Исход

Из первой машины выпрыгнул высокий, крупный командир с закрытым балаклавой лицом.

– Кто здесь главный? – прокричал он грубо, обводя недобрым взором четырех монахинь.

– Я, игуменья Вирджиния, – выступила вперед, стараясь сдерживать волнение. По крайней мере не показывать его ни перед сестрами, ни тем более перед представителями власти.

– У нас для вас предписание! Я, Джейсон Смит, Unit commander with the Constitution Defense Agency, уполномочен ознакомить вас с предписанием правительства Global Free States Association, обязательным к немедленному исполнению.

После третьей мировой войны человечество, пресытившись войнами и конфликтами, признало главной ценностью мир и безопасность. Но последовало за этим вовсе не мирное и свободное существование. Еще большее зло охватило разумы людей.

«Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами [постигает] имеющую во чреве, и не избегнут»[6].

Для восстановления изнуренной войной цивилизации и прекращения всех противоречий и столкновений, при поддержке прогрессивной общественности и крупных корпораций образовалась Global Free States Association (GFSA) или, Международная Организация Свободных Государств (МОСГ), – так гласили многочисленные пропагандистские лозунги, убеждающие планету, что только единством и объединением всех держав возможно прекратить насилие как явление. Искоренить его полностью.

Военные, перекрывшие вход в монастырь, замерли по стойке safehang, командир открыл планшет и стал зачитывать предписание. Порывы горячего, пахнущего терпкими травами пустынного ветра понесли клубы пыли в сторону церковной базилики. Зашелестели, а потом внезапно замерли кроны деревьев, словно прислушиваясь к происходящему. Лишь собаки не желали молчать, заходясь яростным лаем в своих вольерах. Монастырь в дикой Аризонской пустыне, населенный двумя десятками безоружных и беззащитных женщин, вынужден был держать собак. С наступлением темноты койоты, гиены, гигантские ящерицы, пустынные львы и пумы, обитающие в здешних безводных местах, выходят на охоту. Собаки исправно несли ночную службу, охраняя всю территорию по периметру от пустынных голодных хищников и от лихих пришлых людей.

Командир отряда никак не реагировал на нарушителей тишины. Казалось, это терминатор, вышедший из культового фильма конца восьмидесятых. На самом деле он человек, который просто выполняет свою работу, как любят говорить американцы. Вечером дома, как в голливудском клише, его ждет любимая жена и двое милых детей, и он скорее хочет отделаться от этого каждодневного, по горло надоевшего дерьма.

После формального представления полномочий и нескольких многозначительных пауз командир наконец зачитал само предписание, выданное сегодняшним числом монастырю и всем его насельникам. В документе говорилось, что монастырь, пять лет назад получив статус сопротивленческого, так и не предоставил контролирующим органам резолюцию толерантности, по которой мог вернуть себе легальный статус религиозного заведения. Из этой витиеватой терминологии (а новые власти очень любили сложную риторику) следовало, что время, данное на признание законов толерантности, на реабилитацию и снятие поражения в правах, истекало с сегодняшнего дня.

Я и три монахини застыли перед военными. Ветер теребил полы наших одежд. Мы пытались уловить смысл зачитываемых фраз.

– В связи со всем вышесказанным выходит новое предписание. Все проживающие в монастыре, называющие себя насельниками, послушниками или гостями, не могут больше находиться на данной территории. Гости могут быть свободны. Насельники обязываются переселиться в зоны отчуждения. Вам выдается предписание в двадцать четыре часа покинуть монастырь. Церковная собственность и земли подлежат государственной секуляризации. Вы имеете право взять с собой личные вещи, провизию и хозяйственное имущество, а также транспортные средства для перемещения к пункту назначения. Международным бюро перемещений вам будет выдана заверенная маршрутная карта. Маршрутная карта сегодня появится на электронной учетной странице вашего монастыря, – офицер продолжал зачитывать документ.

После войны в мире появилось еще одно цифровое бюро слежения за перемещением граждан. Если раньше можно было путешествовать по планете, не ставя никого в известность, то теперь новая власть нагородила диспетчерских пунктов, куда граждане обязаны были подавать заявку на перемещение свыше ста миль дальностью.

«Безопасность превыше всего», – говорили власти. Все делалось для блага человечества и человека. Идешь в диспетчерский центр, регистрируешь маршрут и едешь, получив разрешение и маршрутную карту, как раньше в авиации.

