Санаторий последнего лета

— В полночь не ходите к бассейну.

— Почему?

— Потому что вы пойдёте.

Она спустилась вниз. Антон остался на лестнице с радио в руке и ощущением, что разговор был спланирован всеми, кроме него.

— Антон Михайлович! — снова позвал сторож.

— Здесь.

Виктор Семёнович появился у подножия лестницы. Теперь на нём были оба тапка и соломенная шляпа. Видимо, ситуация требовала официальной формы.

— Вы меня звали?

— Полчаса назад.

— Я был у ворот.

— Проверяли?

— Сидел рядом.

Антон спустился.

— Кто такая Лера?

— Женщина.

— Это я уже слышал.

— Другого определения не требуется.

— Как давно она здесь?

Сторож задумался.

— Недели две.

Лера остановилась у выхода из холла, но не обернулась.

— Или два года, — добавил Виктор Семёнович.

— Вы не можете отличить две недели от двух лет?

— Могу. Просто не уверен, какое сейчас лето.

Антон посмотрел на него.

— Вы издеваетесь?

— У меня давление. Мне нельзя.

Лера вышла во двор.

— Вы проверяли её документы?

— Она показывала паспорт.

— И?

— Там фотография.

— Фамилию помните?

— На «М».

— Морозова? Мельникова? Макарова?

— Возможно, паспорт был не её.

Антон прикрыл глаза.

— Почему она живёт здесь?

— Ждёт.

— Чего?

Виктор Семёнович кивнул в сторону моря.

— Не знаю. Люди обычно плохо объясняют, чего ждут. Иначе перестали бы ждать.

Антон положил радио на стойку регистрации.

— Откуда оно?

Сторож увидел приёмник и снял шляпу.

— Вы где его взяли?

— В номере 214.

— Там его нет.

— Теперь есть.

Виктор Семёнович не дотронулся до радио. Обошёл стойку и открыл нижний шкаф. Внутри лежали старые ключи, аптечка и стопка журналов.

— Раньше оно стояло здесь, — сказал он.

— Когда раньше?

— Когда санаторий работал.

— Потом куда делось?

— В бассейн.

— Радио упало в бассейн?

— Нет. Его выбросили.

— Зачем?

Сторож надел шляпу обратно.

— Объявляло лишнее.

Антон ждал. Виктор Семёнович тоже.

— Что именно?

— Имена.

— Имена отдыхающих?

— В основном.

— Что значит «в основном»?

Сторож посмотрел на часы. Они всё ещё показывали без двенадцати три.

— Иногда тех, кто ещё не приехал.

Радио щёлкнуло. Все трое замолчали. Лера стояла уже у входной двери, но теперь повернулась. Из динамика донёсся шум прибоя. Потом музыка. Та же самая, что звучала в комнате. Женский голос заговорил:

— Уважаемые отдыхающие, ужин будет подан с восемнадцати до девятнадцати часов.

Антон посмотрел на часы.

— Сейчас половина пятого.

— Здесь ужин всегда был рано, — сказал сторож.

— Санаторий закрыт три года.

— Кухне не сообщили.

Из радио послышался детский смех. Короткий, звонкий. Антон узнал его не сразу. Сначала тело узнало раньше него: перехватило дыхание, свело плечи, ладони стали мокрыми. Соня смеялась так, когда пыталась не рассмеяться. Сначала втягивала воздух, потом издавала короткий звук, похожий на икоту. Антон схватил радио.

— Соня?

Помехи усилились.

— Соня, ты меня слышишь?

Лера вернулась в холл.

— Не надо.

Он повернул ручку настройки. На шкале вспыхнула маленькая жёлтая точка возле красной надписи «Август». Сквозь треск пробился голос девочки:

— Мам, скажи ему.

Антон перестал дышать.

— Соня?

— Скажи папе, что я не поеду.

Щелчок. Тишина. Антон держал приёмник обеими руками. Так когда-то держал телефон у больничной стены, ожидая, что врач скажет другое. Врачи всегда говорили почти одно и то же, меняя только количество осторожных слов. Лера выключила радио.

— Зачем?

— Оно больше ничего не скажет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что уже сказало то, ради чего включилось.

Антон поставил приёмник на стойку.

— «Не поеду» куда?

