Исход

– Ну, прощай, abadesa. Давай обнимемся. В последний раз в этой жизни видимся. Увидим там дальше, какой путь нам Господь уготовил. Я сам долго не протяну: эскулапы сказали, что у меня рак… Да, чуть не забыл, старый дурак! – Сэм хлопнул себя по лбу. – Ты Бима забираешь?

Два года назад Сэм внезапно прикатил в монастырь на своем древнем пикапе. Торжественно вызвал меня.

– Смотри, что у меня есть, – заговорщически, по-детски подмигнул он, когда я вышла к нему. И приподнял шевелящееся рваное одеяло. – Э! Как тебе?

Из-под драной накидки на меня смотрели два черных любопытных глаза. Розоватый нос что-то с интересом вынюхивал, крутой лоб в мелких кудряшках желтовато-бежевой шерсти смешно морщился.

Я всплеснула руками. Восторг, трепет, удивление, буря эмоций хлынули в мою душу.

– Бим! – воскликнула я, и в ту же минуту крепкий упитанный щенок оказался на моих руках. – Бим, – шептала я, гладя малыша по выпуклой голове, ощущая его приятную тяжесть.

– Как я тебе? Угадал с выбором? Забирай, он твой! Питомник забраковал его: на передних лапах по шесть пальцев, мутант. Хотели отправить на усыпление, я спас его. – Сэм, казалось, вел монолог сам с собой, потому что я, не слушая его, с детским восторгом прижимала к себе щенка. Казалось, что унеслась мыслями в свою далекую счастливую жизнь…

«Наши апартаменты в Сан-Франциско, мой день рождения. Отмечали сорок два года. Пришла Мэри с женихом и большой голубой коробкой, обвязанной атласными лентами. Внутри коробки – что-то тяжелое, живое. Возимся с лентами, смеемся. Там щенок цвета песка! Сопит. Кряхтит. Носим его на руках. Отпускаем на пол. Он тут же делает лужу. Вытираем, смеемся, идем на террасу пить ледяное шампанское. Я обнимаю за плечи Мэри, она – меня. Приходит Миша, открывает еще одну бутылку шампанского. Мы уже немного пьяны. Смотрим на океан, на закат. Кристально чистое, словно звенящий хрусталь, беззаботное счастье».

Из водоворота прошлого меня вытянул скрипучий голос Гонсалеса. Я вздрогнула, искрящаяся ваза воспоминаний разлетелась вдребезги. Вернулась темно-серая, как печатная газета, реальность.

– Так я не понял, ты Бима забираешь или с остальными собаками оставляешь?

– Я не уверена, Сэм. Я боюсь, что это путешествие не для собаки, он не доедет. Ты лучше сможешь позаботиться о нем, он тебя хорошо знает, ты же ему как второй хозяин.

– Как скажешь. Он будет в безопасности у нас, обещаю.

Мы вышли на улицу. Сэм помог загрузить сумки в джип.

– Благослови тебя Бог, Самуэль, и лечись, пожалуйста, рак теперь хорошо лечится, – я быстро запрыгнула в машину и завела двигатель.

Самуэль молча смотрел вслед удаляющейся машине. Он всю жизнь был добрым католиком, исправно ходил в свою церковь, но и монастырю помогал по-соседски. А несколько лет назад, когда все в мире стало разрушаться, начался весь этот разброд и шатания, Сэм принялся сначала робко захаживать на службы в монастырь, словно Никодим, приходил в храм тайно, стоял на службе незаметно и так же незаметно уходил. Но всякий раз, приходя в монастырь, он ощущал словно небо на земле, не в силах объяснить тайну происходящего с ним, все сильнее и сильнее склоняясь к Восточной Церкви. Нигде и никогда он не слышал такого зова небес и ангельского пения, как в этих уединенных, сокрытых от внешнего мира стенах. Сердце его больше не лежало к сухой формальной схоластике католичества. Он говорил об этом так: если тебя однажды напоили живой водой, ты не пойдешь больше пить мертвую. Я так чувствую, добавлял он, чтобы избежать споров о разногласиях католиков и православных, в которых был не силен. И супругу свою он похоронил на монастырском кладбище, прося сестер вечно молиться об упокоении души его Ребекки. Сыновья догадывались о переходе отца в восточную веру, но молчали. А он не навязывался с объяснениями.