Далее офицер зачитывал возможные зоны отчуждения, которые начинались на севере Канады, начиная с южной границы Аляски, уточнял, что монастырь выселяют именно на Аляску, и что при пересечении границы отчуждения монастырь получит точные координаты места проживания. Возвращение за границы отчуждения запрещено и невозможно.

– В случае неповиновения, – продолжил командир, – все находящиеся и оставшиеся в монастыре вне зависимости от возраста и гражданского статуса подлежат физической ликвидации. Какие-то вопросы? – сухо обратился он ко мне.

– Да, сэр, – произнесла я чужим, странно глухим голосом. – Правильно ли я поняла, что мы не можем оставаться на своей частной территории? – Сердце билось, но я старалась не выдавать волнения.

– Да, мэм, все верно. Сейчас вы получите предписание и еще раз подробно с ним ознакомитесь.

– А если мы примем решение остаться?

– Еще раз повторяю: все оставшиеся будут подлежать физической ликвидации. Поверьте, мэм, сопротивление бесполезно, вам лучше не идти на такой необдуманный шаг. Сохраните свои жизни. Правительство дает вам последний шанс, стоит им воспользоваться.

– Да, сэр, я поняла. Мы можем собрать вещи, сесть на свой транспорт и следовать по маршрутной карте на Аляску. Раньше границы отселения мы не имеем права оставаться жить. Все верно?

– Все верно, мэм, остановки допускаются только для отдыха по пути следования. Маршрутные удостоверения, которые будут подтверждать ваше легальное перемещение, вы получите в течение этих суток на электронную страницу учета вашего монастыря. Они дают гарантию беспрепятственного прохождения всех блокпостов на пути следования. Хорошего дня, мэм, и счастливого путешествия.

– И вам, – в растерянности, чуть слышно произнесла я.

Командир привычным прыжком вскочил в свою машину, дал знак другим – и кортеж, поднимая клубы пыли, с ревом вылетел за монастырские ворота.

Ветер принес запахи сухих трав, свежих цветов и многоголосье пустынных птах, воспевающих пустынную весну, и унося пыль и вонь выхлопных газов. Уставшие от лая собаки разом умолкли.

Глава четвертая

Шестнадцать лет назад в такую же цветущую пору я приехала сюда попуткой из Тусона. К воротам монастыря на своем ржавом пикапе меня подвез мой будущий друг Гонсалес. Я не думала оставаться в монастыре надолго, я вообще ни о чем не думала. Планов на жизнь не было. Когда жизни нет, то нечего планировать. Тогда ко мне только-только, робкими шагами начинали возвращаться цвета, запахи, звуки природы. За прошедшие после катастрофы месяцы я почти отвыкла от них. Всякий раз удивлялась, когда что-то начинала ощущать заново. Это было похоже на отходящую анестезию после удаления зуба – сначала не чувствуешь ничего, а потом постепенно начинает отпускать.

Я пришла в монастырь на Пасху 5 апреля 2048 года, спустя восемь месяцев после гибели семьи.

Буйство красок цветущей пустыни растапливало лед, сковавший мою душу. Тот год, как и нынешний, был годом особого цветения. Такое в пустыне встречается раз в несколько лет. Та самая редкая вспышка, когда словно по сговору зацветает все, что может цвести, играя всеми оттенками симфонию торжества жизни, ее возрождения, когда всякое дыхание и всякое биение жизни громогласно славит своего Творца.

«Я стою возле закрытых ворот монастыря, пытаюсь впитать тепло уходящего дня, а на самом деле тяну время, не решаясь нажать на никелированную кнопку домофона. Ворота, закрывшись за моей спиной, окончательно разделят меня с моим прошлым, они отрежут его от меня, как ножницы. Но какая разница, если я все равно умерла? Мертвых не режут. Или я сегодня шагаю в новую жизнь? Кнопка звонка смотрит на меня своим зеркальным глазом и, должно быть, не может понять, почему я медлю. Я смотрю на солнце, которое стремительно уходит за синеющую гору, проваливается туда, как в колыбель, протягивая ко мне последние розовые лучи. Я нажимаю кнопку домофона. Играет мелодия. Я надеюсь, что мне не ответят, меня не примут. Я развернусь и пойду назад по темнеющей дороге, до ближайшего мотеля… Мне открывают. Я делаю шаг, еще шаг – не оглядываюсь назад. Я слышу, как сзади тихо закрываются ворота, а впереди шумят эвкалиптовые деревья, потревоженные порывом теплого ветра.»

