Исход

Юлия Сысоева

Исход

Допущено к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви

© Юлия Сысоева, 2026

© БФ "Миссионерский центр им. иерея Даниила Сысоева", 2026

* * *

«И восстал в Египте новый царь, который не знал Иосифа, и сказал народу своему: вот, народ сынов Израилевых многочислен и сильнее нас; перехитрим же его, чтобы он не размножался; иначе, когда случится война, соединится и он с нашими неприятелями, и вооружится против нас, и выйдет из земли [нашей]. И поставили над ним начальников работ, чтобы изнуряли его тяжкими работами. И он построил фараону Пифом и Раамсес, города для запасов, [и Он, иначе Илиополь]. Но чем более изнуряли его, тем более он умножался и тем более возрастал, так что [Египтяне] опасались сынов Израилевых. И потому Египтяне с жестокостью принуждали сынов Израилевых к работам и делали жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их с жестокостью» (Исх.1:8-14).

Боже хвалы моей не премолчи (пс 108)

«Я исчезаю, как уклоняющаяся тень; гонят меня, как саранчу. Колени мои изнемогли от поста, и тело мое лишилось тука. Я стал для них посмешищем: увидев меня, кивают головами [своими]. Помоги мне, Господи, Боже мой, спаси меня по милости Твоей, да познают, что это – Твоя рука, и что Ты, Господи, соделал это. Они проклинают, а Ты благослови; они восстают, но да будут постыжены; раб же Твой да возрадуется. Да облекутся противники мои бесчестьем и, как одеждою, покроются стыдом своим. И я громко буду устами моими славить Господа и среди множества прославлять Его, ибо Он стоит одесную бедного, чтобы спасти его от судящих душу его» (Пс.108:23–31).

Пролог

«В ту ночь долго не получалось заснуть, а когда я провалилась в зыбкий, бредово-тревожный сон, Бим внезапно истерически залаял. Любитель подремать часов до восьми, послушный и покладистый пес никогда никого не будил среди ночи.

Вставать не хочется: меня все еще терзают причудливые тени и фантомы из медленно отступающего сна.

Шлепнуть по морде тапкой обнаглевшую псину? Я нехотя заставляю себя подняться, кое-как одеваюсь и на цыпочках, взяв поводок, отправляюсь на улицу, предвкушая успокаивающий, влажный, йодистый шум прибоя. Подышу океаном, пробегусь – и засну нормальным крепким сном.

Муж не проснулся от нытья собаки. Странная привычка закладывать уши берушами, живя почти на берегу океана. Когда мы покупали эту квартиру, он говорил, что готов слушать прибой день и ночь, а потом стал затыкать уши. Да, океан никогда не молчит, это стоит учитывать, если собираешься жить на первой линии.

Дочь с зятем спят в своей дальней комнате и тоже не могут услышать скулящего Бима.

Пес с силой тянет поводок, рвется в сторону парка. Я еле успеваю за ним, спокойной прогулки не получается. Сонливость сменяется раздражением. Я ругаюсь на собаку, на себя, на эту нелепую прогулку. В конце концов спотыкаюсь, подворачиваю ногу. Бим нервничает, потом, словно в припадке, падает, прижимается к земле, распластавшись во всю длину, как раненый лев у Хемингуэя. Словно хочет спрятаться. Воет. Мурашки бегут по моей спине вместе с тревожными мыслями о пропущенной прививке. Неужели Бим заболел? Я склоняюсь над собакой, пытаясь понять, что с ней происходит. И вдруг земля с гулом уходит из-под ног. Я проваливаюсь, я лечу вниз. У меня кружится голова. Потом я взлетаю, как на батуте, подброшенная неведомой силой. Я падаю. Удар. Затылком. Яркая вспышка в глазах. И все…

Прихожу в себя, но не могу открыть глаза. Слышу, как рядом скулит пес. Он облизывает мое лицо. Омерзение от липкого и мокрого собачьего языка, горячего и влажного дыхания дрожью проходит сквозь мои позвонки. Меня передергивает. Бим же продолжает истерично вскрикивать.

«Фу! Бим!» – кричу на него, с отвращением вытирая лицо рукавом. Терпеть не могу эти слюнявые нежности. С трудом заставляю себя открыть глаза, пытаюсь подняться на ноги. Я была без сознания? Что произошло? Не знаю. Города нет? Или город есть, но его не видно? Повсюду дым и крики.

