венчала желтая головка, а другой – красная. Ангелина взяла растение в руки и застыла в недоумении. Затем тревожно огляделась вокруг. Никого. Только журчание реки и шелест ветра в ивах. Ей стало грустно, в носу защекотало. Она присела на щелястую скамью, прижимая к груди необычную находку. Бим уткнулся умной мордой в ее колени. Ангелина накрыла ладонью голову пса и задумчиво произнесла:

– Если бы ты знал наши человеческие проблемы… Но ты умный пес и все понимаешь. Я расскажу тебе о том, что сейчас произошло. О том, что я нашла здесь. Это из моего далекого прошлого, и только тебе я могу рассказать.

Бим одарил ее понимающим взглядом, дав понять, что он весь внимание. – Мама с каменным лицом, исполненным глубокой скорби. На нее грустно было смотреть. Я была маленькой, но старалась отворачиваться от лица своей матери. Не выносила ее взгляда. Я могу только догадываться, что было у нее на душе и какую боль она испытывала.

Отец ждал наследника. И после рождения третьей дочери выдвинул ультиматум: если в течение года не родится мальчик, он разведется с матерью и женится на другой женщине. По нашему закону он мог это сделать. Казалось, мать начала ненавидеть нас, троих дочерей, ведь мы были причиной ее несчастья. Но тут случилось чудо: родился мой первый брат Дэвид. И мать сразу преобразилась, с головой погрузившись в заботу о сыне. Ей уже не грозил развод, позор брошенной жены, ведь она наконец родила мужу наследника.

После Дэвида мать родила еще двоих мальчиков. Когда я уходила из семьи, она тоже ждала ребенка. Я не знаю, кто у нее родился. Но когда появился Дэвид, мать не стала мягче относиться к нам, дочерям. Она оставалась все такой же холодной, и мне казалось, что я ей нужна лишь для того, чтобы нянчить младших детей. На самом деле она любила всех нас. Наверное. Просто ей очень нужно было родить мальчика. У нас такие законы, и ты, Бим, совсем этого не понимаешь. Я хотела тебе рассказать про мою любовь к своему брату и про его любовь ко мне. Мы с Дэвидом просто обожали друг друга. Он был маленьким, постоянно бегал за мной как хвостик, и мне это так нравилось! Я ехала из школы и думала только об одном: я сейчас увижу своего братика, буду его обнимать, носить на руках, кормить, играть с ним. Дэвид подрастал и с каждым годом все больше и больше привязывался ко мне и все больше и больше любил меня. У меня появился смысл жизни, наконец-то кто-то любил меня, а я – его. Я даже замечала, что мама ревновала Дэвида ко мне… да это совсем не важно.

Точно такой кактус, как этот, однажды подарил мне брат. Это было осенью, на наш Новый год. Дэвид пришел и принес в горшочке кактус с красным и желтым цветком и сказал, что это подарок для меня, и что одна головка кактуса – это он, а другая – я. И вот сейчас я нахожу посреди пустыни, на заброшенном кэмпсайте точно такой же кактус, абсолютно живой, новый, свежий! Откуда он тут взялся? Бим, ты не знаешь? Понятно, что не знаешь. Ты собака, откуда тебе знать? А может, знаешь, но не можешь рассказать. Тогда скажи мне хоть глазами, откуда тут взялся цветущий кактус?

Бим в знак понимания застучал тяжелым хвостом по пыльной земле, поднимая фонтанчики песка. Он повел одной бровью, потом другой в знак того, что всем сердцем поддерживает свою собеседницу.

– Ангелина, – послышалось где-то вдали. – Ангелина!

– Кажется, матушка зовет, Бим, нам надо идти, нас зовут, – Ангелина вскочила со скамейки, дернула поводок. – Нам сейчас здорово влетит, что-то мы здесь засиделись!

Ангелина схватила кактус и поспешила на зов, уже чувствуя матушкино недовольство тем, что она пропадала, а ее искали. И сестрам не помогла, и хвороста для костра не принесла. Забыла обо всем на свете.

Увидев недовольное лицо матушки, она поспешила оправдаться и показать свою удивительную находку, как делают дети, которым грозит наказание, чтобы опередить родительский гнев и показать: вот, мама, смотри, я собрал тебе букет, меня так долго не было, потому что собирал для тебя цветы в полях. На самом деле я еще слушал пение птиц, валялся в высокой траве, смотрел на бегущие в голубом небе лохматые облака, но для тебя я собирал букет, и вот он. А мама тут же расплывется в улыбке и скажет: мое дитя, спасибо тебе, родной. Ангелина умело применила этот прием:

– Матушка, простите, я за Бимом бегала и нашла одну вещь. Посмотрите, это же кактус! Настоящий, живой, в горшочке! – И Ангелина засмеялась сквозь слезы, а Вирджиния готова была рассмеяться вслед за ней от такой детской наивности.