– Тамара и Ангелина, – обратилась я к сестрам, – собирайте всех в храме на молебен, а я пойду будить отца Роберта.

В прошлом году отца Роберта прислали служить в женский монастырь. Он был стар и слаб, но со службами все еще справлялся. Щуплый, маленького роста старик с седой, аккуратно подстриженной докторско-профессорской бородкой.

– Отец Роберт, молитвами святых отец наших… – громко постучала в дверь маленького домика, спрятанного под раскидистыми эвкалиптами.

В ту же секунду дверь распахнулась, и на пороге возник священник – в дорожных ботинках, но с епитрахилью. Ожидала увидеть его заспанным после отдыха, думала, что придется долго стучать, а отец Роберт может и не открыть. Последнее время он часто запирался в своей хижине и почти не выходил из нее – якобы по старческой немощи. Даже на трапезу редко оставался, уходя после службы к себе и не появляясь до самого вечернего богослужения. Сестры приносили священнику еду прямо в келию, он не открывал, пищу ставили на порог и уходили. Убедившись, что за дверью никого нет, отец Роберт приоткрывал дверь, высовывал в узкую щель руку и быстро забирал кушанье. К его затворничеству относились с пониманием, связывая его с возрастными чудачествами.

– Я здесь! – торжественно произнес отец Роберт, поднимая руку для благословения. – Я ждал этого момента, – еще торжественнее, словно выступал на сцене театра, добавил он. – Идемте. Восхождение на Голгофу началось! Трудный и тернистый путь, но нам предстоит его пройти. Надеюсь, цирк уехал? – Священник хитро подмигнул правым глазом, сменив пафосный тон на заговорщический. – Жаль, вы не спустили на этих мерзавцев своих верных псов. Вот они задали бы сукиным сынам хорошую трепку. Надрать бы им задницу!

– Вы все юродствуете, отец. – В носу у меня защекотало, как бывает, когда хочется заплакать. Хотелось сползти по стенке от бессилия. А лицо священника сияло восторженной улыбкой беззаботного ребенка.

– Я ждал этого момента, я жаждал его. Не плачь, дочь моя, – театрально закидывая руки, с отчерченной дикцией сказал отец Роберт.

Мы поспешили в храм, где в тихом недоумении уже собрались все сестры, послушницы и паломники…

– Дорогие мои, я не буду долго говорить. Мы получили предписание от властей и должны покинуть монастырь в течение суток…

Послышались всхлипы и вздохи. Я подождала, пока все умолкнут, перевела дыхание, пытаясь собраться с силами.

Кажется, по моим щекам потекли слезы. Я не плакала много лет, с того самого времени катастрофы, когда первый раз расплакалась в соборе, стоя у мощей святого Иоанна Шанхайского. Справившись с дыханием, я вновь заговорила:

– Нас выселяют на Аляску. Это уже точно. Всех сопротивленцев власти выселяют в северные земли. Вы вправе уйти из монастыря сами, вы не обязаны разделять наш путь. Кто не готов идти с нами, тот свободен с этой минуты… – Я запнулась. – Мы – странники и пришельцы на земле, теперь и изгнанники… Да, это неожиданно, но мы как монахи должны были быть готовыми к этому, потому что нам нет места в этом мире. Все делается для спасения… И простите меня, если чем-то кого-то обидела. Давайте помолимся и приступим к сборам.

На молебне все тихо плакали, даже юродивый отец Роберт стоял с покрасневшими глазами. Вопросы, оставшиеся без ответа. Надежда, что после молитвы придет ясность. Иллюзии, что это недоразумение скоро само разрешится. Все это словно висело в пространстве между круглыми сводами палевых стен нашей любимой базилики. Внезапно вспомнились строки из Блока:

И всем казалось, что радость будет,Что в тихой заводи все корабли,Что на чужбине усталые людиСветлую жизнь себе обрели[7].

В храме ко мне подошла одна приехавшая семья, три послушницы и одна сестра, выразившие желание ехать домой. Потом мужчина с мальчиком.

– Матушка-игуменья, благословите с вами ехать, мы на своей машине. У нас почти новый трак повышенной проходимости, еще и груз поможем взять, – слишком бодро для такой ситуации отрапортовал паломник. Казалось, он предвкушает надвигающиеся приключения, как дети ждут долгожданного похода или каникул.