Деревья в парке наклонились в разные стороны, а земля пошла волнами или провалилась, образовав воронки.

Шум, вой сирен со всех сторон. Может, мне кажется? Галлюцинации, или это мне снится? Я умерла?

Я не знаю, как умирают люди и что чувствуют при этом. Все эти тоннели со светом в конце, видеть себя со стороны или сверху… Как однажды это произойдет на самом деле?

Моя правая кисть обмотана собачьим поводком. Из разбитой головы сочится горячая кровь, волосы прилипли ко лбу и щекам. Мои колени и руки в грязи. Я чувствую горячее, грязь, боль, значит, это не смерть.

Я пытаюсь высвободить руку из поводка, но сильный пес неистово дергает и тянет меня в ту сторону парка, где высится скала. Да, мы там часто гуляем, со скалы открывается прекрасный вид на океан.

Бим рывками тащит меня в сторону горы. Мне остается только бежать за псом, не разбирая дороги, спотыкаясь, напролом через колючки и густые заросли. Наконец мы добираемся до вершины, до смотровой площадки. Пес садится на задние лапы, скуля и трясясь всем телом. Он смотрит в океан. Я тоже смотрю – и не могу найти океан. Обнаженное дно зияет, как открытая пасть голодного монстра. Горизонт бурлит, раздувается, что-то надвигается на нас. Вскоре волной накатывает гул. Океан идет на нас со скоростью несущегося на всех парах поезда.

Пляж, куда люди выходили на прогулки и пробежки, выносили раскладные стулья и фотокамеры, чтобы останавливать мгновение и созерцать перенасыщенные красками закаты, где в синей мгле жгли костры, где ветра раздували паруса, где наслаждались и любили. Свинцово-бурая густая масса нахлынула – и ушла вглубь разрушенного, дымящегося и воющего города, пенясь и бурля, неся с собой кучи мусора и обломков, жадно поглощая все на своем пути. Накатывало бредом, как во время чтения «Улисса». Как в кино, как в недочитанном сценарии, который хочется отложить, не читать, не открывать и не резюмировать.

«Это сон! Незаконченный сон, – говорит мой незнакомый хриплый голос, чужие пальцы сжимают мои пульсирующие болью виски. – Проснись уже, это просто кошмар, я сплю, я не могу проснуться! Господи, скажи, что это сон!»

Тщетно пытаюсь проснуться – как в детстве, когда кричишь от ужаса, когда летишь в пропасть и изо всех сил пытаешься понять, что это сон. Проснусь, пойду на пробежку с собакой! Я бегу вдоль океанского берега, а на другой стороне за городом восходит ясное, чистое и свежее солнце нового дня…

Но я не проснулась.

Сегодня нет восхода. Солнце задернуло свой лик темными шторами. Вместо рассвета – мутные сумерки, открывшие страшную картину катастрофы.

Я сижу на скале, обхватив голову руками и раскачиваясь всем телом. Возможно, это атомная война. Я выжила, но мне теперь некуда идти, а завтра я умру мучительной смертью от радиации, выплевывая свои кишки. Меня не удивляет эта мысль. На Евразийском континенте – война. Наши уши привыкли к военным слухам. Арабский мир непрерывно грозил своим противникам атомными атаками. Может, это оно?

Я смотрю в сторону моего дома, но не могу найти его. Его нет, он исчез, или я его не вижу? Мне некуда больше идти.

Позже я узнаю. Моей семьи нет. Дома нет. Города нет. Нет жизни, нет счастья. Есть боль и отчаяние. Мы остались вдвоем, я и моя обезумевшая собака, в этом грозном и холодном мире.

Я не помню, как прошли первые несколько месяцев после катастрофы. Мой разум затух, моя память то и дело отключалась. Мы живем в каких-то шелтерах. Психологи со всего мира пытаются всем помочь. Не помогает, легче не становится.

Я виню себя в гибели семьи. Бессловесный пес разбудил меня, увел на безопасное расстояние, затащил на гору, когда пришло цунами. Но тогда, покидая квартиру, я даже подумать не могла, что надо было поднять всю семью, забрать их с собой…

Я торгуюсь. Бим должен был разбудить не меня. Бим ошибся, его ангел велел спасать Мэри. Он перепутал дверь. Это Мэри должна была оказаться на горе вместе со своим нерожденным малышом. А я осталась бы погребенной под бетонными плитами вместе с мужем. Я виновата во всем просто по факту своего существования. Если бы не я, пес разбудил бы Мэри!

