Санаторий последнего лета

Алексей Корнелюк

Санаторий последнего лета

Санаторий последнего лета

Санаторий назывался «Август», хотя работал круглый год. В ноябре здесь лечили суставы, в феврале — нервы, а в мае, вероятно, людей от самой мысли, что впереди ещё одно лето. Теперь не лечили ничего. Ворота заросли плющом, вывеска потеряла две буквы, и получалось «А густ». Мать Антона говорила, что название можно восстановить за один день. Она вообще любила измерять чужую жизнь днями, необходимыми для ремонта. Саму мать похоронили в апреле. Санаторий достался Антону вместе с долгами, тремя судебными претензиями и сторожем, который не числился ни в одном документе, зато числился пьяным почти каждый вечер. Всё это называлось наследством. Люди придумали хорошее слово, чтобы не произносить «то, с чем покойный не справился и оставил тебе».

Антон припарковался возле ржавых ворот и ещё некоторое время сидел в машине. Кондиционер работал плохо, море пахло нагретыми водорослями, а с приборной панели на него смотрел пластиковый святой Николай. Его приклеила мать. Святой пережил её на четыре месяца и, судя по выражению лица, не чувствовал себя виноватым. В бардачке лежала папка с договором. Через девять дней Антон должен был передать санаторий компании «Южный берег». Компания собиралась снести здание и построить на его месте жилой комплекс с подземной парковкой, панорамными окнами и названием, в котором обязательно было бы слово «резиденция». Люди охотнее покупали квартиры, если им обещали, что они будут не жить, а резидировать. Телефон завибрировал.

— Вы приехали? — спросил риелтор.

Его звали Глеб, но говорил он голосом человека, которого с рождения звали Договор.

— Стою у ворот.

— Сегодня нужно осмотреть главный корпус, сверить имущество и подписать акт предварительной передачи.

— Я помню.

— И бассейн.

Антон посмотрел через лобовое стекло на облупленную арку.

— Что бассейн?

— Его отдельно внесли в приложение. Как объект незавершённого демонтажа.

— Бассейн уже существует. Как он может быть незавершённым?

Глеб помолчал.

— Не знаю. Юристы так написали.

— Значит, существует неправильно.

— В девять утра через девять дней приедет представитель застройщика. До этого всё должно быть готово.

Антон отключился. Девять дней. Мать управляла санаторием тридцать два года. Антону дали девять дней, чтобы разобрать её жизнь по описи и передать людям в белых касках. Срок казался даже щедрым. Квартиру после её смерти он освободил за три. Он вышел из машины и сразу вспотел. Август навалился на плечи, как родственник, которого не приглашали, но который всё равно приехал и теперь требует отдельную комнату. За воротами стрекотали цикады. Где-то внизу, за деревьями, шумело море. Звук был ровный и равнодушный. Море никогда никого не утешало. Оно просто шумело достаточно громко, чтобы люди принимали это за участие. Замок на воротах не поддался.

Антон попробовал второй ключ, третий, четвёртый. Мать носила связку из двадцати семи ключей, хотя в последние годы открывала только квартиру, кабинет и аптечный шкаф. Остальные звенели при ходьбе, словно предупреждали окружающих: идёт человек, у которого всё под контролем. Пятый ключ повернулся. Ворота открылись с таким звуком, будто санаторий не хотел впускать его, но был слишком стар, чтобы сопротивляться. Дорожка к главному корпусу заросла травой. По обе стороны стояли гипсовые вазоны, давно пустые. Один лежал на боку, другой наполовину ушёл в землю. На лестнице валялась детская резиновая уточка. Она была жёлтой, выцветшей и смотрела на Антона с необъяснимым упрёком. Он пнул её в сторону. Уточка перевернулась и продолжила смотреть.

Главный корпус поднимался над кипарисами — белый, длинный, местами серый от времени. Балконы с тонкими колоннами, арочные окна, круглая башня на правом крыле. Когда-то здание считали красивым. Теперь красота в нём оставалась примерно так же, как остаётся хорошая осанка у очень старого человека: бесполезно, но заметно. Над центральным входом сохранилась надпись: САНАТОРИЙ «АВГУСТ» Кавычки проржавели сильнее остальных букв. Название выглядело неуверенно, будто само не до конца верило, что это действительно санаторий и действительно август. Возле дверей сидел сторож. Он был в майке, спортивных штанах и одном тапке. Второй стоял рядом, аккуратно, словно отдыхал отдельно.