Лера молчала. Он вспомнил. За день до отъезда из санатория Соня заперлась в ванной. Марина уговаривала её открыть. Антон стоял под дверью и перечислял причины, по которым они должны вернуться в Москву: обследование; консультация; новая схема; шанс. Слово «шанс» тогда означало две недели в палате и процедуру, после которой Соню рвало по восемь часов. Она кричала, что не поедет. Антон снял дверь с петель. Потом они поехали.

— Это запись, — сказал он.

Никто не ответил.

— Старая запись. Кто-то записал разговор.

— На радио? — спросила Лера.

— Может быть, здесь стояла система оповещения.

— Семейные ссоры транслировали в столовую?

— Я не знаю.

— Вот это уже ближе к правде.

Антон посмотрел на неё.

— Вы знали мою дочь?

— Нет.

— Тогда почему запретили идти к бассейну?

— Я не запрещала. Я сказала не ходить.

— Разницы нет.

— Запрет предполагает, что я имею над вами власть. Я не настолько самоуверенна.

— Что там происходит?

Лера посмотрела на Виктора Семёновича. Сторож внезапно заинтересовался потолком.

— Спросите у матери, — сказала она.

— Моя мать умерла.

— Я знаю.

— Тогда что вы несёте?

— В её кабинете есть журнал.

— Я видел журнал регистрации.

— Не тот.

Лера подошла к стойке, вытащила из-под стопки бумаг маленький латунный ключ и положила перед Антоном.

— Нижний ящик стола. Двойное дно.

— Вы были в её кабинете?

— Была.

— Кто вам разрешил?

— Ваша мать.

Антон не сразу понял слова.

— Вы сказали, что живёте здесь две недели.

— Это сказал Виктор Семёнович.

— Мать умерла четыре месяца назад.

— Поэтому я и не доверяю его календарю.

Лера пошла к двери.

— Стойте.

Она остановилась.

— Вы знали мою мать?

— Немного.

— Почему она пустила вас сюда?

Лера повернула голову, но не всё тело.

— Потому что я тоже кое-кого видела.

— Кого?

— Человека, которого хотела спасти.

Она вышла. На улице было по-прежнему жарко. Сквозь открытые двери в холл падал прямоугольник солнечного света. В нём плавала пыль. Обычная, спокойная пыль, не знавшая ничего о мёртвых дочерях. Антон взял латунный ключ.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил он сторожа.

— Иногда.

— Сейчас?

— Сейчас стараюсь не мешать.

— Моя мать знала, что здесь происходит?

Виктор Семёнович долго смотрел на радио.

— Ваша мать знала о санатории больше, чем хотела.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Антон поднялся в кабинет. Нижний ящик стола выдвигался плохо. Он вынул папки, коробку с чеками, старый калькулятор. Постучал по дну. Глухой звук. Латунный ключ вошёл в крошечную скважину сбоку. Деревянная пластина приподнялась. Под ней лежал журнал в чёрной клеёнчатой обложке. На первой странице рукой матери было написано: «Бассейн. После закрытия не заполнять. Ночью не входить». Ни даты. Ни объяснений. Антон перевернул страницу. Столбцы: Имя. Номер комнаты. Дата входа. Дата возвращения. Кого забыли. Он сел. Первые записи начинались в 1987 году. «Галина Петровна Рябова. Комната 106. Вошла 14 августа. Вернулась 15 августа. Забыл двоюродный брат». «Евгений Сергеевич Котов. Комната 301. Вошёл 2 сентября. Вернулся 4 сентября. Забыла жена». «Нина Аркадьевна Власова. Комната 118. Вошла 17 июля. Не вернулась». Антон листал дальше.

Почерки менялись. Кто-то писал синей ручкой, кто-то карандашом. Некоторые строки были зачёркнуты. Возле фамилий появлялись пометки: «Не разрешать повторно». «Потерял двоих». «Считает цену приемлемой». «Предупреждён». Последние страницы заполняла мать. Её почерк Антон узнал сразу — прямой, строгий, без наклона. Даже буквы у неё стояли по стойке смирно. Он нашёл фамилию Леры. «Валерия Максимова. Комната 9. Первый вход — 11 августа». Год был указан двухлетней давности. Ниже шесть записей. После каждой — имя человека. «Учительница». «Подруга Ольга». «Соседка». «Двоюродная сестра». «Отец». «Мать». Возле последней стоял вопросительный знак. Антон перевернул ещё страницу. Его фамилия была написана в самом низу. «Антон Михайлович Ветров. Комната 214». Дата входа отсутствовала. В графе «Кого забыли» мать заранее написала одно слово. «Марина».