«Мужчина с ребенком… с нами?» – Я удивленно посмотрела на отца и сына.

Обычный монастырский богомолец средних лет, с виду – простой работяга, крупный, коренастый мужичок с медвежьей неуклюжестью. Его лицо не выражало ровным счетом никакой тревоги.

– Я понимаю ваше недоумение, – торопливо продолжил гость, – но если вы нас готовы взять, то мы едем с вами. Вам нужны мужские руки, а там, где творят такое беззаконие… Мы туда больше не вернемся, – сбивчиво объяснял он. Его сумбурная речь выглядела не очень убедительно, но допытываться до истинных причин его решения мне было некогда.

– Как ваше имя, простите, я не помню всех, – спросила я.

Мне показалось, что он выглядит надежно. Его добрые глаза внушали доверие. А может быть, я просто принимала желаемое за действительность. Хорошо бы спрятаться за такого в случае опасности, а то и переложить на его плечи часть ответственности. Возможно, это впечатление было внушено мимолетной женской слабостью, опасением, что будущие события окажутся нам всем не по силам. Так проявляется то самое упование на людей, за которое так хочется цепляться, как за спасительную соломинку.

– Майкл. Михаил… и отрок Даниил, – произнес мужчина по-русски, – паломники из Денвера, Колорадо.

– Вы говорите по-русски?

– Если трошки, то могу, – с улыбкой ответил Майкл, понимая, что его берут в поход.

Моего покойного мужа звали Михаил, а нерожденного внука хотели назвать Даниилом. Я сильно надавила пальцами на виски и снова прослезилась. Из-за спины Майкла выглядывал худощавый белокурый мальчик с большими, немного навыкате серо-зелеными любознательными глазами. Его щеки были усыпаны еле заметными веселыми веснушками, прямой ровный нос, тонкие губы, а личико казалось фарфоровым. Не мертвенным, как у кукол, а воздушным, полупрозрачным. Просвечивающие сосуды на висках, еле заметная тень под глазами только подчеркивали тонкость кожи. Что-то неуловимо аристократическое или ангельское было в этом ребенке, то, чего совершенно не наблюдалось в его отце, простоватом и незатейливом на вид.

Мальчик вновь спрятался за спиной отца, и видение исчезло.

– Да, я сказала, что каждый решает сам, мы не будем никому отказывать или отговаривать. Вы – взрослый человек, это ваше решение. Вы сами понимаете, насколько все сложно и мучительно, а возможно, и смертельно опасно. Я уверена, что вы все обдумали, – говорила, в глубине души уже желая, чтобы Майкл и его мальчик поехали с нами.

– Спасибо, матушка, мы постараемся оправдать ваше доверие. Обратно в мир мы не вернемся. Сказано, что не возвращайся взять одежду свою. Я только сейчас прочитал в сети: выселяют всех христиан и все христианские приходы, не признавшие новый закон о толерантности. Так, что и нас, мирян, рано или поздно попросят на выход.

– Вы сказали, уже сейчас выселяют? До нас новости так быстро не доходят, – переспросила я, пытаясь сосредоточиться. Пульсирующие второй час виски не давали покоя.

Майкл достал планшет, вероятно, желая показать новости, но меня перехватила Ангелина со списком вещей для сборов.

– Да полно тебе, Ангелина, не время обсуждать все до мелочей, остальное к Тамаре. Времени мало, а мне еще надо заехать к Гонсалесу.

И направилась к своему старенькому джипу.

Глава пятая

По пыльной узкой дороге я выехала из монастыря в сторону ранчо своего старинного друга Самуэля Гонсалеса. Монастырская дорога так и не была асфальтирована. Монахини каждый год думали об этом, но не стали тратиться напрасно. Решили, что нет легкого пути в спасительную обитель. Всех это устроило. Все равно асфальт тяжело приживается на жаре в пустыне.

Мысли вновь унесли меня на семнадцать лет назад. Тогда стояли совсем другие времена: последние вдохи свободы вероисповедания. Вера людей крепилась. Казалось, мир очищается после войны, череды стихийных бедствий и эпидемий… но нет. Это оказалась просто передышка, оттепель, затишье перед новым рывком зла в мир. МОСГ утвердил Новую Конституцию с так называемым законом о толерантности, который обещал быть каретой, а стал гнилой тыквой.