Он всегда помогал монастырю, особенно по хозяйству. Привозил с ярмарок элитных цыплят кур-несушек и цесарок, давал нужные советы по виноградникам, помогал устанавливать капельное орошение в апельсиновых и гранатовых садах. Хозяйственные дела были коньком их семьи, которая не первое столетие обрабатывала эти тяжелые и строптивые пустынные земли.

Через десять минут я вернулась в монастырь, где полным ходом кипела работа.

Глава шестая

Уже стояли в ряд четыре трейлера. Активнее всех работал Майкл. Он носился от одной машины к другой, давал распоряжения, грузил тяжести. Даже маленький Даниил не отставал и грузил легкие коробки то со свечами, то с салфетками. Сестры были похожи на взволнованных кудахтающих тетерок, но работали слаженно. Отца Роберта, как всегда, нигде не было видно. Скорее всего, он отсиживался у себя в хижине. Никто до конца не понимал его причуд и не знал, юродивый он или все же сумасшедший. Впрочем, в помощники священника никто не ждал – только мешать будет всем своими советами.

– Матушка, докладываю, – бодро отрапортовал Майкл, как будто все они собирались не в изгнание, а в занимательное скаутское путешествие, – мы тут уже почти половину работы выполнили. Две сестры уехали на моем траке в супермаркет докупить недостающих продуктов.

– Рецепты не забыли на антибиотики?

– Рецепты? Не знаю, надо у Сарры спросить, она их отправляла.

– Спрошу.

Услышав обрывок разговора, подбежала и сестра Сарра.

– Да, возьмут бинты, перевязочные материалы и антисептики, и рецепты на антибиотики у них с собой, не волнуйтесь, мать игуменья. Аптечки я тоже уже все собрала, распределила, – загибая узловатые пальцы, быстро перечисляла монахиня.

Старая сестра Сарра в прошлом была доктором, поэтому в монастыре, помимо других, исполняла и медицинские послушания.

– Дружные у вас сестры, я горжусь ими, – весело вставил Майкл, убегая дальше. Похоже, что ему одному было весело и собирался он точно на праздник.

Через час приехали сыновья Гонсалеса, доставили еще один трак с прицепом для перевозки кур. Отобрали лучших несушек и трех петухов. Куры от ужаса бились в истерике и истошно орали, пока Гонсалесы не подмешали им в воду какое-то специальное успокоительное снадобье. Куры обмякли и с недовольным ворчанием расселись, нахохлившись, на своих подстилках.

– Мы так всегда делаем, когда цыплят на маркет вывозим, – пояснил старший из братьев.

Собаки же тем временем бесновались все сильнее. Некоторые долаялись до хрипоты, скалили зубы и пускали слюну, другие продолжали заходиться громким лаем и биться о решетки вольера. Один Бим не лаял. Он тихо лежал на полу вольера, положив морду между своими шестипалыми передними лапами, и с грустью смотрел на все происходящее, приподнимая то одну бровь, то другую.

– Сестры, проверьте все еще раз! Все теплые вещи забираем, одеяла самые теплые берем, обувь самую удобную, лучше для хайкинга. Нет ботинок? Одеял не хватает? Поищите еще в рухольной.

«Надо бы зайти в келию, собрать свои вещи, выпить таблетку от головы, хоть немного выдохнуть, – думала я, морщась от ощущения сидевшего внутри черепа краба с клешнями и переводя взгляд с одного дела на другое, не зная, за что хвататься. – Надо еще проверить, как идут дела в храме у Ангелины с сестрами, и появился ли там отец Роберт, все ли святыни собраны и упакованы…»

– Матушка, упаковка закончилась, иконы не во что оборачивать, – доложила по рации сестра София. – Прием, матушка!

– Слышу, слышу, простыни берите, скатерти, покрывала, заворачивайте и выносите в автобус!

Рация зашипела и отключилась.

Я вошла в прохладную келию (кондиционер работал на полную), перевела дыхание, осмотрелась по сторонам. Мамин крест, иконы, лампада. Тишина. Все как всегда. Даже не верилось в то, что происходящее сейчас в монастыре – не сон. Вот она, реальность: тихо, прохладно… Сейчас я опущусь в кресло, закрою глаза – и бредовое видение уйдет. Я встала на колени перед иконами, постояла так молча. Потом достала таблетку, налила воды, выпила сразу целый стакан, налила еще.

Опять ожила рация в кармане.

– Матушка, надо решить, какие иконы с собой взять, какие оставляем и переносим в деревянную церковь, – как птичка, чирикала Ангелина.