– Ну и что? Кто-то забыл, кто-то оставил…

– Нет, матушка, я посмотрела, там давно никого не было! Нет свежих углей в кострище, а кактус совсем новый!

– В любом случае, ты же не будешь его брать с собой, это же чужое.

– Матушка, ну как я его оставлю здесь, он же пропадет, умрет!

– Ладно, Ангелина, это уже совсем несерьезно выглядит. Уезжать нужно. Уже все собрались, а ты где-то ходишь с Бимом, тебя все ждут. Собираемся.

– Матушка, а почему? Хотели же завтра ехать?

– Изменились обстоятельства. Давай шевелись, быстрее, быстрее.

Действительно, случилось непредвиденное. Вернулись Майкл с сыном, и мужчина озабоченно сообщил, что, на его взгляд, здесь нельзя оставаться.

– Мы сейчас ходили смотреть петроглифы и видели очень странного человека на мотоцикле. Он будто что-то высматривал и поглядывал в сторону нашего лагеря. А после оставил свой байк в кустах, а сам отошел, вроде как к реке, и в то же время смотрел на наш лагерь. Может это моя личная паранойя в связи со всеми недавними событиями, но, мне кажется, надо быть более осторожными. Может быть, нам лучше собраться и выехать? Найдем место для ночлега по дороге. Если этот байкер следит за нами, то он нас нагонит, и мы поймем это, а если он здесь случайно, то все-таки лучше перебдеть, чем недобдеть. Вдруг он ночью грабителей приведет?

Глава семнадцатая

Меня встревожил рассказ Майкла. Я несколько минут молча, словно в ступоре, смотрела вдаль. Собраться и срочно выехать в путь будет тяжело, но и рисковать не хотелось. Что это за человек, который так интересуется нашим караваном? Что, если он не один? Место здесь глухое, уединенное, мало ли что.

– Михаил, наверное, ты прав. Нужно сказать сестрам, что мы собираемся в путь.

Караван проехал мимо старой достопримечательности – огромных скал, названных «Близнецами», – оставляя за спиной безразличные воды мутной реки. Одинокая горлица куковала вдогонку монахиням свою однообразную песню.

Три часа пополудни – очень поздний срок для начала дневного пути. Всего за три часа предстояло отыскать новое место ночевки. Карта не сулила ничего подходящего. Ехали почти наугад, смотрели по сторонам, ища удобный съезд с дороги, но ничего не находилось. Я уже пожалела, что сорвались с хорошего места, молча сердилась на Майкла: суетной человек, действует на всех дезориентирующе. Думала о том, что впредь надо меньше его слушать и взвешивать все, что он говорит. Вспомнила, что сегодня Майкл сбил меня с толку как раз тогда, когда я собиралась подробнее расспросить о Данииле и его матери. Возможно, появление байкера было для Майкла лишь поводом, чтобы отвлечь от предстоящего неприятного для него разговора? Мне и самой не хотелось обсуждать чужую непростую жизнь. В конце концов, Майкл – взрослый человек и может просто отказаться обсуждать свои дела.

Весь остаток дня мне казалось, что я теряю трезвость ума. Может быть, это просто стресс? Вынужденный уход с насиженного места? Я всегда болезненно адаптировалась к внезапным переездам или перемещениям. Мужа всегда предупреждала, чтобы никаких сюрпризов с неожиданными поездками на курорты, как это иногда любят делать мужчины. Эти мои наивные попытки планировать все заранее. А тут… столько всего свалилось сразу, столько беспокойства, столько ответственности, и тут моя женская слабость, и не на кого положиться. Я за Майкла зацепилась, как за мужское плечо, как за человека, который может хотя бы защитить или что-то сделать, с чем женщины не справляются. А тут ощущение, что меня бросили в воду – и плыви как хочешь.

Часа через два показалась огромная, окутанная облаками и заснеженная гора Уэст-Маунтин (West Mountain)[52]. Ее холодное дыхание простиралось на несколько миль вокруг. Закатные облака, как огненная корона, обрамляли ее седую вершину.

– Поворачиваем к горе Уэст, будем искать ночевку, – распорядилась я по рации.

Караван свернул с дороги. Поодаль торчал сломанный указатель, направляющий к некой мормонской церкви. Мне тут же показалось странным, что никакого жилища и даже намека на то, что возле горы живут или бывают люди, поблизости не было. А люди сейчас совсем не помешали бы. Слишком зловещей казалась местность.

Я снова пожалела, что послушала Майкла. Вариант для ночевки оставался лишь один – идти к горе Уэст и искать рядом с ней кемпинг. Карта указывала, что кемпингов там должно быть много, но кто знает, как на самом деле?

Ночь наступала стремительно. От горы веяло холодом, как из морозильной камеры, которую забыли плотно прикрыть. Хотелось бежать от пугающей бесприютности. Это просто эмоции и страхи, уговаривала саму себя. Развернуться и ехать на трассу будет еще более безрассудно. После пыльной красной пустыни пейзаж вокруг выглядел сюрреалистичным – особенно когда начались реликтовые высокогорные сосновые леса, засыпанные шапками снега, как это бывает зимой в северных краях.