Самуэль, как всегда, принял меня, свою добрую знакомую, с радостью. Увидев, что я выхожу из машины, он расставил руки и заковылял по дорожке навстречу. Гонсалес был уже стар, но еще бодро держался, ходил без палочки. Ранчо давно управляли его сыновья, но последнее слово в семье все равно оставалось за ним.

Мы прошли в просторную прохладную кухню. Самуэль усадил меня в кресло и тревожно посмотрел из-под лохматых седых бровей. Мне нравился запах этой кухни: что-то очень родное, домашнее, как в деревне у бабушки.

– Что-то случилось, abadesa[8]? Догадываюсь, пожаловала не с добрыми новостями? – Сэм закашлялся.

– Беда. Приехала просить у тебя помощи… и, наверное, попрощаться.

Только сейчас я заметила, как сильно Гонсалес постарел. Лицо изрезали глубокие морщины, появились мешки под глазами, цвет смуглого лица сделался сероватым. В прошлую нашу встречу Сэм выглядел гораздо лучше.

– Тебе воды со льдом и лимоном? Или чего покрепче?

– Сэм, я в порядке.

– Значит, воды.

Протянув полный стакан воды со льдом, Гонсалес напряженно присел напротив в плетеное из ротанга кресло.

– Уже догадываюсь, что произошло: здесь слухи ходят быстро… Все было очевидно. Говорил я тебе, abadesa, еще пару-тройку лет назад: откажитесь от этой принципиальности, все равно не устоите. Вспомни, abadesa, кто снимал Иисуса с креста? Иосиф Аримафейский – тайный ученик, тайный, подчеркиваю, и Никодим тоже был тайным. – Сэм многозначительно поднял вверх указательный палец. – А те кто были явными, те разбежались, все, кроме женщин. Так и вам следовало стать тайными! Разве не это я вам говорил? Тайное нести легче, чем явное, зачем лезть на рожон? Мы же с вами понимаем, в каком мире теперь живем. Переоцените свои силы – погибнете, а так сохраните себя и других, кто с вами, – Сэм тяжко вздохнул, чувствовалось, что он не справляется с сильной одышкой. – Мы с тобой дружим семнадцать лет, я тебя насквозь знаю, почти как отец, можно сказать. Послушай старика, возьми свой шанс, успокой власти, скажи им то, что они хотят услышать от вас. Пойди, наконец, на хитрость, стань умнее!

Самуэль говорил по-английски с сильным испанским акцентом. Русский и испанские акценты очень похожи, и сейчас мне казалось, что через Сэма говорит моя мама. Хотя мы с ней всегда общались по-русски, я прекрасно знала, как звучит ее английский. Наверное, мама сказала бы мне сейчас то же самое. На секунду я испытала сомнения в правильности принятого решения, до боли стиснув в пальцах четки.

– Нет, Самуэль, поздно. Взявший плуг, не оборачивайся назад[9]. Помнишь, как обернулась жена Лота на горящий город? У нее там все осталось, вся ее жизнь, можно понять, почему она обернулась. Что с ней стало? Я всегда сочувствовала ей. Но здесь, Сэм, ты не прав. Я понимаю, ты мне это по любви говоришь, знаю, что добра желаешь, переживаешь…

– Ты не жена Лота, кхе, кхе, ты вообразила себя Моисеем! – подняв голос и белые брови, перебил Самуэль. – Слишком много берешь на себя! – уже прикрикнув, добавил он.

Сэм не умел говорить тихо, многолетняя жизнь на ранчо требовала громкого голоса.

– Когда я тебя первый раз встретил и вез до монастыря, знаешь, что подумал? Что ты сможешь многое, но можешь и не рассчитать своих сил, сломаться. Ты всегда была упертая, как мой старый мул, поэтому и стала игуменьей. Твоя предшественница, abadesa Сусанна, царство ей небесное, всегда все просчитывала, никогда не шла на риски. И сейчас не пошла бы. А когда ты встала на ее место, я сразу понял: ну все, держитесь… Прости меня, старика, боюсь за вас всех.

Вымучить улыбку у меня не получилось: видимо, страдальческая гримаса застыла у меня на лице, а кровь еще больнее прилила к вискам.