Антон перечитал строку. Потом снова. Чернила были старые. Не сегодняшние. Не вчерашние. Мать внесла его в журнал до смерти. На следующей странице лежала фотография. Санаторий. Бассейн. Августовское солнце. На бортике сидела Соня, живая, худая, с мокрыми волосами. Рядом стояли Марина и Антон. Точнее, должен был стоять Антон. На фотографии между женой и дочерью оставалось пустое светлое место. Контуры мужской фигуры ещё угадывались. Плечо. Рука. Половина лица. Кто-то начал стирать его с фотографии и пока не закончил. Из коридора донёсся голос радио:

— Антон Михайлович, процедура в пустом бассейне начнётся в полночь.

Глава 3. Пустой бассейн

После объявления радио замолчало так окончательно, будто выполнило рабочую норму. Антон стоял в кабинете матери и смотрел на фотографию. На месте его лица белело пятно. Плечо ещё оставалось. Половина руки тоже. Получалось, что семья отдыхала у моря с человеком, которого не успели дорисовать. Он провёл пальцем по снимку. Бумага была сухой.

— Марина, — сказал Антон.

Имя в графе «Кого забыли» не исчезло. Он достал телефон и позвонил бывшей жене. Марина ответила после шестого гудка. Раньше брала сразу. После смерти Сони они оба некоторое время боялись пропустить звонок, хотя звонить было уже некому. Потом страх остался, а семья закончилась.

— Да?

— Это я.

— Я вижу.

Антон посмотрел на фотографию.

— Что именно ты видишь?

— Твоё имя на экране.

— А если бы имени не было?

Марина помолчала.

— Ты пьян?

— Нет.

— Тогда хуже.

На заднем плане звякнула посуда. У Марины всегда что-то звякало, когда он звонил. Она либо мыла чашку, либо ставила тарелку, либо переставляла ложку. Возможно, после развода купила отдельный сервиз для разговоров с бывшим мужем.

— Ты помнишь номер двести четырнадцать? — спросил Антон.

Звяканье прекратилось.

— Где?

— В санатории.

— Я помню санаторий.

— А номер?

— Нет.

— Мы жили там втроём.

— Возможно.

— Не возможно. Жили.

— Антон, прошло семь лет.

— Ты помнишь кружку с китом?

— Какую кружку?

Он закрыл глаза. На столе лежала фотография с выцветающим мужчиной. В коридоре неработающее радио назначало ему процедуру. Внизу пьяный сторож не понимал, какое сейчас лето. Из всего происходящего Маринина забывчивость выглядела самой нормальной и поэтому пугала сильнее.

— Никакую, — сказал он. — Забудь.

— Хорошо.

Она произнесла это слишком легко.

— Нет. Подожди.

— Что?

— Ты помнишь последний день в санатории?

— Частично.

— Соня заперлась в ванной.

Марина долго не отвечала.

— Помню.

— Что она говорила?

— Что не хочет ехать.

— Куда?

— В Москву.

— А я?

— Что ты?

— Что я сделал?

Марина снова взяла что-то со стола. Послышался стук стекла о дерево.

— Снял дверь.

— С петель.

— Да.

— И мы уехали.

— Да.

— Почему?

— Потому что врачи сказали возвращаться.

— А Соня не хотела.

— Антон, зачем ты сейчас это делаешь?

— Хочу понять.

— Ты семь лет хочешь понять. Результат пока средний.

Он сжал телефон.

— Ты считаешь, мы поступили правильно?

— Я считаю, что мы поступили так, как могли.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Фраза была знакомая. Сегодня её уже говорил сторож. В этом здании люди быстро заканчивались и начинали повторяться.

— Здесь происходит что-то странное, — сказал Антон.

— Там всегда происходило что-то странное. Люди приезжали лечить печень и через три дня танцевали под баян.

— Я серьёзно.

— Ты всегда серьёзно. Иногда это было полезно.

— А иногда?

— Иногда Соня тебя боялась.

Антон посмотрел в окно. Снаружи темнело. Кипарисы стояли неподвижно, как люди, которым поручили присутствовать на похоронах.

— Она меня боялась?

— Когда ты решал.

— Я решал ради неё.

— Я знаю.

— Тогда почему боялась?

— Наверное, потому и боялась.