Мама умерла в госпитале, успев благословить меня, свою выжившую дочь, старинным крестом, привезенным из России еще в начале этого века. Она держала этот крест на груди, когда ее откопали из-под завалов. Мы с мамой успели попрощаться. Ее район не накрыло цунами. После смерти мамы я еще кое-как держалась несколько месяцев. Бим не давал мне уйти из этой жизни. После катастрофы мы не разлучались с собакой ни на минуту, я спала, обнимая его лохматую теплую спину. Теперь мне все равно, что собака лежит в моей постели. Все равно. У меня нет постели. Я и собака слились в едином страдании. Мы поседели, обратившись в пепел. Мне говорили, что собаки берут на себя тяжесть скорби. Бим умер от скоротечного рака сердца, найдя последний приют у подножия той самой горы, где спас меня от цунами.

Похоронив собаку, я окончательно потеряла себя. Пришло и мое время выйти из этого бессмысленного круговорота существования. Мне было всего сорок пять. Моя оболочка, носящая слабые остатки дыхания жизни: седая старуха с шаркающей походкой, одетая в безразмерное тряпье из гуманитарной помощи.

Я сижу на кровати, держа в руках пластиковый оранжевый пузырек, и смотрю на этикетку с пляшущими цифрами и буквами. Внутри флакона – мое освобождение, мелкие белые таблетки.

Уснуть и больше не просыпаться. Или проснуться в старой жизни, в ту жуткую ночь, собрать всю семью и отвести их на гору, позвонить маме и сказать, чтобы срочно уходила из дома. Так угасал мой разум в угаре отчаяния.

Соседка по шелтеру вернулась вовремя. Она все сразу поняла. Присела возле меня. Взяла мою руку, сжимающую пузырек с лекарством. Ее ладони прохладны.

«Элен, послушай меня. Ведь мы все умрем когда-нибудь. Обязательно умрем. Ты поживи еще сколько Бог даст. Не торопи события. Ты попробуй! Жить! Бог любит тебя сильно-сильно. И если Он забрал их сейчас, значит, для них так лучше».

Я с криком швыряю пузырек на пол. Таблетки мелким бисером рассыпаются по вымытому линолеуму. Соседка что-то говорит про русский собор, советует пойти туда, к святому Иоанну. Не слушаю ее.

Я давно не слежу за временем, но оно, по слухам, идет.

Однажды во сне я вижу невысокого старика в длинном одеянии, в очках в старомодной оправе, с посохом. Он называет меня не моим именем. «Так бывает во снах, – думаю я. – Когда ты – не ты». Старик касается теплой рукой моей больной головы. Я чувствую тонкое благоухание, напоминающее церковный ладан, цветы и весну одновременно.

Я проснулась. Боли не было. Приток новой, неведомой еще энергии дал возможность подняться с кровати. В то же утро я пешком (транспорт в городе почти не ходил) отправилась в русский собор. У меня появились силы идти.

Я пробираюсь через многочисленные стройки возрождающегося города до тех пор, пока не вижу вдали желтые купола с крестами[1]. Собор устоял во время землетрясения и не был разрушен, как и два квартала вокруг него: лишь немного пострадал цокольный этаж, залитый морской водой во время цунами. Воду откачали, и теперь подвал сушили перед покраской.

Служба только что закончилась, народ расходился, во дворе собора раздавали гуманитарную помощь и накрывали горячий обед для всех пришедших. Меня окружило прохладное полупустое пространство храма, я смогла вдохнуть полной грудью – впервые после катастрофы. Новизна чувств открывала передо мной двери. Непривычно, похоже на выход из комы, как бывает на пороге новой жизни. Я создавала кино, я читала это в сценариях, я видела это в сотнях дублей.

Справа – рака святого, обильно усыпанная записками, в которых люди изливают свои просьбы и горе. Эта старая традиция – писать преподобному святителю Иоанну письма – до сих пор жива. Я слышала об этом раньше, а сейчас увидела своими глазами. Я стою на коленях и вижу на мраморном полу капли своих слез, первых, как теплый весенний дождь. Я чувствую на голове руку святого.