Наконец среди заснеженного хвойного леса попался первый указатель на ближайший кэмпграунд, называвшийся Блу Маунтин Монтиселло (Blue Mountain Monticello). Указатель выглядел таким старым, что, казалось, последние туристы покинули эти места не меньше двух десятков лет назад. Тем не менее указатель нас взбодрил, словно бухта, где можно бросить якорь. Мы миновали развалившийся домик администрации кемпинга. Показались многочисленные сайты со сломанными или вовсе сгнившими столами и скамьями. Караван остановился в центре круглой площадки, бывшей когда-то паркингом. Вышли из машин. Снега было почти по колено. Лес, убаюканный могильным холодом каменной горы и потревоженный незваными гостями, встречал переселенцев неприветливым сумраком.

– Дальше ехать, похоже, некуда, – недовольно проговорила, разминая затекшие ноги, Тамара. Последнее время она страдала сильными отеками из-за вынужденной малоподвижности.

– Ничего, встанем здесь. Сейчас костер соберем, вон, вижу, дровяник еще жив, не совсем сгнил, – с жаром подбадривал Майкл, словно испытывая чувство вины за неприглядную ночевку.

Тамара фыркнула, передернула плечами и удалилась в глубь своего автобуса.

– Почему так холодно? – спросила Ксения, доставая теплую куртку. Пожилая Анна выходить отказалась, сказала, что будет читать келейное правило, а после сразу ляжет спать.

Ангелина с Даниилом вышли. Бим, обычно веселый и любознательный, странно и нервно рвался с поводка. Он то пытался бежать вперед, то поворачивал к автобусу, скалил зубы. Потом поспешно и на виду у всех (чего никогда не делал раньше) присел в ближайших к кемпингу кустах и настойчиво потянул Ангелину обратно к автобусам. Я сразу заметила непривычное поведение пса, стало еще тревожнее.

– Ангелина, возьми собаку и Даниила, идите в автобус! Без разрешения не выходить!

– Сестры, давайте соберем костер, очень холодно здесь, – превозмогая дрожь, распоряжалась сердитая Ксения. Молодые разошлись собирать ветки для костра или готовить ужин.

– Матушка, почему так холодно? – послышалось в который раз. На вопрос поспешил ответить Майкл, уже весело разжигающий огонь:

– Гора большая, холодная, снег у подножия тает поздно, сейчас ведь еще только апрель, а высота здесь большая – почти шесть тысяч футов. Сейчас разожжем костер на полную мощность, педаль в пол, согреемся, чай заварим, ужин быстро сварганим, – частил Майкл, словно вновь оправдываясь перед всеми за то, что увел караван с удобного места и что теперь придется коротать ночь в этой морозной глуши.

Ветки азартно трещали, искры неслись в темнеющее небо. Оно выгибалось, словно боясь обжечь свой нежный синий бархат.

Ангелина, собрав своих питомцев, недовольно удалилась в автобус. Бим оказался очень этому рад, сразу же забился под сиденье и дал понять, что сегодня он больше из автобуса не выйдет. А Даниилу, который проскучал все последние четыре часа дороги, напротив, хотелось побегать и покидать ветки в костер, пошалить. Он оставил печальную Ангелину и сначала помчался к костру таскать хворост, а потом незаметно для всех исчез из вида.

Я подошла к Майклу.

– Мне не нравится, как Бим себя ведет. Ты ничего необычного здесь не замечаешь?

– Что не так? Кроме холода и снега, что я должен еще заметить? – бросив критический взгляд, ответил Майкл.

– В лесу ты ничего не замечаешь? Биму не нравится это место. Здесь по карте на трассе есть деревня Монтиселло, может, соберемся и туда поедем? Может, попросимся встать рядом с каким-нибудь лаунджем? Что-то здесь не так. Собаки ведь чувствуют…

– Биму не нравится это место?! Матушка, вы о чем? Мы забыли спросить собаку, нравится ему или нет? – не то с сарказмом, не то с искренним недоумением проговорил Майкл, вскинув брови и округлив глаза. Я заметила насмешливый взгляд. – Матушка, это вам решать, но я не советую срываться. Понадобится полчаса, чтобы развернуться, потом еще минут сорок спускаться с горы, совсем стемнеет. Все устали, а в деревне еще неизвестно, что и как. Кто нас пустит на двор в такое время суток? Если вы так переживаете, дайте мне карабин. Кстати, давно надо было это сделать. Еще на прошлой стоянке. А здесь нормально все. Холодно только очень. Зуб на зуб не попадает. Лучше подальше от людей, чем поближе, – казалось, эмоции вот-вот выплеснутся из него, как из переполненного бака с водой.