– Если бы я надеялась на свои силы, то не продержалась бы и года в монастыре. Вот ты Моисея упомянул, но он-то как раз на свои силы не рассчитывал. Он отказывался, но согласился с Богом, для него это был шаг полного отречения от себя. Собрать строптивый, непокорный и жестоковыйный народ и вывести его ночью в пустыню. Моисей вырос при дворе фараона, он жил в роскоши, как царский сын, не знал тяжких работ в поле. Представь, Сэм, такую картину! – Я подалась вперед, подняв перед собой руки. – Ночь, народ в полной дорожной экипировке поспешно ест Пасху, и выходит ночью в пустыню. Из своих домов, с насиженных мест… в пустыню, туда, где воют шакалы. Оставив за плечами всю привычную жизнь. Надо поднять сонных детей, вывести из домов ворчливых стариков, собрать блеющих овец, которые не хотят идти среди ночи. Сколько ропота, недовольства, бунтов пришлось терпеть Моисею, усмирять их каждый день и каждый час. Вот это трудно было. А мы монахи, у нас нет ничего своего на земле. Уйдем отсюда, придем в другое место, какое Бог даст, и точно так же будем молиться. Разве кто-то может нас отлучить от любви Христовой? Что нас-то здесь должно держать?[10]

– Да, abadesa, с тобой не поспоришь. Я же говорю – упертая, – задумчиво покачал головой Самуэль. – Чем могу тебе помочь?

– Сэм, нам нужен грузовик и прицеп для перевозки наших кур – в обмен на все наше остальное хозяйство. Оборудование для пекарни, все ценное, что остается, забери, пожалуйста. Коз, гусей, уток, собак можешь забрать? Позаботься о них. Попробуй еще и землю забрать, если власти позволят. Может, есть какая-то лазейка, чтобы переоформить на твое ранчо… И самое важное: мы не можем взять все святыни, все иконы. Но и оставить их на попрание нельзя. Мы сегодня соберем их в деревянную часовню святого Иоанна, и… – Я запнулась.

Сэм опередил меня:

– Земля и все дела на ней сгорят. Не бери в голову, я сделаю это, как бы ни тяжело было это сделать[11]. Я скажу сыновьям, они подготовят то, что ты просишь, и помогут со сборами: время ведь совсем поджимает? Подожди минутку, я тебе дам еще кое-что.

Сэм, кряхтя, поднялся и, шаркая старыми разношенными кроксами, удалился куда-то вглубь дома. Он долго не появлялся. Слышно было, как звякают ключи, и, кажется, гремит металлическая дверь, затем – опять возня и шуршание. Я начала терять терпение. Ждут сборы, нельзя медлить, иначе можно не успеть… Засиженные мухами старинные кухонные часы неумолимо отсчитывали уходящие минуты. Здесь, в этой потемневшей от времени кухне, за семнадцать лет почти ничего не изменилось – разве что добавилась новая бытовая техника.

Сэм появился в дверном проеме, держа в руках две тяжелые брезентовые сумки.

– Слушай меня внимательно, – сказал он командным тоном, ставя на пол сумки. – Здесь два карабина с патронами.

Я открыла было рот, чтобы возразить.

– Comon, abadesa, не перебивай меня! Два карабина с патронами, патронов мало, но сколько есть. Здесь кэш, – Сэм потряс пухлым бумажным пакетом. – Да, тот самый добрый и старый кэш. На севере почти нет этих дурацких электронных денег, на севере любят то, что можно пощупать. И две бутылки односолодового виски, его очень ценит всякий сброд и не только. Не возражай! – разгибая спину и в упор глядя на меня, добавил Сэм. – Вам это все нужно, зуб даю. Спрячь где-нибудь в машине поглубже, пока будете проходить посты и границы.

Считалось, что в белых зонах организация предоставляет всем свободным гражданам «свободную» жизнь и гарантирует «закон и порядок».

До серых земель еще не дошли руки «всесильного» МОСГ: планета Земля оказалась слишком большой, а люди – слишком разношерстными. Когда одни покорно готовы были подписать все, что предлагалось, другие всеми силами старались избежать этого.

В серых зонах царила послевоенная неразбериха, комитеты самоуправления, свои местечковые законы и порядки. В серые земли продолжал стекаться самый разный люд, как когда-то всякий сброд бежал на свободные земли Дикого Запада[12].

МОСГ собирался выловить всех смутьянов, отправив в красные зоны, заставить трудиться на мусоропереработках на благо всего человечества. Бомжей, нищих, обитателей трущоб и даже инвалидов войны удалось собрать, как колорадских жуков с грядки, и отправить на принудительные работы. Но выловить тех, кто не относится к типу человека воспитуемого, подавленного и незащищенного, оказалось более сложной задачей.