Исход

– Как только грех становится нормой, теряются ориентиры, гаснет тот маяк, который призван завести корабль в тихую гавань и оградить от крушения. Ныне же грех не только признали нормой, но и запретили покаяние. Грех теперь нельзя называть грехом. Только закон может регулировать данные понятия: есть не грех перед Богом, а ответственность перед законом. Мы не отвергаем ответственность перед законом, когда он стоит на страже правопорядка. Но какой абсурд, дети мои! Какой абсурд! Отменять ответственность пред Богом! «Не судите, да не судимы будете»[19], ныне безумцы истолковывают этот стих как тот самый запрет на осуждение и притеснение индивидуальных выражений личности, но и это еще не все. Только вдумайтесь в данное безумие: покаяние запретили, потому что самого греха, по их мнению, не существует, – отец Роберт развел руками. – Что бы ни делал человек – никакое деяние теперь не может называться греховным, есть только ответственность перед законом. И на их птичьем языке это называется борьба со злом. Они изобрели чудовищную терминологию. Отмена понятия зла теперь является борьбой со злом. Где же здесь логика? А я вам скажу, в чем их логика, и почему богоборческие силы так ополчились именно на эти понятия! – Отец Роберт вновь развел руками, обратившись к прихожанам, и продолжил; – даже традиционно порицаемые обществом деяния вдруг встали в ранг допустимых и охраняемых законом. И здесь мы наблюдаем оксиморон или деление на ноль. Возьмем брадобрея, который должен брить тех, кто не бреет сам себя. Что делать брадобрею с самим собой? Например, если церковь осуждает прелюбодеяние, считая это грехом, и призывает любодеев к покаянию и изменению своей жизни, а в законе это не является преступлением, то церковь нарушает закон и уже по закону должна нести ответственность за такое мнение. Или некий гражданин хочет жениться на своей собаке, – по церкви прокатился смешок. Отец Роберт подождал полной тишины. – Закон ему это позволяет, а церковь препятствует, то такая церковь должна быть либо уничтоженной, либо согласиться с законом о свободном гражданском выборе, например, желании обвенчаться со своей собакой, и предоставить гражданину данную услугу. Более того – эта услуга обязана называться таинством венчания и никак иначе!

Отец Роберт сделал многозначительную паузу, довольный красивым пассажем, подождал, пока по залу вновь прокатится одобрительный смешок, и продолжил, по очереди переводя взгляд с одного на другого, словно обращаясь лично к каждому:

– Именовать человека по названию его конфессии тоже запретили. Поэтому мы, христиане, называемся либо «несогласными», либо «сопротивленцами». То есть формально верить ты можешь во что угодно, а вот гласно именовать себя христианином или кем-то еще не соответствует законам равенства и толерантности. Это противоречит не только здравому смыслу, но и всему учению Христа! – Священник поднял указательный палец в воздух, что означало: «минуточку внимания», и продолжил; – «Кающемуся Господь дает мир Свой и свободу любить Его», как сказал подвижник восточной церкви преподобный Силуан Афонский. Именно поэтому покаяние подпало под основной запрет, как запрет человеческой свободы в любви к Богу! – Отец Роберт замолчал, оглядев своих прихожан, и отметил, что сказано было очень сильно и современно.

И в этот момент на задних рядах послышался нарастающий шум, кто-то из прихожан вскрикнул. В костел ворвалась женщина. Из одежды на ней не было ничего, кроме высоких ботфортов на огромной платформе, имитирующих коровьи копыта. Обритая наголо голова обезображена татуировками и пирсингом. Она стремительно пронеслась между рядами скамей, кривляясь, запрыгнула на престол и приняла самую бесстыжую позу. Она нагло взирала на оцепеневших прихожан и потерявшего дар речи пожилого священника.

Но на этом мизансцена не закончилась. В храм с гулом и визгами вошли еще десятка два человек, одетых в невообразимое тряпье, и пояснили, что они – общественные наблюдатели, и что в рамках нового закона о толерантности собрание верующих не может и не имеет права мешать никакому человеку проявлять свою идентичность и самовыражение. И что это существо по имени Оно должно быть принято данным христианским собранием с пиететом и уважением.