«Ты моя». Я вспомнила, что слышала это в своем ночном видении. Я не сказала святому Иоанну ничего, все мои слова унесли слезы, все смыслы и без слов ему понятны. Далеко не все надо облекать в слова. Момент откровения, когда не знаешь, находишься ты на земле или на небе, не знаешь, сколько времени прошло, потому что времени нет. Оно исчезает вместе со всеми заботами и чувствами.

Мое внимание привлекли маленькие брошюры возле свечного ящика, приглашающие посетить женский монастырь Святого Паисия в Аризоне[2]. Они лежали здесь еще до катастрофы и успели покрыться тонким слоем пыли, приносимой с уличных строек. Как странно. В этом храме словно ничего не случилось. Я вышла из церкви, уже зная, что еду туда, в Аризону. Здесь, в разрушенном городе, меня больше ничего не держит. Элен умерла вместе с Мэри и всей семьей.

Старой жизни больше нет.

Я впервые вижу голубое небо и цветущий несмотря ни на что куст. Его ветви обломаны цунами. Он – как ободранная, побитая, но обрадованная жизнью дворняга. Уцелевшие ветви с ярко-пурпурными цветами. Несколько разморенных шмелей, жужжа и перебирая мохнатыми лапами, пикируют на развернувшиеся от тепла лепестки. Куст наслаждается подаренным светом, он словно щурится, подставляя остатки листьев под струи солнечного дождя…»

Часть первая. Из Аризоны (Саффорд) до Монтаны (Миссула)

Глава первая

Аризонская пустыня Сонора[3], монастырь Святого Паисия. Среда Страстной недели, 9 апреля 2064 года.

После литургии я вернулась в свою келию, чтобы немного передохнуть. Монастырские дела очень скоро побеспокоят снова. Монастырь готовился к Пасхе, завершались последние приготовления. Приятные предпраздничные хлопоты, но на сердце отчего-то неспокойно.

Молилась, мелодично перебирая истертые шерстяные четки, как пианист перебирает пальцами невидимые клавиши, играя одному ему известную мелодию. Исихия – умная молитва, тайная музыка глубин нашего сердца. Рассеянным взглядом окинула иконы на стенах келии. Солнечный луч, как птица, бившийся в окно, вдруг прорвался сквозь узкую щель в занавесках и замер на светлом золоте старинного латунного креста, привезенного из России моей покойной матерью. Я прикрыла глаза.

Шел семнадцатый год с того дня, как я, Элен Розенберг, потерявшая свою семью в катастрофе, пришла в монастырь. В монашестве получила имя Вирджиния, в честь святой мученицы Евгении.

Свою жизнь я встретила в рыжих кирпичных стенах районного родильного дома на Ленинском проспекте в начале наступившего XXI века. Детство и юность прошли на тополиных московских улицах. После внезапной смерти отца, мама снова вышла замуж. А когда мне исполнилось шестнадцать, семья по инициативе отчима уехала из России в поисках лучшего будущего в совершенно незнакомую для нас Америку. После High School я изучала режиссуру и кинематографию в Бостонском колледже – месте своей мечты. Там нашла гораздо больше, чем ожидала, встретив еще и своего будущего мужа – Мишу Розенберга. Миша – американец в третьем поколении, предки которого уехали из Одессы в смутные времена революционных переворотов. Он почти не говорил по-русски, так как последнюю русскоговорящую бабушку застал еще в раннем детстве. Русский Миша довольно сносно выучил, уже живя со мной.

Мы с мужем гордились своей яркой историей любви, казавшейся другим банальностью и ретроградностью.

Михаил занимался кинематографией – делом, которому отдал всю свою жизнь, я с увлечением работала в должности сценарного редактора. Мы настолько любили свою работу, что, обсуждая профессиональные темы, могли забывать обо всем.

Бог подарил нам единственную дочь Марию, по-домашнему звали ее Мэри. Она окончила колледж, работала, вышла замуж, как говорила, по головокружительной любви. Новость об ожидании первенца стала для нас всех восторгом. За пару лет до замужества дочери в семье появился четвероногий друг – золотистый ретривер по кличке Бим, любимый всеми за веселый и легкий нрав. Наша квартира в одном из лучших районов Сан-Франциско, всегда наполненная легкими шагами ветра, радовала мирными видами просторов Тихого океана. Моя мама в то время жила в маленьком домике тихого цветущего пригорода, коих несчитанное количество было раскинуто по холмистой местности западного побережья. Мы наслаждались полнотой текущего мгновения без мыслей о будущем и сожалений о прошлом.