— Вы Антон Михайлович? — спросил сторож.

— Да.

— А я Виктор Семёнович.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вы мне звонили двенадцать раз.

— Значит, познакомились заочно.

Виктор Семёнович поднялся. Ему было около шестидесяти, но он держался так, будто возраст наступил внезапно и застал его неподготовленным.

— Электричества нет, — сообщил он.

— Знаю.

— Вода только в летнем душе.

— Знаю.

— В третьем корпусе живёт женщина.

Антон остановился.

— Какая женщина?

— Обыкновенная. Волосы, руки. В основном молчит.

— Почему она там живёт?

— Потому что в других корпусах крыша течёт.

— Кто её пустил?

Виктор Семёнович задумался.

— Наверное, я.

— А почему?

— Она попросила.

Логика была безупречной и поэтому особенно раздражала.

— Санаторий закрыт.

— Я ей говорил.

— И?

— Она согласилась.

Антон посмотрел на него.

— Вы пьёте?

— Только вечером.

— Сейчас четыре часа.

— Я заранее.

Антон открыл дверь главного корпуса. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то медицинским, хотя никаких лекарств здесь давно не было. Запах хлорки въелся в стены и пережил пациентов, врачей и государственную лицензию. Возможно, именно он теперь управлял зданием. В холле стояли кресла с зелёной обивкой. За стойкой регистрации висели часы. Они показывали без двенадцати три.

— Они остановились? — спросил Антон.

— Нет, — ответил сторож.

— Сейчас четыре.

— Значит, спешат в другую сторону.

Антон не стал уточнять. На стойке лежал журнал регистрации. Последняя запись была сделана три года назад: семья Кондратьевых, двое взрослых, ребёнок, номер 118. Ни даты выезда, ни подписи администратора. Ниже кто-то нарисовал ручкой море, солнце и человека с очень длинными руками. Антон закрыл журнал.

— Покажите, где документы.

— В кабинете вашей матери. Я ничего не трогал.

— А кто трогал?

— Не знаю.

— Почему вы решили, что кто-то трогал?

— Там иногда свет горит.

Антон посмотрел на тёмный коридор.

— Электричества же нет.

— Поэтому и заметно.

Виктор Семёнович сказал это спокойно. Потом надел второй тапок, словно выполнил служебную обязанность. Кабинет матери находился на первом этаже, рядом с бывшим процедурным отделением. Дверь открылась первым ключом. Здесь всё осталось почти так, как при её жизни: массивный стол, шкаф с папками, карта побережья, фотографии сотрудников на стене. На подоконнике стоял засохший фикус. Мать поливала его двадцать лет и однажды сказала, что растения благодарнее людей. Фикус умер через неделю после неё. Видимо, переоценил себя. Антон поставил папку с договором на стол. В верхнем ящике лежали ручки, скрепки, таблетки от давления и конфеты «Коровка», затвердевшие до состояния строительного материала. В нижнем — ключи. Некоторые были подписаны выцветшими бумажками: «котельная», «склад белья», «214», «прачечная».

Последний ключ был крупнее остальных. На металлической бирке выцарапано: БАССЕЙН. Антон взял его и почувствовал холод. Не прохладу металла. Настоящий холод, как если бы ключ только что достали из морозильника. Он едва не выронил его, но через секунду тот стал обычным — тёплым от комнаты и пальцев.

— Виктор Семёнович.

Сторож появился в дверях слишком быстро. Вероятно, стоял рядом и слушал.

— Бассейн заперт?

— Был.

— Что значит «был»?

— Раньше запирали. Потом перестали.

— Почему?

— Никто не ходил.

— Тогда зачем ключ?

— У каждого ненужного места должен быть ключ. Иначе это уже не место, а проблема.

Иногда пьяные люди говорили точнее трезвых. Это было одним из аргументов в пользу алкоголя, хотя Антон всё равно не собирался его поддерживать.

— Где бассейн?

Сторож показал в сторону моря.

— За южным крылом. Лестница вниз, потом галерея.

— Я помню.