Действительно, толпа самовыражающихся фриков действовала полностью в рамках нового закона. Без сомнения, они снимали происходящее на видео, транслировали в прямом эфире и угрожали вызвать полицию и привлечь к ответственности всех прихожан и священника, если кто-то из них потребует прервать акт самовыражения и очистить помещение. Заикающимся голосом, чтобы не допустить дальнейшего кощунства, священник сделал вид, что служит, но на самом деле не стал продолжать мессу. Он только благодарил Бога, что кощунники вошли в церковь в конце литургии слова, и что самая важная евхаристическая часть не успела начаться. К счастью, фрики не разбирались в богослужении и отличить настоящую мессу от ненастоящей не могли. Но в следующий раз могли прийти и продвинутые общественные обозреватели, и что тогда? Власти и полиция будут защищать церковь как организацию только в случае подписания с ними соглашений. А это невозможно. Христиане должны быть покорны власти только до того момента, пока власть не требует от них нарушения Божьих заповедей.

В тот же вечер отец Роберт собрал свои вещи, запер церковь на замок, сел в машину и уехал в Аризону, в греческий монастырь святого Антония. Нельзя сказать, что, поворачивая ключ в замке своей церкви, он собирался уезжать навсегда. Но в Аризону его давно приглашал давний друг, игумен Гавриил. Отец Роберт давно мечтал побывать в этом, по слухам, удивительном месте, но прежде никак не мог собраться. Сейчас же ему хотелось бежать, как от огня, от «поноса толерантности», чтобы хотя бы вдохнуть чистого воздуха и привести в порядок разрушенный строй мыслей.

Дорога петляла среди гор, где, неподвижно подняв «руки», стоят кактусы, проплывают редкие ранчо, оросительные каналы. И дорога понемногу начинала успокаивать отца Роберта. Включив бессмертную музыку Баха, он углубился в созерцание. И уже не видел смысла оставаться священником и служить дальше. Всему когда-то наступает конец.

– Дальше будет больше, – вслух рассуждал отец Роберт. – Я не способен выдержать такие кощунства над моей верой. Я слишком слаб для этого. Они меня сломают рано или поздно, а я этого не хочу. Я не для того служил всю жизнь, чтобы сломаться в старости. Что я тогда скажу Господу моему?

На подъезде к монастырю святого Антония замелькали стройные ряды оливковых плантаций, сменяющиеся веселыми апельсиновыми и лимонными деревьями. Старый отец Роберт приободрился и даже прибавил скорость.

Священник пристроил свой потрепанный минивэн на монастырской парковке. Выйдя из машины, опустился на колени, воздел руки к небу, подражая соседнему кактусу, и с выражением воскликнул: «Войду в дом Твой, поклонюсь святому храму Твоему в страхе Твоем. Господь, Ты мой покров, Охрана и покой. Навек Тебя благодарю, Тебя я восхвалю!»[20]

Старый священник созерцал сад, слушал птиц, журчание воды и гул многочисленных пчел, пасущихся в ветвях цветущих деревьев, и на него снизошло успокоение. Никогда прежде он не испытывал такого покоя. Аккуратные монастырские постройки и красивые фонтаны – не самоцель людей, собранных в одну общину. В монастыре нет ощущения, что приезжаешь на ферму или ранчо, где все трудятся от рассвета до заката. Здесь на первом месте – молитва и стяжание мирного духа.

Так и отец Роберт, бежавший от безумия обновленного мира, неожиданно для себя попал в другое измерение. Вся суета мира, где люди, бегающие, как белки в колесе, задыхаются от смога чувства собственной важности и проблем, вдруг остались далеко-далеко, в песках раскаленной пустыни. Он бежал в надежде просто скрыться, зажмурить глаза, не слышать и не видеть, что там происходит, но нашел гораздо больше: дивный сад, уголок земного рая. С чем еще можно сравнить восхищение и восторг человека, бежавшего, например, из тюремных застенков и попавшего в прекраснейшее место? Тогда же отец Роберт понял, что приехал не в гости к другу, а домой, и останется здесь жить. Он не вернется назад. Никогда.

Старого священника приняли ласково и для начала поселили в мужской гостинице для паломников. Отец Гавриил был несказанно рад встрече со старинным товарищем. Где и как они познакомились, история умалчивает, ни один из них об этом не заговаривал ни разу, но отец Гавриил и отец Роберт могли бы похвастаться многолетней и многотомной перепиской, в которой спорили и обсуждали все аспекты восточного и западного вероисповедания. Пожив в монастыре, отец Роберт всем сердцем почувствовал ту самую благодать, о которой так много был наслышан и много читал у отцов Восточной Церкви. Ему и раньше хотелось приоткрыть для себя эту таинственную завесу, заглянуть за нее хотя бы одним глазком, испытать – что же это такое? И завеса отдернулась самым непредсказуемым и неожиданным образом.

Отец Роберт через пару месяцев перешел из католичества в православие и по канонам церкви был принят в сущем сане.

Глава восьмая

Стали собираться на завтрак. Решили по возможности готовить на кострах. Автодома были оборудованы кухнями, туалетами и душем, удобными спальными местами, но ресурсы необходимо было беречь, ведь впереди путников ждали тысячи миль дороги. К тому же костер, собирая всех вокруг себя, еще и сплачивал людей.

Приготовили большой котелок постной овсяной каши с изюмом и сухофруктами. Монахиня Сарра варила для всех желающих кофе в изящной медной турке, которую много лет назад привезла с собой в монастырь из Сербии, своей родины.

– Матушка, кофеек будете? Присаживайтесь на скамейку, я вам сейчас заварю по-арабски, на песочке. У меня еще и молоко овсяное есть, я знаю, вы любите с молоком, – любезничала Сарра: высокая, худая, похожая на сморщенную высушенную рыбу, с пронзительным взглядом премудрой совы, усиленным толстыми линзами круглых очков. В ней удивительно сочетались жесткость, доброта и умение обо всех заботиться.

Я с наслаждением выпила ароматный кофе, прикрыла глаза и сразу почувствовала навалившуюся усталость после бессонной ночи и беспокойного дня.

– Сестры, я пойду вздремну. Позаботьтесь об отце Роберте, как он проснется, покормите его обязательно. Он ведь сам и не попросит. Засыпаю на ходу, простите.

– Матушка, а что там с братьями из Антония, когда они будут? – спросила прибежавшая Ангелина. Рядом с ней, весело виляя хвостом, крутился Бим с синим резиновым мячиком в зубах.

– Идем, я открою планшет, посмотрим, что пишут, – тяжело поднимаясь со скамейки, ответила я.

– Вот ведь пигалица, не дает матушке отдохнуть, – проворчала Сарра, помешивая новую порцию кофе в турке. – И самой не сидится спокойно, и всех вздернет и переполошит…

Мы с Ангелиной уселись на водительском и пассажирском креслах в первом доме. Полистала планшет. Я надела очки и молча принялась читать. Ангелина так же молча ерзала от нетерпения.

– У нас две новости, – наконец, поправляя очки, сказала я. – Братья будут здесь часа через три. У них пятнадцать транспортных единиц, и они будут стоять чуть ниже. Там, где большая площадка. Пишут, что сразу начнем службу двенадцати страстных Евангелий.

– Ях-х-ху! – похлопала в ладоши, как ребенок, Ангелина. – А вторая новость? Ну, матушка?

– У нас заблокировали все электронные денежные средства.

– То есть… денег на счетах у нас теперь нет?

– Да, читай сама, что гавермент пишет: в связи с поражением в правах…

Ангелина взяла планшет. Закончив, перечитала еще раз, сама не зная на что надеясь.

– То есть, истекли двадцать четыре часа с момента ультиматума – и монастырь, его счета и мы все перестали существовать? – я не могла никак это осознать. – Но ведь они обещали закрыть счета позже, после нашего прибытия на место! Я сама вчера читала об этом в предписаниях! Закрыть только после прибытия на место… Я так надеялась, что они оставят наши счета открытыми на время движения… Но убеждаюсь, что их обещаниям верить нельзя.

– Да, нас только заставили покинуть монастырь и начать движение на север… – расстроенно вспомнила Ангелина. – Надеюсь, хотя бы это не изменят?

– Надеюсь, – вздохнула я. – Немного кэша у нас все-таки есть, но он пользуется популярностью только где-то на севере. У нас все же есть провизия, есть топливный лимит от «бюро путешествий»… Очень хочется верить, что лимит не срежут на полпути. Будем экономить, Бог нас не оставит. Иди, Ангелина, скоро служба, надо передохнуть.

Уже около пяти лет, с тех же времен, когда МОСГ начал активную законотворческую деятельность, хождение наличных денег было под запретом, но они еще имели вес в серых зонах. Никто толком не знал, как выводить кэш и как его использовать там. Конечно, знали те, кто занимался этим подпольно, но никак не монахи. И монастырь с его обязательной прозрачностью счетов не мог себе позволить хранить что-то в чулках на черный день. С каждым годом счета юридических лиц подвергались все более строгому контролю и постоянным проверкам. А сопротивленцы еще и платили двойные налоги. Копить кэш стало уголовно наказуемым деянием, и настоятели монастырей не решались на такие риски, но кое-что все равно приберегали.

– Надо у Майкла спросить, есть ли у него средства. Он же к монастырю не имеет отношения, и его вряд ли заблокировали! – не унималась Ангелина.

– Ангелина, нам хватит. Мы не должны злоупотреблять добротой Майкла, это первое. Во-вторых, он свободный человек и не обязан разделять с нами весь ужас нашего положения. К тому же у Майкла ребенок, он может в любой момент отделиться от нас и уйти, возможно, он так и сделает. Поэтому прошу тебя, даже не намекай ему. Ресурс у нас пока есть. Я вообще не уверена, что решение Майкла идти с нами – правильное. Только, пожалуйста, пусть это останется между нами. У нас до прихода братьев чуть меньше трех часов, я, пожалуй, посплю, а то голова совсем не соображает. Скажи сестрам, что братья скоро прибудут. Ну, все, беги.

Ангелина умчалась, оставив меня одну в пустой машине. Думать ни о чем не хотелось. Я улеглась поверх одеяла на свободную кровать, закрыла глаза и погрузилась в зыбкую полудрему – когда видишь и слышишь, где находишься, но на самом деле спишь.

И я увидела Мэри. Здесь, у ручья, стоящую босыми ногами на камнях по щиколотку в студеной горной воде.

Боже, прошло семнадцать лет… а я так скучаю по своей Мэри, по моей фантазерке и озорнице. Все эти годы я так хочу обнять тебя, моя детка.

Мэри и Ангелина поразительно похожи. Если их поставить рядом, то они сошли бы за родных сестер. А может, это мое воображение такими их рисует. Наши чувства часто нас обманывают. Мы выдаем желаемое за действительное, играем в них как в игру. Когда я первый раз увидела Ангелину, то, кажется, остолбенела и несколько минут не могла вымолвить ни слова. Я ее увидела издали, ее встречала Ксения. И сразу узнала – по походке, по движениям… А потом увидела лицо, и у меня чуть сердце не остановилось. Откуда такое сходство? Ведь Хава выросла в хасидской общине, дочь еврейского народа. Может, все же кровь? Мой покойный муж – еврей. Слабое объяснение… Но, сколько я видела евреек, такого сходства с дочерью никогда не замечала. У Мэри и Ангелины даже ресницы одинаковые – густые, длинные, словно завитые кверху. Это редкая особенность, подобное пытаются наращивать искусственно, но натуральное выглядит совсем не так. Кто увидит девушку с такими ресницами, тот запомнит в первую очередь их. Попроси его описать внешность такой девушки, он скажет про ресницы и остановится. А остальное? Рот, губы, щеки, глаза наконец? Глаза спрятаны под ресницами, скажет, а всего остального не помню. Может, на самом деле все сходство – только в этом? Но Ангелина и Мэри одинакового роста, телосложения. У них схожая мимика, тембр голоса. А главное, они похожи внутренним мировосприятием, мышлением и каким-то инфантилизмом, если можно так сказать. А может, это просто детская душа во взрослом теле. Первое время я пряталась от нее, мне стоило больших усилий начать с ней общаться. А Ангелина тогда приняла это на свой счет, думая, что я холодна к ней…

Мысли оборвались, и я наконец провалилась в глубокий сон без сновидений, пока меня не разбудил звонкий голосок Ангелины:

– Матушка, едут, братия едут! Я тут дрон свой запустила, хотела Даниилу показать, как им управлять… Они уже минут через двадцать точно доберутся до нас, колонна с трассы свернула! – восторженно, быстро и возбужденно говорила Ангелина.