Он хотел ответить, но Марина заговорила первой:

— Подпиши бумаги и уезжай.

— Через девять дней.

— Раньше.

— Не получится.

— Получится. Ты хорошо умеешь уходить до того, как закончится самое неприятное.

Антон положил фотографию на стол.

— Ты о чём?

— Ни о чём.

— Нет, скажи.

— Не хочу.

— Тогда зачем начала?

— Потому что ты позвонил мне вечером из места, где умерла наша семья, и снова потребовал правильный ответ.

Антон молчал.

— Соня умерла не там, — сказал он.

— Я не про Соню.

Марина отключилась. Антон ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом посмотрел на часы. Половина шестого. До полуночи оставалось шесть с половиной часов. Достаточно, чтобы уехать. Недостаточно, чтобы перестать хотеть узнать. Он снова открыл журнал. После фамилии каждого вошедшего стояла цена. Брат. Жена. Сосед. Отец. Мать. Иногда несколько имён подряд. Возле некоторых строк мать делала пометки. «После второго входа начал путать даты». «Утверждает, что прошлое изменилось, подтверждений нет». «Просился остаться». «Вернулся один». Антон перелистнул назад. В 1994 году некая Елена Павловна Румянцева входила трижды. После первого раза её забыла школьная подруга. После второго — родной брат. После третьего в графе стояло: «Сын». Рядом мать написала: «Считает, что это лучше, чем его смерть». Антон закрыл журнал.

На столе лежал крупный ключ от бассейна. Металлическая бирка теперь была влажной. Под ней темнело круглое пятно, будто ключ вынули из воды. Антон коснулся его. Холод прошёл по пальцам до локтя. Он отдёрнул руку и вытер ладонь о брюки. В коридоре зажёгся свет. Не весь. Одна лампа возле кабинета. Жёлтый круг лёг на пол. В нём пыль двигалась медленно, как снег, который забыл, что находится в августе. Антон вышел. Лампа погасла. Следующая зажглась дальше по коридору. Потом ещё одна. Санаторий показывал дорогу.

— Нет, — сказал Антон.

Лампа возле лестницы моргнула.

— Я не идиот.

Где-то внизу рассмеялся ребёнок. Антон захлопнул дверь кабинета и пошёл в противоположную сторону.

Через три минуты обнаружил себя возле лестницы. Он остановился. Коридор за его спиной был тёмным. Дверь кабинета матери находилась там, где и должна. Он точно шёл от лестницы. Но оказался перед ней. Антон вернулся назад, медленно, считая двери. Процедурная. Архив. Кабинет. Поворот.

Через минуту снова увидел лестницу.

— Отлично.

Слово уже прижилось. Он спустился в холл. Виктор Семёнович сидел за стойкой и ел помидор над раскрытой газетой. Сок капал на страницу с некрологами.

— У вас коридоры меняются?

Сторож прожевал.

— По ночам?

— Сейчас ещё не ночь.

— Для коридоров, видимо, уже.

Антон положил журнал перед ним. Виктор Семёнович перестал жевать.

— Где взяли?

— Вы знаете где.

— Надо было оставить.

— Моя мать записала моё имя.

— Она многих записывала.

— До того, как они вошли?

Сторож вытер подбородок ладонью.

— Иногда.

— Откуда она знала?

— Галина Михайловна многое знала заранее. Особенно плохое. Хорошее приходило без предупреждения и поэтому ей не нравилось.

— Вы видели, как люди входят в бассейн?

— Видел.

— Что с ними происходит?

— Ложатся.

— А потом?

— Исчезают.

Антон ждал.

— Всё?

— Иногда кричат.

— До или после?

— По-разному.

— Куда они попадают?

Виктор Семёнович откусил помидор.

— Туда, куда всё время хотят вернуться.

— В прошлое?

— Наверное.

— Вы сами ходили?

Сторож покачал головой.

— Почему?

— Некуда.

Он сказал это без жалости к себе. Просто сообщил состояние имущества.

— У каждого есть куда, — сказал Антон.

— У вас, может быть. У меня всё плохое происходило постепенно. Для такого бассейн не нужен.

Антон открыл журнал на фамилии Леры.

— Она входила шесть раз?

— Возможно.

— После последнего её забыла мать.

— Мать её и до этого не очень помнила.

— Что это значит?

— Спросите у Леры.

— Где она?

— В столовой.