Он действительно помнил. Соня боялась глубокой воды. В двенадцать лет она научилась плавать, но продолжала держаться возле бортика. Марина называла это осторожностью. Антон — дурью. Он несколько раз вытаскивал дочь на середину бассейна, поддерживая ладонью под живот, а она цеплялась за его запястье и ругалась. Потом ей исполнилось четырнадцать. Потом врачи запретили бассейн. Потом запреты закончились вместе с ней. Антон положил ключ в карман.

— Я пройду по зданию один.

— Конечно.

— А вы проверьте ворота. Завтра приедут оценщики.

— Не приедут.

— Почему?

— Завтра дождь.

За окном стояло чистое синее небо.

— Прогноз другой.

— Здесь прогнозы не работают.

— Почему?

— Море.

Слово прозвучало так, будто море состояло в местной администрации и отвечало за погоду лично. Антон вышел из кабинета. Он осматривал комнаты, фотографировал трещины, делал пометки. В столовой сохранились длинные столы и металлические подносы. На кухне стояла промышленная мясорубка, похожая на небольшое артиллерийское орудие. В актовом зале на сцене висел красный занавес, а перед ним рядами ждали стулья. Пустые стулья всегда выглядели терпеливее людей. Им было всё равно, придёт кто-нибудь или нет. В бывшей библиотеке книги разбухли от сырости. На корешках проступила плесень. Антон вытащил первый попавшийся том — «Овод». Из него выпала сложенная записка. «Папа, я у моря. Не волнуйся». Почерк был детский. Антон перечитал фразу. Потом ещё раз.

Бумага пожелтела по краям. Синие чернила выцвели, но буква «я» всё ещё была наклонена влево. Соня писала так же. Марина нанимала ей репетитора по русскому, который говорил, что левый наклон означает внутреннее сопротивление. Антон тогда предложил заменить ручку. Он перевернул записку. С другой стороны ничего не было. Конечно, это могла написать любая девочка. В санатории отдыхали тысячи семей. У тысяч девочек были отцы, море и плохой почерк. Антон положил записку обратно в книгу, но промахнулся мимо страниц. Она упала на пол. Он не стал поднимать.

На втором этаже было жарче. Окна в коридоре заколотили досками, однако из-под дверей отдельных номеров тянуло прохладой. Антон сверял таблички со списком имущества. Матрасы, тумбочки, шкафы. В номере 207 не хватало зеркала. В 209 кто-то оставил на столе стакан с засохшими цветами. В 211 дверь не открылась ни одним ключом. Напротив номера 214 Антон остановился. На бумажке в материнском столе был ключ именно от него. Он не собирался открывать дверь. Во всяком случае, так он решил, пока доставал ключ. Металл вошёл в замок легко. В комнате пахло морем. Не сыростью, не водорослями, не старой штукатуркой. Настоящим морем — мокрой кожей, солнцем, солью на губах. Антон стоял на пороге и смотрел внутрь. Две кровати. Шкаф. Письменный стол. Выцветшие шторы. На одной из кроватей лежало белое покрывало с жёлтыми цветами. Соня спала под таким.

Антон вошёл. Под ногами хрустел песок. Его было немного, тонкая дорожка от двери к окну, будто кто-то недавно вернулся с пляжа и не снял обувь. На столе стояла кружка с нарисованным китом. Кружку Антон купил дочери в киоске у набережной. Соня сказала, что кит похож на картошку с плавниками. Потом всё равно пила только из неё. Он подошёл ближе. На ободке остался едва заметный след розового блеска. Антон коснулся кружки пальцем. Она была тёплая. Он отдёрнул руку. За окном что-то мелькнуло. Белое. Антон распахнул шторы. Балконная дверь оказалась открыта, хотя снаружи все балконы выглядели заколоченными. За ней тянулась узкая галерея, залитая поздним солнцем. В конце лестница спускалась к морской террасе. Белая фигура исчезла за поворотом.

— Эй!

Антон выбежал на балкон. Доски под ногами были горячими. Внизу блестело море. Солнце висело низко, хотя ещё несколько минут назад стояло почти над корпусом. Тени кипарисов вытянулись через двор. Девочка шла по лестнице. Белое платье. Тонкие ноги. Длинные тёмные волосы.

— Стойте!

Она не обернулась. Антон побежал следом. На второй ступеньке споткнулся, схватился за перила. Металл обжёг ладонь. Девочка уже пересекала нижнюю террасу.

— Девочка!

Слово показалось ему нелепым. Соня ненавидела, когда её называли девочкой. В тринадцать лет она считала себя почти женщиной, потому что однажды самостоятельно заказала доставку еды. Антон спустился. Терраса заросла травой, но посреди неё шла чистая дорожка, словно здесь регулярно ходили. За балюстрадой лежало море. Оно было золотым возле горизонта и чёрным под скалами. Девочка стояла у края. Она поправила волосы правой рукой — указательным пальцем провела за ухом, потом прижала ладонь к шее. У Антона остановилось что-то внутри. Не сердце. Сердце продолжало работать, как порядочный сотрудник, которого не касается семейная трагедия. Так делала Соня. Всегда правой рукой. Всегда два движения.

Антон знал миллионы вещей, которые люди забывают о мёртвых. Номер свидетельства о рождении. Группа крови. Размер обуви. Имя первого классного руководителя. Но тело помнило движение пальцев.

— Соня.

Девочка замерла. В тот день, когда дочь умерла, Антон держал её за левую руку. Правая лежала поверх одеяла. Ногти были покрыты голубым лаком, местами облупившимся. Соня хотела стереть его перед больницей, но потом устала. Антон семь лет не произносил её имя вслух, если рядом никого не было. Имя вышло изо рта ржавым. Девочка начала поворачиваться. Медленно, будто не хотела пугать его раньше времени. Вместо лица Антон увидел солнечный свет. Он ударил в глаза, белый и плотный. Антон прикрыл их ладонью. Когда снова посмотрел, у балюстрады никого не было. Только море. На каменном полу лежала мокрая цепочка следов. Небольшие босые ступни вели от лестницы к краю террасы. Обратно следов не было. Антон подошёл к балюстраде и посмотрел вниз. До воды было метров пятнадцать. Камни, пена, тёмные водоросли. Никто не плыл. Никто не кричал.

За спиной раздался голос:

— Ты опять опоздал.

Глава 2. Номер 214

Антон стоял у балюстрады и смотрел вниз, пока глаза не начали болеть от блеска воды. Никого. Ни белого платья. Ни головы между камнями. Ни руки, которая могла бы подняться из пены и сделать его виноватым ещё раз. Он обошёл террасу. Заглянул за колонны, под лестницу, в кусты, выросшие между плитами. Потом перегнулся через ограждение так далеко, что живот упёрся в нагретый камень. Пятнадцать метров до воды. Если девочка прыгнула, он должен был услышать. Антон прислушался. Море шумело. Цикады орали. Где-то хлопала незакрытая дверь. Всё вокруг занималось своими делами, и только Антон почему-то решил, что мир обязан остановиться вместе с ним. На плитах оставались мокрые следы. Семь отпечатков правой ноги. Шесть левой. Последний обрывался у края. Антон достал телефон и сфотографировал их. На экране терраса была пустой и сухой.

Он сделал ещё один снимок. То же самое. Присел, коснулся следа пальцами. Камень оказался мокрым. На подушечках осталась солёная вода.

— Отлично, — сказал Антон.

Слово прозвучало хуже крика. Он вытер руку о брюки и поднялся. Белое пятно в глазах не проходило. Оно висело сбоку, куда бы он ни смотрел, будто солнце решило поселиться у него в голове. Семь лет назад после похорон Марина повела его к врачу. Не к психиатру — это слово она произнести не смогла, — а к «специалисту по сну». Специалист оказался женщиной лет пятидесяти с серёжками в форме листьев и часами, которые тикали громче, чем разговаривали люди. Она спросила, видел ли Антон дочь после смерти. Он ответил, что нет. Это было правдой. Соня ему снилась. Сидела на кухне, ела хлопья, ругалась из-за разбитого телефона. Но сны не считались. Во сне мозг не обязан соблюдать приличия. Наяву она не приходила. До сегодняшнего дня.

Антон вернулся к лестнице. Подошвы скрипели по песку, которого здесь раньше не было. Наверху, на балконе номера 214, колыхалась штора. Он точно помнил, что оставил её распахнутой. Теперь она была задёрнута. Антон поднялся по ступеням медленнее. Не из страха. Он сказал бы, что из осторожности. Люди охотно переименовывают страх, если новое слово звучит профессиональнее. У двери номера лежала жёлтая резиновая уточка. Та самая, которую он пнул у главного входа. Антон узнал её по чёрной трещине на клюве. Он посмотрел через перила вниз. Главный вход отсюда почти не был виден. Между ним и номером — два коридора, лестница и половина корпуса. Уточка сидела у порога и выглядела довольной. Антон поднял её. Внутри плескалась вода. Он сжал игрушку. Из отверстия на дне вылетела тонкая струя и попала ему на рубашку.

— Очень смешно.

Уточка промолчала. Дверь номера 214 оказалась закрыта. Антон вставил ключ, но тот не повернулся. Попробовал сильнее. Замок упирался.

— Откройте, — сказал он.

В комнате что-то упало. Не громко. Лёгкий предмет — книга или расчёска. Антон постучал.

— Здесь частная территория.

Фраза показалась нелепой. Территория принадлежала ему только потому, что мать не успела продать её при жизни. Частной она была примерно как болезнь.

— Я войду.

Он ударил плечом в дверь. Боль отозвалась в ключице. Дверь не дрогнула. Антон отступил, оглядел замок и заметил тонкую полоску света под порогом. В корпусе не было электричества. Он лёг на пол и заглянул в щель. Внутри двигались босые ноги. Тонкие. Подростковые. Антон вскочил так быстро, что ударился затылком о ручку двери.

— Соня!

Шаги остановились.

— Открой.

В ответ раздалось тихое шипение. Будто кто-то включил радио и искал волну. Антон дёрнул ручку. Один раз. Второй. Потом навалился на дверь всем весом. Замок щёлкнул сам. Дверь распахнулась внутрь. Комната была пустой. Покрывало с жёлтыми цветами исчезло. На кроватях лежали серые матрасы в пятнах. На столе не было кружки. Шторы висели неподвижно. Балконная дверь оказалась заколочена снаружи двумя досками. Антон вошёл. Песка на полу тоже не было. Он проверил шкаф. Пусто. Под кроватью — старая газета, пластиковая бутылка и один женский тапок. В тумбочке — ржавая ложка. На стене над изголовьем сохранился прямоугольник светлых обоев. Когда-то там висела картина. Антон помнил её: парусник на зелёном море. Соня говорила, что корабль тонет, потому что художник не умел рисовать воду. Он подошёл к окну и потянул доску.

Та держалась крепко. Гвозди заржавели, но не были тронуты годами. За спиной снова зашипело радио. Антон повернулся. На подоконнике стоял маленький белый приёмник. Секунду назад его там не было. Антон знал это точно. Он осматривал комнату взглядом человека, который семь лет искал причину смерти дочери в каждом предмете. Такие люди замечают всё. Кроме того, что важно. Радио потрескивало. Из динамика пробивалась музыка. Женский голос пел что-то старое, летнее, слишком весёлое для пустой комнаты. Антон подошёл ближе. Приёмник был советский, с круглой ручкой и шкалой городов: Москва, Киев, Тбилиси, Баку. Между ними кто-то красным карандашом вписал слово «Август». Музыка оборвалась.

— Антон Михайлович, — произнёс женский голос.

Он не шевельнулся. Голос был спокойным и немного скучающим. Таким объявляют время завтрака и процедуры, которые никто не хочет посещать.

— Антон Михайлович, подойдите к стойке регистрации.

Послышался щелчок. Радио замолчало. Антон выдернул крышку батарейного отсека. Пусто. Он стоял с приёмником в руках, пока в коридоре не заскрипели половицы.

— Виктор Семёнович!

Шаги удалились. Антон вышел из номера. Коридор был пуст. В дальнем конце качалась дверь на лестницу. Он пошёл быстро. На повороте увидел женщину. Она стояла спиной, у окна между этажами. Светлые волосы собраны в небрежный узел. На ней были широкие льняные брюки и мужская рубашка с закатанными рукавами. В руках — эмалированная кружка.

— Стойте.

Женщина обернулась. Ей было около тридцати пяти. Может, больше. У некоторых людей возраст прячется не в лице, а в паузах перед ответом.

— Я стою, — сказала она.

— Вы кто?

— Лера.

— Фамилия?

— Зачем?

— Вы живёте в закрытом здании.

— Это не фамилия.

— Кто вас пустил?

— Виктор Семёнович.

Антон выдохнул через нос.

— Он не имеет права никого сюда пускать.

— Вы можете его уволить.

— Уже думаю.

— Не советую. Другого человека, готового сторожить мёртвый санаторий за такую зарплату, вы не найдёте.

Лера сделала глоток из кружки. Антон посмотрел на неё внимательнее. Босые ноги. На левой щиколотке тонкая цепочка. Волосы влажные, будто она недавно купалась.

— Вы были на террасе?

— Была.

— Там девочка.

— Здесь иногда бывают дети.

— Санаторий закрыт.

— Детям редко объясняют юридическое положение недвижимости.

— В белом платье. Тёмные волосы. Лет четырнадцать.

Лера перестала пить. Это длилось меньше секунды, но Антон заметил.

— Вы её видели.

— Нет.

— Только что вы изменились в лице.

— У меня лицо устаёт от ваших вопросов.

— Она вошла в номер 214.

— Номер пустой.

— Я знаю, что пустой.

— Тогда зачем говорите, что она вошла?

Антон шагнул ближе.

— Потому что видел.

Лера посмотрела на него без удивления. Без жалости. Хуже всего — без сомнения. Так смотрят на человека, который наконец заметил пожар, давно видимый всем остальным.

— Что вы знаете об этом номере?

— Что вы жили там раньше.

Антон почувствовал, как пальцы сами сжались вокруг радио.

— Откуда?

Лера кивнула на его руку. На задней крышке приёмника была наклейка. Синими чернилами написано: «Комната 214. Не уносить».

— Это ничего не объясняет.

— Вы держите имущество санатория.

— Радио назвало моё имя.

Лера опустила взгляд на приёмник.

— Оно иногда делает объявления.

— Без электричества?

— Видимо, экономит.

— Вы считаете это нормальным?

— Нет. Но нормальность здесь давно съехала. Кажется, не оплатила последний месяц.

Антон почти рассмеялся. Смех не вышел. Застрял где-то рядом с раздражением.

— Где вы живёте?

— Третий корпус. Номер девять.

— Собирайте вещи.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда формулировка странная.

— Я владелец здания.

— На девять дней.

Антон замолчал.

— Откуда вы знаете про девять дней?

— Виктор Семёнович громко разговаривает по телефону.

— Я говорил с риелтором в машине.

— Окно было открыто.

Машина стояла у ворот, метров за двести. Антон посмотрел на её кружку. На белой эмали был нарисован синий кит. Точно такой же, как на кружке Сони.

— Откуда это?

Лера проследила за его взглядом.

— Из столовой.

— Покажите.

— Что?

— Дно.

— Вы всегда знакомитесь с людьми так?

— Покажите кружку.

Лера протянула её. На дне остался чайный пакетик и три чаинки. Кружка была похожей, но не той. У Сони кит улыбался. Этот выглядел так, будто знал налоговое законодательство. Антон вернул кружку.

— Что произошло с девочкой?

— Не знаю.

— Вы лжёте.

— Вы тоже.

— В чём?

— Вы не спросили, кто она. Вы сразу назвали возраст, одежду и номер.

Антон почувствовал холод от ключа в кармане. Лера посмотрела туда же, будто могла видеть металл сквозь ткань.

— Вы нашли ключ от бассейна?

— При чём здесь бассейн?

— Ни при чём.

— Тогда зачем спросили?

Она пожала плечами.

— Здесь мало событий. Приходится интересоваться ключами.

Антон перегородил ей лестницу.

— Я видел свою дочь.

Лера не отвела взгляд. Внизу хлопнула входная дверь. Послышался голос Виктора Семёновича:

— Антон Михайлович! Вы где?

Лера понизила голос.

— Ваша дочь умерла здесь?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Соня умерла в Москве. В палате интенсивной терапии, окна которой выходили на парковку. Санаторий был за два месяца до этого. Последняя поездка. Последняя попытка сделать вид, что они семья, а не передвижной медицинский консилиум.

— Тогда почему вы решили, что это она?

— Потому что отец узнаёт ребёнка.

Лера посмотрела на него так, словно хотела что-то сказать, но передумала.

— Иногда узнаёт, — ответила она.

И обошла его. Антон схватил её за локоть. Лера замерла. Она не вырывалась. Это оказалось неприятнее.

— Что вы знаете?

— Уберите руку.

— Сначала ответьте.

— Вы сейчас делаете именно то, что обычно делаете, когда боитесь?

Антон отпустил её. На коже остались белые следы его пальцев. Лера поправила рукав.