Я спросонок не сразу поняла, что происходит, первым делом ухватившись за слово «дрон». Сигнал опасности был распознан подсознанием мгновенно.

– Ангелина, немедленно убери дрон и больше не запускай его. Ты же прекрасно знаешь правила, если его заметят…

– Простите меня, матушка, больше не стану, – перебила меня она, поспешив признать вину и оправдаться одновременно. – Просто я подумала, что мы на горе и его не будут сканировать…

Ангелина прекрасно умела делать милое виноватое лицо, как у нашкодившего котика, который подлизывается к хозяину, чтобы избежать нагоняя.

– Я надеюсь, больше не вернемся к этому вопросу? – намного мягче сказала я, уже испытывая чувство вины за свой мимолетный гнев и раздражение.

Как-то Сарра едко подметила: «Ну да, Ангелина такая милашка, что на нее совершенно невозможно сердиться». Я тогда это запомнила и отметила у себя в памяти, насколько Сарра оказалась точна, и в то же время насколько ее саму злила моя снисходительность к «милашке Ангелине».

– Дай мне пару минут умыться, и пойдем встречать братию.

Я испытывала противнейшее состояние человека, заснувшего среди бела дня и вырванного из сна. Даже ноги отказываются идти, хочется безвольным мешком свалиться обратно на кровать и вновь забыться. Но больше всего меня смущало то, что я действительно позволяю Ангелине больше, чем другим. И мне хочется позволять, хочется выделять свою воспитанницу, но ведь это табу, запрет. Правила поведения в монастыре одинаковы для всех, включая меня саму.

Глава девятая

Братскую колонну уже заметили на горе. Она то показывалась из-за поворотов, то вновь скрывалась за холмами, стремительно приближая долгожданную встречу. После всего пережитого эта встреча казалась торжеством единения в любви, когда Христос является посреди всех собравшихся.

Отпустив первую радость встречи, стали готовиться к вечерней службе. Большой храмовый автобус братии сделался местом всеобщего сплочения. Там же стоял ковчег с мощами преподобного старца Ефрема Аризонского[21], который братья не могли не взять с собой.

Перед храмовым автобусом растянули шатры, чтобы все собравшиеся могли поместиться. Приготовления закончились, началась служба.

Когда же евангельские чтения дошли до повествования о тьме, накрывшей великий город Иерусалим, о церковной завесе, разодравшейся надвое сверху донизу, крыша храма-автобуса загудела. Откуда-то с северо-запада пришла буря с ливнем. Палатки надулись и захлопали, как паруса, словно уносясь на две тысячи лет в прошлое. Небеса возмущенно шумели и гудели так, что священники, читая службу, пытались перекричать стихию. Свечи дрожали от врывающегося под шатры напористого воздуха и тухли, испуская тоненькие струйки дыма. Снаружи властвовала тьма. В этот момент я подумала о том, что когда-то Евангельский первоисточник вдохновил Булгакова увидеть этот эпический момент пронзительно и очень точно.

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугавшая все живое в Ершалаиме и его окрестностях. Странную тучу принесло со стороны моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана»[22].

Во время чтений о снятии Господа с Креста пришла тишина, особая, словно внезапно выключили звук. Небо оглохло и успокоилось. Свежо запахло пронесшимся весенним ливнем, мокрые и теплые горы вновь стали нежны и тихи, замерло все, даже птиц не было слышно. Гробовая тишина, которая наступила в миг положения Господа во гроб. Плач и рыдания, вынос и погребение будут уже в пятницу. Мир поставили на паузу.

Переживая страстные Евангелия мы ощутили единение, общее дыхание, как молятся в тяжких скорбях, но при этом славя Бога за эти самые скорби.

Вечером братья устроили общий костер и ужин для всех. Подкрепиться было необходимо. Варили постный плов с овощами и ароматными травами, обильно приправленный оливковым маслом монастырского производства. На завтра, в Страстную пятницу по традиции трапеза вовсе не планировалась, разве что снеки для самых немощных.