Когда я слышала тонкий васильковый голосок Ангелины, мне всегда казалось, что это голос Мэри. Иногда это утешало, иногда тяготило.

«У монаха нет прошлого», – повторяла я мысленно, но прошлое так и не отпускало все эти годы. Я вспомнила никелированную кнопку звонка: «Не сработала кнопка, прошлое, как призрачная тень, зашло в монастырь вместе со мной».

– Матушка, прием, как слышно?

– Да слышу, слышу, сейчас подойду и все разберем.

Провизией занялась Тамара – монахиня средних лет, крепкая, энергичная, полная, низенькая, похожая на реактивный колобок. С присущим ей строгим абсолютизмом она была беспощадной и к себе, и к другим. Выражением лица Тамара походила на важную индюшку, знающую обо всех делах на птичьем дворе. Ее осведомленности мог позавидовать любой начальник. Она это понимала и особенно ценила себя за это. Я и не помышляла ее контролировать, абсолютно уверенная, что Тамара все сделает четко и с педантичной точностью.

С Тамариными организаторскими способностями и навыками ей бы игуменьей быть. Монастырь бы сиял порядком! Я не умею так блестяще организовывать ни себя, ни других. Тамара же многозаботливостью и проворностью напоминала мне Евангельскую Марфу: за словом в карман не полезет и, если надо, сделает замечание самому Спасителю: «Господи, или Тебе дела нет, скажи сестре, и пусть поможет мне»[13].

Провизия под руководством Тамары была собрана и упакована безукоризненно. Она властно командовала братьями Гонсалесами, оставшимися помочь таскать тяжести, видя, что сестры падают с ног, а Майкл один не справляется. Ее высокий голос с переходами на фальцет резал уши, а прямоугольные стекла очков бликовали так, что казалось, будто Тамара мечет искры из глаз.

Поздно вечером готовились к последней службе, вечерней и литургии Василия Великого, как положено по уставу в этот день. Стены в храме непривычно зияли бледной пустотой на месте снятых икон, а их безмолвие становилось слишком осязаемым.

Печально ударили в колокол. Робкий свет лампад и свечей бликовал теплыми отсветами на сосредоточенных лицах сестер. Прятали слезы, прятали лица. Момент тайной вечери, совершенной Христом в Сионской горнице, – это личное переживание. Общение, которое происходит только с Господом наедине. Его прощание с учениками и восхождение на Голгофу. Это была та самая ночь, когда Христос был предан, взял хлеб в руки, благословил и преломил его, дав апостолам… Первая литургия, совершенная Господом на Земле… а потом надо было уходить.

Пели тихо и торжественно. Собаки, обессилевшие за день, умолкли, пустыня немела под выгнутым куполом черного неба. Луна взошла, осветив пустынные холмы равнодушным ледяным блеском. Холодно. Сизые тени поползли по монастырскому кладбищу и каменным стенам построек. Из окон храма выливался на улицу нежно-трепетный свет горящих свечей. Он сливался с лунным свечением, растекаясь по земле золотистыми ручейками. Все замерло в ужасающей таинственности момента.

Отец Роберт возглашал:

– «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вас ломимое во оставление грехов… пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вас и за многих изливаемая во оставление грехов».

Из храма выходили, опустив головы, хотелось молчания. Тихо рассаживались по приготовленным автобусам.

Глава седьмая

Распахнутые монастырские ворота медленно выпустили караван машин в глубокую ночную пустыню. Мы уезжали – как еврейский народ вышел ночью, чтобы никогда не вернуться назад. Зашла луна, забрав с собой остатки скупого света. Теперь лишь свет фар выхватывал из темноты раскинувшиеся драконьи лапы кактусов. Потревоженные зайцы спешили скрыться в кустах.

Колонну возглавил Майкл с сыном Даниилом на своем траке. Затем цепочкой шли три автодома, на пять человек каждый; один автобус, отведенный под храм, куда поместили все для богослужения и даже успели наспех сделать подобие алтаря, где можно было служить литургию. Далее ехали грузовичок с хозяйственным скарбом, дополнительным баком для дозаправки топливом и прицепом для кур, и мой старый джип. Все машины были под завязку набиты вещами и всем необходимым. Отец Роберт пожелал ехать в храмовом автобусе, а сестры, кто не был за рулем, разместились в автодомах.