Землетрясение за несколько минут разбило тонкий хрусталь нашего благополучного и безоблачного бытия.

Семь мощнейших подземных толчков почти полностью разрушили прекрасный Сан-Франциско и половину Калифорнии, многократно превзойдя последнее мощное землетрясение 1906 года.

Разлом Сан-Андреас[4], о котором за последнее столетие говорили все, на этот раз очень громко заявил о себе, лопнув, словно обветшалый шов на штанах толстяка. Вслед за разломом знаменитый мегавулкан Yellowstone[5] пробудился от многовекового сна и заревел. Нет, он не взорвался, он грозно выпустил наружу тонны перегретого пара, а потом из него, как зубная паста из тюбика, медленно и лениво поползла адская начинка из огненной лавы. Она заполнила древнюю кальдеру как озеро, горящее огнем и серой. Прекрасный заповедник с гейзерами и горячими источниками исчез навсегда менее чем за сутки, превратившись в стомильную зону отчуждения.

За пару дней до извержения парк покинули все животные, малые и великие, от реликтовых бизонов до мелких грызунов. Откуда они узнали? Возможно, у них свои источники информации, недоступные человеку. Парк закрыли для туристов, эвакуировали сотрудников и жителей близлежащих деревень, боясь паники и слухов, стали ждать. Сейсмостанции во всех тектонически активных точках мира подозрительно молчали, дружно проснувшись, как в фильме-катастрофе, за пятнадцать секунд до первых толчков в многомиллионном Сан-Франциско. Извержение и землетрясение произошли не прогнозируемо. Древний вулкан, видимо, был разбужен лопнувшим разломом. Многие вулканы, спавшие столетия, тоже проснулись, прочистили свои меха, откашлялись, выбросив столбы дыма, пепла и камней, и запыхтели, как разогревающиеся паровозы в паровозном депо, готовящиеся выйти в путь.

Глава вторая

Ум по привычке неудержимо стремился туда, где остались мои близкие. Разум, уходящий в прошлое без необходимости, чужд настоящему. Тот случай, когда память превращается в искусство фантасмагории.

Я слышала каждый свой вдох, пытаясь сбросить тяжесть воспоминаний, отвлечься на обыденные заботы. Я переключила внимание со своих воспоминаний на насущные хлопоты.

Странный год начался со странного Рождества: пустыню на три дня замело снегом по колено, словно укутав ее в саван. Сейчас явилась и необычная пышная весна.

В этом году на Пасху паломников очень мало, не то, что в прошлые годы. Утром разместились несколько женщин, точно их не запомнила. Мужчина с мальчиком лет восьми-десяти. Кого-то этот мальчик мне напомнил. Не важно. Обычно к Пасхе монастырь переполняется, но почему-то не в этом году. И хорошо, все к лучшему. Не всегда радуешься многолюдству. Скорее наоборот. Хочется и радость с другими разделить, и побыть в тишине. Такая дилемма. Страстная неделя только началась, впереди насыщенные, напряженные службы, а потом Пасха. Обычно испытываю страх перед наступлением Страстной недели, перед этой неосознанной необходимостью пережить страдания вместе с Христом. Перенестись туда, в то время, в Иерусалим, на Голгофу.

Наш любимый с Мишей режиссер так точно передал боль этих страданий. Именно боль. С некоторых пор боль стала запрещенной. Человек не должен ее испытывать, даже если ему на самом деле больно. Человек должен отрезать мозг от нервов, должен перестать чувствовать, должен находиться в комфорте и безопасности. Только мы не рассчитываем на комфортное существование: ведь его, как правило, не бывает.

Тревоге и усталоти свойственно накапливаться. Неопределенность в жизни вызывает тревогу, которая забирает силы. Усталость не дает мыслить, разум плывет по течению. Всегда это замечала, когда силы на исходе. Ожидание неизбежного, понимание, что нельзя расслабляться, и еще большее утомление, и отрицание худшего сценария. Когда психика говорит: «не сейчас», «не тронь меня». Словно стоишь над пропастью, надо прыгать и лететь, но не сейчас, еще немного, еще пять минут, хотя бы две минуты, хотя бы один вдох… Это не страх, нет, это безысходность. Когда кажется, что не можешь двигаться, не можешь жить, дышать, а хочешь погрузиться в сон разума, уйти от неизбежности.