— Почему?

— Ужин с шести до семи.

Антон посмотрел на часы в холле. Они показывали без двенадцати три.

— Электричества нет. Воды нет. Кухня не работает.

— Она всё равно ходит.

В столовой горела одна люстра. Под ней за столом сидела Лера и ела персик. Перед ней стояли две тарелки, обе пустые. На соседнем стуле лежала сложенная салфетка.

— Вы накрыли на двоих? — спросил Антон.

— Нет.

— Тогда зачем вторая тарелка?

— Уже стояла.

— Здесь?

— На столе.

— И вас это не удивляет?

— Меня многое удивляло первые месяцы. Потом я устала.

Антон сел напротив.

— Два года.

Лера посмотрела на журнал у него в руках.

— Нашли.

— Вы здесь два года.

— Иногда ухожу.

— Куда?

— В город.

— Я не об этом.

Она положила косточку на край тарелки.

— А я об этом.

— Кого вы видите в прошлом?

— Вы уже спрашивали.

— И не ответили.

— Значит, у меня была причина.

Антон развернул журнал к ней.

— После шестого входа вас забыла мать.

Лера взглянула на запись.

— Похоже на то.

— Похоже?

— Она всегда путала людей.

— Родную дочь?

— Особенно её.

— Вы пытались её спасти?

Лера вытерла пальцы салфеткой.

— Вы тоже уже всё решили за меня?

— Вы сами сказали.

— Я сказала, что видела человека, которого хотела спасти. Это не одно и то же.

— Что происходит в бассейне?

— Смотря с кем.

— Со мной.

— Я не знаю.

— Но вы знаете правила.

— Часть.

— Расскажите.

Лера посмотрела на пустую вторую тарелку.

— После полуночи на дне появляется вода.

— Откуда?

— Если узнаете, сообщите. Виктор Семёнович считает, что из моря. Я считаю, море не стало бы связываться.

— Дальше.

— Нужно спуститься и лечь.

— Просто лечь?

— Обычно люди ещё плачут, ругаются и обещают, что больше никогда. Но технически — да.

— И я вернусь в прошлое?

— Не в любое. В одно.

— Какое?

— Санаторий выбирает сам.

— Почему санаторий?

— Можете называть это бассейном. Ему всё равно.

Антон наклонился вперёд.

— Можно изменить события?

— Иногда люди возвращаются уверенными, что изменили.

— А на самом деле?

— На самом деле никто не знает. Прошлое плохо отчитывается.

— Что значит «кого забыли»?

Лера посмотрела прямо на него.

— То и значит. После возвращения кто-то перестаёт вас помнить.

— Полностью?

— Сначала не всегда. Бывают мелкие провалы. Человек не помнит разговор, встречу, вашу любимую еду. Потом начинает путать лицо. Иногда всё исчезает сразу.

— Можно выбрать кого?

— Нет.

— Почему сначала случайные люди, а потом близкие?

— Откуда вы взяли?

— Из журнала.

— В журнале не всё.

— А что ещё?

Лера молчала.

— Моя мать написала имя Марины заранее.

— Значит, знала.

— Как?

— Она много лет следила за бассейном.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он посмотрел на неё.

— Вы все здесь выучили одну фразу?

— Санаторная программа. После обеда — дыхательная гимнастика, вечером — отсутствие ответов.

Антон встал.

— Вы пойдёте со мной.

— Нет.

— Почему?

— Я больше не хожу к бассейну.

— Просто покажете дорогу.

— Вы и так найдёте.

— Откуда уверенность?

Лера кивнула на окно. Снаружи по дорожке одна за другой зажигались старые фонари. Тусклый свет уходил вниз, к южному крылу.

— Здесь всё очень старается, чтобы человек совершил ошибку самостоятельно.

Антон взял журнал.

— Если это обман…

— Чей?

Он не ответил. В дверях Лера сказала:

— Не называйте это шансом.

Антон остановился.

— Что?

— Что бы вы ни увидели. Не называйте шансом.

— Почему?

— Потому что тогда согласитесь на любую цену.

К восьми вечера над морем собрались тучи. Виктор Семёнович оказался прав насчёт дождя, только ошибся днём. Дождь начался сразу крупными каплями. Они били по крыше и балконам, стекали по запылённым окнам, смывали с дорожек сухие листья. Антон перенёс вещи из машины в кабинет матери. Он не собирался ночевать, но всё равно принёс сумку. Человек часто принимает решение раньше, чем признаётся себе. В сумке лежала чистая рубашка, документы и упаковка таблеток от бессонницы. После смерти Сони ему выписали их на две недели. Он принимал семь лет. Врачи называли это неправильным применением. Антон называл стабильностью. Он проглотил половину таблетки без воды. Потом подумал и выплюнул в урну.

В половине десятого позвонил Глеб.

— Как осмотр?

— Не закончил.

— Что там с бассейном?

Антон посмотрел на ключ.

— Пустой.

— Это хорошо. Демонтаж дешевле.

— Откуда у вас приложение по бассейну?

— Из технической документации.

— Кто настоял, чтобы его внесли отдельно?

— Ваша мать.

Антон выпрямился.

— Когда?

— В последней редакции договора. Она отдельно прописала, что бассейн должен быть уничтожен первым.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, аварийный.

— Она говорила с вами лично?

— Да.

— Что сказала?

Глеб зашуршал бумагами.

— Сейчас посмотрю заметки.

Антон слышал щелчки клавиш.

— Вот. «До передачи объекта исключить возможность доступа к чаше бассейна». И ещё: «Не проводить работы ночью».

— Почему ночью?

— Она не объяснила.

— Когда должны начать демонтаж?

— Через девять дней.

— А если раньше?

— Нельзя. Нет разрешения.

— Перенесите на завтра.

— Что?

— Найдите людей. Пусть зальют его бетоном.

— Антон Михайлович, это не клумба.

— Сколько стоит?

— Дело не в деньгах.

— Всегда в них.

— Нужно согласование.

— Сделайте.

Глеб помолчал.

— Что там произошло?

Антон посмотрел на фотографию без лица.

— Ничего.

— Тогда зачем такая срочность?

— Потому что бассейн существует неправильно.

Глеб не оценил.

После разговора Антон положил телефон экраном вниз. До полуночи оставалось два часа. Он мог закрыть кабинет, сесть в машину и уехать. В городе было пять гостиниц. В трёх работали кондиционеры. В одной выдавали халаты. Ни в одной мёртвые дочери не ходили по террасе. Он взял ключ.

В половине одиннадцатого дождь прекратился. Санаторий пах мокрой штукатуркой и хлоркой. Запах становился сильнее по мере того, как Антон спускался к южному крылу. Фонари горели через один. Дорожка закончилась у железной двери, наполовину скрытой плющом. На ней висела табличка: «БАССЕЙН. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Антон подумал, что после смерти дочери стал посторонним почти везде. Даже в собственной квартире. Особенно там. Ключ повернулся легко. За дверью начиналась галерея. Стены были выложены голубой плиткой. По потолку шли ржавые трубы. На полу стояли лужи, хотя крыша не текла. Антон включил фонарь на телефоне. Галерея спускалась вниз. На стенах висели фотографии санаторных праздников. Дети в одинаковых шапочках. Женщины в купальниках. Мужчины с животами и выражением государственного достоинства.

На одной фотографии Антон увидел себя. Он стоял у бассейна в синей футболке. Рядом Соня держалась за бортик. Ей было двенадцать. Антон не помнил, чтобы их снимали. Он снял рамку со стены. На обороте мать написала: «Первый раз вода позвала его в августе. Не услышал». Антон перечитал. Внизу галереи скрипнула дверь.

— Есть кто-нибудь?

Ответило эхо. Потом детский голос произнёс:

— Есть.

Антон пошёл быстрее. Дверь в чашу бассейна была приоткрыта. Из-за неё пробивался синий свет. Он толкнул. Пустой бассейн занимал почти весь зал. Большая овальная чаша, покрытая бледной плиткой. На дне темнели пятна, трещины и листья. Вдоль стен стояли пластиковые лежаки. Над ними висели часы. Без пяти двенадцать. Антон поднял телефон. Без двадцати одиннадцать. Часы на стене тикали. Он слышал каждый щелчок. У дальнего бортика стояла Лера. На ней была та же мужская рубашка. Волосы распущены. В руках она держала полотенце.

— Вы же не ходите сюда.

— Не хожу.

— Тогда что делаете?

— Провожаю.

— Я не просил.

— Знаю.

Антон спустился на первую ступеньку. Дно было сухим.

— Вы сказали, появится вода.

— Ещё рано.

— На часах почти полночь.