– Сестры, поспите, пока едем, на рассвете найдем место для отдыха, поменяем водителей, – произнесла я по рации.

Наступившую тишину вновь нарушил взволнованный голос замыкающей Ангелины, которая ехала в джипе.

– Сестры, сестры, прием, там Бим бежит за машинами, там Бим! Надо остановиться!

Я посмотрела в зеркало, но увидела только размытые огни фар, идущих сзади машин.

– Тормозите.

Остановились. Ангелина выпрыгнула из джипа. Навстречу, чуть не сбив ее с ног, радостно виляя задом и скуля, бросился Бим.

– Ну, вот, видите, он не захотел оставаться, не захотел, он с нами! Бим, скорее впрыгивай в машину! – восклицала Ангелина.

Не успели усесться по машинам, как на горизонте со стороны монастыря показалось оранжево-красное зловещее зарево. Оно набирало силу, словно пытаясь растопить густой гудрон ночного неба.

– Что это? – прошептала Ангелина. Сестры высыпали из машин, пронесся шепот, как шелест листьев.

Я обняла напрягшегося всем телом Бима, который успел выпрыгнуть из джипа, потом резко встала и голосом, вдруг ставшим стальным, скомандовала:

– По машинам! Нам надо ехать. Хватит зевать по сторонам. Это всего лишь деревянные стены старой церкви. Едем.

Только мы с Гонсалесом знали, что часовня сегодня-завтра должна сгореть. Старый хитрый лис сделал свое дело, как и обещал. Он не только поджег деревянную церковку, с которой когда-то начал строиться монастырь[14], но и выпустил Бима.

Ехали проселочной дорогой в полной тишине, старались не оглядываться. За спиной разыгрывался ужас, от которого все сжималось внутри. Жена Лота обернулась назад, она хотела посмотреть на пылающий город, где прошла ее жизнь. Не все, что находится на сердце, нужно облекать в слова, не на все надо смотреть, прощаясь. В любимый монастырь нам больше не суждено вернуться. Надеялась ли жена Лота на возвращение? Может, и надеялась, может, не верила, что ее город горит, – и обернулась. Воннегут писал, что испытывает симпатию к жене Лота. Почему? Потому что она не смогла не обернуться, не смогла пройти мимо и не посмотреть на страдания людей. И это было очень по-человечески. Но оборачиваться нет смысла: это ни к чему не приводит, кроме лишних страданий.

Выехали на асфальт. Караван двинулся в сторону Саффорда[15]. Саффорд – тихий, бедный городок американского Запада из тех бесцветных поселений, где ничего никогда не происходит и непонятно, что в нем делать, кроме возделывания урожая на полях. Улицы не освещены, в домах еще горят редкие огоньки, готовые вот-вот погаснуть с восходом солнца. Совсем скоро город начнет просыпаться и жить своей незатейливой трудовой жизнью. Сразу за городом потянулись бесчисленные свежевспаханные поля и оросительные каналы.

Сестер от усталости клонило в сон. Все, кто не был за рулем, задремали. Стресс, суматоха прошедшего дня и напряжение бессонной ночи наконец дали о себе знать.

Через два часа дороги общую дремоту мне пришлось прервать:

– Сестры, у нас скоро остановка. Гора Глоуб (Globe)[16]. Сейчас с нами связались братия монастыря святого Антония[17]. Они скоро выезжают, благословляют встретиться, это лучшая точка, где мы можем пересечься. Я еще не поняла, куда они едут, но не на Аляску точно. При встрече все узнаем. Еще хорошая новость: стоим на горе до Пасхи и послужим все оставшиеся страстные службы с братьями, Бог даст, и встретим Пасху. Слава Богу. Конец связи.

– Матушка, прием, – послышался высокий голос монахини Тамары, – там есть где встать с нашими машинами? Или, как всегда, импровизируем?

– Да, там было несколько кемпингов для туристов. Нет, не импровизируем, благословил настоятель Гавриил. Как слышно?

– Звучит хорошо, Спаси Господи, – ответила Тамара и отключилась.

На рассвете мы увидели вдали следующую горную гряду – вершины кое-где еще под снегом, а иные уже оттаяли.

Впереди показалась заснеженная вершина Глоуб, издали похожая на двугорбого верблюда, словно подававшая знак единственной и последней встрече двух монастырей. Справа и слева поднимались многочисленные горные отроги. Бедные одинокие домики жались к самым краям дороги. Прямая, как стрела, ветка железной дороги беспощадно рассекала пространство.