Пятницу и субботу провели в молитвенной тишине. Приближалась Пасха. В ту пасхальную ночь неслось в небеса торжественное пение о Воскресшем Христе. В темноте мерцали красные фонарики, в крошечной точке на горе с говорящим названием Глобус лица озарялись счастьем. На этой горе, среди пустынь Дикого Запада первый раз от сотворения этого мира служилась Божественная литургия.

Отец Гавриил, вдохновленный службой, сказал после:

– Мир по сей день стоит ради Литургии, и виноградные лозы приносят плоды ради этого. И пока служится это Величайшее Торжество во всей Вселенной – Земля не прейдет. Третий всадник на вороном коне разрушает все системы «глобальной сытости». Когда люди пытаются строить идеальную экономическую систему, всадник разрушает их планы, но при этом не трогает вино и елей, чтобы люди могли совершать Литургию[23].

Диспетчерским службам сообщили, что оба каравана переселенцев будут находиться на горе Глоуб, в связи с вынужденной остановкой до вечера воскресенья, потом стоянку продлили до утра понедельника. Как ни странно, службы контроля дали добро. Монахи расценили это как очередное чудесное вмешательство Бога и знак, что Господь ведет их за руки из земли проклятия и смерти.

Все три дня наполнились невероятной духовной радостью и подъемом. В субботу вечером между службами сестры успели напечь пасхальных хлебов, накрасить яиц и даже приготовить творожную пасху из взятых с собой запасов замороженного козьего молока. Братия же одарили их несколькими ящиками оливкового масла из своих запасов.

Маршрут монастыря св. Антония, согласно предписанию о выселении, шел на северо-восток, в горы Адирондак[24]. Мало кто из братии знал об этих местах, разве что где-то в центре этих гор рождалась великая река Гудзон.

На первый взгляд предписание идти в Адирондак казалось нелогичным. Вероятно, правительство стремилось максимально разделять сопротивленцев, не допуская объединения их в большие группы. Самые северные горы штата Нью-Йорк оказались самой южной точкой для ссыльных. Все остальные границы отселения начинались намного севернее: от Канады и до Северного Ледовитого океана. Предположить, почему южный регион был отдан под отселение, было невозможно. Единственный монастырь, который власти не стали выселять совсем – Свято-Троицкий Джорданвилльский монастырь[25], стоящий немного южнее гор Адирондак.

Властные структуры МОСГа наугад крутили колесо своей машины. Кто-то из принимающих решения случайно или волею судьбы определил для резерваций некогда курортные места.

В эти пасхальные дни стало известно об одномоментном выселении всех официальных сопротивленцев. Становилось очевидным, что это только начало гонений. Монастыри, приходские церкви и простые миряне разных конфессий, не признавших свод гуманистических ценностей, поражались в правах. Всеобщая декларация прав и свобод личности оказалась присягой на верность государственной монополии. Многих эта пагуба застигла врасплох. Люди спешно меняли свою недвижимость на дома на колесах, кто-то рисковал ехать на обычном транспорте, но там, где они должны были поселиться, всем предстояло искать или строить жилье. Автодома, которые еще пару десятков лет назад пользовались огромной популярностью у американцев, теперь пылились и ржавели на задних дворах, превращаясь в сараи для хранения всякого инвентаря и домашнего хлама. Они сильно упали в цене, продать их было почти невозможно.

Два года назад два аризонских монастыря купили почти новые трейлеры по самым низким ценам у компаний, которые распродавали товарные остатки. Покупка казалась странной и неразумной. Но недавно, после выхода предписаний об отселении в резервации, спрос на RV и трейлеры в разы взлетел. Компаний, продающих RV, почти не осталось, купить фургоны можно было только у частных лиц. Частники, уставшие от бесполезного металлолома на своих задних дворах, почуяв внезапную наживу, резко взвинтили цены. Ажиотаж дошел до того, что соседи меняли друг у друга жилые дома на старый хлам на колесах. Выбирать не приходилось: надо было хоть на чем-то уезжать. В резервациях никто не собирался открывать для переселенцев ни магазинов, ни супермаркетов. Пришлось бы пользоваться старыми ресурсами, которых не хватило бы надолго. Мирянам давали на сборы трое суток, а не одни, как организациям. Собраться и найти транспорт за три дня было немного легче.