Тревога нарастала все больше с каждым годом. Она шла словно из недр земли, из Инферно. Нет, не последние заморочки правительства возбуждали эту тревогу, а ожидание начала больших бедствий, тех, что сковывают сознание, парализуют волю. Ожидание. Выбор между Христом и миром становился слишком трудным, если относиться к жизни привычно просто и рационалистически, думая, что ошибки не несут глобальных последствий.

Новое религиозное мышление. К нему нас двигали годами, шаг за шагом. Оно привело к нивелированию самого смысла и сути покаяния. Приходи таким, какой ты есть, а мы обязаны принять это. Не покаяние для спасения души, а принятие греха как нормы, как бы полное упразднение греха, стали называть христианской любовью. Новый мир – мир Фауста, лишенный каких-либо моральных ограничений. Мир свободы богоотступничества. Мы это увидели.

«Иди и больше не греши», – так сказал Спаситель женщине, спасенной от побивающих камнями. Сейчас же скажут: «Иди и делай как раньше, как хочешь, все будет хорошо». Подмена понятий и попытка усидеть на двух стульях привела многих к номинализму, иссушающему, словно печным жаром, живую влагу веры. Мы не заметили, в какой момент грамматика стала важнее души. Спор за душу Иова с Сатаной – это спор о том, сохранит ли Иов веру, если у него все отнять, а спор за Фауста между Богом и Мефистофелем – о том, что Фауст ни перед чем не остановится в своем стремлении обрести сверхзнания.

На деле это обернулось запретом самой возможности покаяния, попыткой через запрет таинства проникнуть в сердца людей, санкциями к тем церквям, которые продолжали принимать кающихся. Новые гонения пришли в мир мягкой кошачьей поступью.

Нас, несогласных с новым религиозным мышлением, назвали «сопротивленцами», с каждым годом все жестче и жестче притесняя основные мировые конфессии. Но те, что сдались под натиском давления, согласившись с провозглашенными мировыми человеческими ценностями и признав их, сейчас в еще более худшем положении.

Рваные мысли всегда приходят перед погружением в сон. Мыслям не за что зацепиться, они скользят, словно альпинист по ледяной стене. Одна сменяет другую до тех пор, пока мозг, перегруженный информацией, не начинает отключаться. Я не могла больше сопротивляться падению в сон, новый вдох унес сознание в тень. Тяжесть, словно свинцом, вдавила меня в кресло и потянула вниз, глаза закрылись, мысли растворились.

Глава третья

Из ступора меня вырвал визгливый, как скрежет тупого гвоздя по стеклу, звонок телефона внутренней связи. В ту же минуту в келию без стука и положенной молитвы ворвалась раскрасневшаяся и взъерошенная, с выбивающимися из-под платка волосами инокиня Ангелина.

– Матушка, – задыхаясь от бега, закричала она, – матушка, беда! Матушка, беда!

Я резко вскочила с кресла, едва не потеряв сознание: голова закружилась, в глазах потемнело. Прижав холодные пальцы к пылающему лбу, еле слышно спросила:

– Что случилось?

– Военные, очень много военных у ворот монастыря! Звонили в домофон, требовали немедленно открыть ворота, говорят, что у них какое-то предписание и… и… что они уполномочены войти на территорию и без разрешения! Я сказала, что здесь частная территория, а они сказали, что если я немедленно не открою ворота, то они войдут силой и это будет расценено как сопротивление и препятствие… – Ангелина захлебнулась воздухом, хватая его ртом, как рыба, выброшенная на берег, и, выкатив в ужасе глаза, закачала головой.

– Спокойно, Ангелина, не надо так кричать.

Я сдавила пальцами пульсирующие виски, пытаясь унять головокружение, и всмотрелась в экран монитора. Монастырский двор и парковка для паломников быстро заполнялись военными джипами и вооруженными солдатами, как заполняется водой бассейн из открытого пожарного гидранта.

– Сейчас мы к ним выйдем. Зови Тамару и Ксению, они пусть тоже выходят со мной. Остальным скажи сидеть по местам и не выходить, что бы ни случилось. Надеюсь, военные приехали с какими-то пустыми формальностями, – бросила я, стремительно выходя из келии. Успокаивая Ангелину, понимала, что на этот раз пустыми формальностями вряд ли обойдется.