Рассвет медленно выбеливал восток. Солнце поднялось из-за восточной горной гряды заповедника Гила Бокс (Gila Box)[18], осветив покинутый монастырь. Теплыми пастельными тонами заиграли терракотовые черепичные крыши главного храма Успения Богородицы и монастырских построек, утопающих в кронах деревьев, густо разросшихся за последние пятьдесят лет. Лучи нового дня осветили все еще заснеженную вершину горы Грейам (Graham). Тонкий дымок после пожара все еще поднимался в небо на месте сгоревшей часовни святого Иоанна или, как называли ее на старый манер, st. John. Монастырь был пуст. Птицы пели так же, как и всегда, не заметив ни перемен, ни пожара, для них существовал только новый день, и вряд ли они помнили вчерашний. У них в этом мире не было никаких забот. Оставшаяся живность только проснулась и ждала своего положенного завтрака и выгула. Разве что петухи в курятниках, недосчитавшиеся своих курочек, горланили больше прежнего. Собаки в загонах сидели тихо. Они никогда не узнают, что достались в наследство братьям Гонсалесам.

Внизу на холмах расстилались пестрые ковры цветов и разнотравья. В этом году пустыня постаралась собрать полную палитру красок и заполнить все пространство широкими мазками, даже там, где никогда ничего не цвело. Весна здесь длится с конца февраля по апрель и совпадает по времени с православным Великим постом. Температуры мягкие, дождей мало, часто ветрено.

Это главный сезон цветения для большинства самых разнообразных растений. В теплые сырые годы в феврале зацветают зимние однолетники – маки, люпины, пурпурная кастиллея. Красочные покрывала, вытканные небесными мастерами, появляются примерно раз в десятилетие. Загадочную вспышку массового цветения нельзя предсказать даже за неделю до ее начала. Пустыня умеет удивлять.

К марту-апрелю, когда шторма утихают, в южную часть Соноры на несколько месяцев приходит горячая засуха. Дождей нет; май очень теплый и часто ветреный, а июнь – жаркий и спокойный. Легкие облака не дают осадков, а земля раскаляется как печь. Из растений остаются цветущими и плодоносящими только сагуаро, предгорная паловерде и железное дерево. Встает великая сушь, когда тяжко не только человеку, но и каждой былинке.

К июлю тропические ветра приносят частые и обильные ливни. Осенью – опять засуха, а зимой – с декабря по февраль – солнечные, мягкие дни перемежаются ветрами, приносящими легкие дожди, которые местные называют «equipatas» (лошадиные копыта), по звуку капель. Они приходят с севера, с южных границ тихоокеанских берегов. Снег идет очень редко, может быть, всего несколько ночей в год.

Равнины Соноры – ряд очень широких долин между горными хребтами. Здесь более густая растительность, чем на Аризонском нагорье. Высохшие долины чередуются с горами, похожими на хаотичные нагромождения камней, как будто гигантский экскаватор без разбора насыпал валуны в большие кучи.

«Пустыня торжественно провожает нас с насиженного места», – думала я, пытаясь не заснуть за рулем и нащупывая рукой рацию.

– Майкл, прием, скоро поворот на Глоуб. Налево, не пропустите. У вас нормально навигация работает?

– Нормально, я уже точку поставил на кэмпинг Кельнер.

Свернули с трассы, переехали ручей. Дорога начала резко сужаться и петлять змейкой среди предгорных поселений, поднимаясь все выше. Дома закончились, дорога упорно вела вверх. Внезапно закончился асфальт, предложив дальше трястись по проселку.

– Кто-нибудь желает испить милкшейк? – ворвался в эфир с очередной шуткой Майкл. Ему ответили в том же духе:

– Сейчас пост, выпьем на обратной дороге.

– Майкл, давайте мы остановимся здесь, у ручья. Поезжайте вперед, разведайте для нас место – вдруг там нет ничего и надо будет другое искать, а разворачивать все машины неудобно, – вмешалась я.

– Как скажете, матушка, – бодро просипел в рацию Майкл и скрылся за поворотом.

Сестры вышли размяться, присели у ручья, подставляя уставшие лица утреннему солнцу. Со стороны их можно было принять за туристов, высматривающих площадку для пикника.

Майкла не было минут сорок. Все уже начали волноваться, когда он наконец появился.

– Миша, все в порядке? – с тревогой спросила я. Мишей я называла только своего покойного мужа и сейчас сама не поняла, как у меня это вырвалось. Между Майклом и мужем не было ничего общего…

– А-а, заплутали маленько! Оказалось, не туда свернули. Чуть не уехали на пик, потом развернулись, нашли тот самый кэмпграунд – там речка, площадка большая, удобная, место для всех есть. Мне Даниил подсказал, куда свернуть надо, острый глаз, как у орла. Чего стоим? Поехали за мной, по машинам!

Было очевидно, что Майклу хотелось проявить свои лидерские качества. В этом походе он старался быть не просто полезным, но и единственным, сильным, незаменимым.

Сестры, немного потоптавшись, вновь расселись по машинам. Взревели двигатели, караван натужно тронулся вверх по грунтовой горной дороге, оставляя за собой завесу пыли. Минут через двадцать прибыли на место, расположились лагерем. Спать никто не пожелал: солнце давно стояло высоко. Каждому хотелось не только занять себя делом, но и понять и принять новые обстоятельства.

Кто-то ушел к ручью помолиться и набрать воды, кто-то бродил по окрестному лесу, собирая хворост. Бим резвился с Даниилом, к ним присоединилась и Ангелина. В свои почти тридцать три года она все еще походила на подростка. Ее детская простота и умение находить радость в самых простых вещах завораживала и удивляла одновременно.

Единственным, кто заснул крепчайшим сном младенца, был неподражаемый отец Роберт. Он устроился на полу в храмовом автобусе, подложив под голову собственный ботинок, и уютно сопел. В таком виде я его и обнаружила. Взяла подушку, лежавшую рядом на водительском сиденье, и хотела тихо, не разбудив священника, подложить ему под голову. Отец Роберт мгновенно проснулся, схватив меня за руку. От неожиданности я вскрикнула:

– Отец Роберт, дорогой, как вы меня напугали! Зачем же вы ботинок под голову положили? Я хотела вам вот подушку…

– Ха-ха-ха, – рассмеялся, не вставая с пола, священник. – Моя геронтисса, вы так любезны. Я вас обожаю за вашу любовь к людям. Да вознаградит вас Господь!

– Полно вам, – я поднялась с колен. – Хотите – берите подушку, хотите – нет, как вам удобно. Почему бы не взять два ботинка?

– А я и возьму: пара ботинок гораздо удобнее вашей подушки.

– Как знаете.

Отец Роберт в будущность свою католическим священником однажды попал в весьма неприглядную историю, которая изменила всю его жизнь. Произошло это как раз в начале развернувшейся кампании по толерантности. Пять лет назад МОСГ, вступив в полную силу, стал издавать указы мирового уровня.

В первые годы новорожденная организация декларировала общие идеи мира во всем мире, единства и равенства народов, интернационал, попытки отмены национальностей как таковых. Но постепенно ее политика стала приобретать конкретные жесткие формы. Люди потеряли возможность выбирать себе власть, это считалось первым достижением на пути к миру.

С принятием Мировой Конституции приняли и тот самый закон о толерантности, ставший главным яблоком раздора, который лоббисты протащили, как только МОСГ обрел вес и мировое влияние.

Поначалу мало кто понимал, что конкретно позволяет или ограничивает этот закон из-за туманных и обтекаемых формулировок. За вероисповедание не преследовали, как это было в былые нецивилизованные времена гонений и притеснений, но несогласие с общемировыми человеческими ценностями и гуманистическими достижениями стало считаться преступлением. Некоторое время было непонятно, что же это за гуманистические ценности, но вскоре вышли довольно жесткие пояснения и поправки к Конституции. Из них следовало, что мирное, свободное и безопасное общество будет построено только при условии, что в этом обществе нет места Богу с его заповедями и понятием о грехе, покаянии, добре и зле. Теперь вопросы морали и нравственности – прерогатива исключительно власти. Только власть решает, где заканчивается религиозная свобода и начинается закон. Несогласные с этим должны находиться вне общества, как носители опасности для основ новой идеологии. Это и стало причиной появления сопротивленцев и новых гонений на верующих.

Однажды отец Роберт из маленького городка в Северной Калифорнии с немногочисленными прихожанами служил воскресную мессу. После чтения Евангелия он по обычаю вышел с проповедью, планируя сказать очень веское слово на злобу дня. Собравшись с мыслями, выдержав привычную паузу и расправив листок с заранее подготовленной проповедью, он произнес: