— Какой вопрос я задала?
Не знаю.
Последнее, что доступно, — чашка с пятью трещинами и монета в прозрачном пакете. Между кухней и открытой дверью отсутствует движение.
— Про Несту.
— Конкретнее?
— Не помню.
Ффион подходит на шаг.
— Не закрывай дверь. Воздух не мешает.
— Сколько времени?
Она смотрит на телефон.
— Четыре минуты семнадцать секунд с вопроса. Ты встала, взяла папку, нашла ключи на подоконнике и открыла дверь.
— Я что-нибудь говорила?
— Номер.
— Какой?
— Четыре. Несколько раз.
Четыре шиллинга. Четыре отверстия в пуговице. Четыре предмета, которые она теперь заставляет меня назвать. Смысл числа зависит от источника; Ффион не может знать, какой я повторяла.
— Ты шла к машине, — добавляет она. — Остановилась, когда я попросила назвать дверь.
Я закрываю пальцы вокруг ключа, чтобы проверить, мой ли он. Брелок суда упирается в ладонь.
— Это уже было?
Ффион смотрит на открытый проём.
— Да.
— Когда?
— У Вирнуи.
Название входит без изображения.
— Ты рассказывала, что нашла меня у воды.
— Не сегодня.
— Я спрашиваю сейчас.
— Сегодня ты исчезла на четыре минуты. Сначала вернём их в запись.
Она забирает папку из моей левой руки и кладёт на стол у двери. Ключи не просит отдать.
— Четыре предмета ещё раз.
Я называю другие: коврик, стекло в двери, её красный рукав, белая линия на камне крыльца.
— Хорошо. Закрой дверь сама.
Я выполняю. Ключ остаётся в ладони.
На кухне Ффион ставит два стула рядом, а не напротив. Телефон кладёт на стол, открывает запись времени и диктует: вопрос о количестве, выпадение последовательности, движение из кухни к двери, повтор числа четыре, восстановление ориентации в прихожей.
— Это не медицинская карта, — говорю я.
— Это свидетельство.
— Для кого?
— Для нас. Если понадобится — для врача.
— Хауэлла?
— Нет.
Ответ быстрый.
— Ты ему не доверяешь?
— Я не собираюсь отдавать старому деревенскому врачу описание того, как ты теряешь время возле тетрадей его давней знакомой.
— Он осматривал Олуэн.
— Именно.
Я сажусь. На столе монета в пакете лежит рядом с салфеткой, между ними оставлено несколько сантиметров. Ффион возвращает ручку.
— Теперь запиши только внешнее. Вопрос, время, место, что делала по моим наблюдениям.
Я пишу. Рука не сопротивляется.
— Содержание не трогай, — предупреждает она.
— Я поняла.
— Нет, Эйра. Ты поняла правило как задачу на обход. Я прошу оставить его в покое хотя бы до вечера.
— Правила нет.
— Тогда есть человек, который вышел из кухни без четырёх минут.
Я записываю её формулировку дословно.
Ффион достаёт из пакета с едой бутылку воды и ставит справа от меня.
— В две тысячи одиннадцатом ты тоже вышла.
— Из квартиры?
— Да.
— К Вирнуи.
— Да.
— Сколько времени отсутствовало?
Она проводит большим пальцем по ребру телефона.
— Больше суток.
Вопросы уже собираются, но Ффион поднимает руку.
— Полный разговор будет, когда ты не стоишь рядом с гробом Олуэн и не пытаешься превратить собственную фугу в материал расследования.
— Я имею право знать.
— И узнаешь. Не через пять минут после того, как снова сделала то же движение.
— Ты решила за меня.
— Я решила не загружать тебя собственной версией, пока ты не можешь проверить её другим источником.
Формулировка принадлежит Ние. Или Ффион пришла к ней сама.
— Квитанции сохранились? — спрашиваю я.
— Да.
— Медицинские документы?
— Часть.
— Значит, внешний маршрут есть.
— Есть.
— Тогда разговор состоится.
— Состоится.
Она берёт чистую карточку и пишет крупно: ЧЕТЫРЕ ПРЕДМЕТА. Под словами оставляет место, не превращая карточку в список.
— Что ещё? — спрашиваю я.
— Место.
Она добавляет строку.
— Дату?
— Дата будет вопросом, не правилом. Списки ты умеешь выполнять без себя.
Карточку Ффион кладёт в прозрачный карман реестра перед записью о прихожей. Вторую фотографирует и сохраняет в телефоне.
— Если речь закроется или время выпадет, я не спрашиваю содержание. Возвращаю тебя в комнату.
— Если тебя нет?
— Ты называешь предметы вслух и звонишь мне. Не садишься за руль.
— А если рядом человек, которому нельзя доверять?
— Называешь нейтральные предметы и уходишь туда, где есть люди.
— Это уже список.
— Тогда запомни только четыре.
Она касается карточки ногтем.
В дверь стучат.
Не один удар, а два, с паузой. Деревенский способ сообщить: человек не уходит, но не считает себя вправе войти. Ффион закрывает пакет с монетой, а я убираю реестр в ящик буфета.
На крыльце Мейри и Сиан. Мейри держит жестяную коробку из-под печенья, Сиан — большую миску под полотенцем.
— Люди придут к одиннадцати, — сообщает Мейри. — Деньги надо убрать с глаз.
— Уже убраны.
— Куда?
— Неважно.
Она смотрит через плечо в переднюю.
— Олуэн принимала посетителей у гроба.
— Олуэн лежит в гробу.
— Поэтому принимать будешь ты.
Ффион появляется рядом со мной.
— Эйра никого не приглашала.
— Люди идут не по приглашению.
Сиан поднимает миску.
— Я принесла суп. Можно просто поставить на кухне.
— Можно, — отвечаю я.
Мейри входит следом, не дожидаясь отдельного разрешения. Коробку ставит на узкий стол и открывает. Внутри карточки с именами, несколько ключей на бечёвках и сложенные листы.
— Что это?
— Просьбы Олуэн. Кто получит книги, скатерти, посуду часовни. Она диктовала мне зимой.
— Подпись есть?
— Она доверяла мне.
— Значит, подписи нет.
Мейри вынимает первый лист.
— Свидетели есть.
— Кто?
— Хауэлл. Энид. Я.
— Энид может подтвердить?
— Если захочет.
— Хауэлл?
— Он подтвердит.
Ффион забирает у Сиан миску и уносит на кухню, освобождая ей руки.
— Ничего не распределяем до похорон, — говорю я.
— Часовенные вещи дому не принадлежат.
— Тогда Энид принесёт свою книгу и сверит.
Мейри складывает листы обратно.
— Ты вернулась на два дня и уже требуешь бумаги у людей, которые держали эту деревню, пока тебя здесь не было.
— Именно поэтому.
Сиан закрывает крышку коробки.
— Я могу спросить у тёти.
Мейри смотрит на неё.
— Энид тяжело дышит.
— Говорить ей это не мешает.
Сиан берёт коробку за боковые ручки.
— Отнесу обратно до сверки.
Мейри не отпускает сразу. Несколько секунд они держат коробку вдвоём, каждая за свой край. Внутри ключи касаются металла. Сиан сильнее; коробка остаётся у неё.
— Люди придут, — повторяет Мейри.
— Дверь будет закрыта, — отвечаю я.
— Олуэн не закрывала.
— Сегодня дом мой, по твоим словам.
Она видит собственную формулировку и не находит безопасного способа забрать её обратно.
Сиан уходит с коробкой. Мейри остаётся у гроба, кладёт ладонь на крышку и читает короткую молитву, не спрашивая, хотим ли мы слушать. Ффион возвращается из кухни, садится на нижнюю ступеньку и ждёт.
Когда Мейри заканчивает, она поворачивается ко мне:
— Хлеб принят. Люди будут считать, что ты согласилась.
— Дай записал обратное.
— Люди не читают книги Дая.
— Их проблема.
— Станет твоей.
Ффион поднимается.
— Время вышло.
— Чьё?
— Ваше в этом доме.
Мейри надевает перчатки и уходит, закрыв дверь сильнее, чем требуется защёлке.
Я запираю.
К одиннадцати возле калитки стоят люди.
Они не стучат все сразу. Подходят по одному, оставляют еду, цветы или конверты на стене; некоторые ждут, пока мы посмотрим из окна. Ффион фотографирует каждое подношение с фамилией, если она указана. Безымянные вещи ставим отдельно. Дверь не открываем.
Гвен приходит сзади, через кухню. У неё свой ключ или дверь оставалась открытой для неё; я не успеваю определить. Она видит людей у калитки и недовольно качает головой.
— Мейри сказала, что принимаете.
— Мейри ошиблась.
— Редкий день.
Гвен ставит на плиту чайник.
— Суп Сиан в холодильнике. Его надо съесть сегодня.
— Запишем.
— Не издевайся над едой. Она не виновата, что у вас всё стало уликой.
Она открывает шкаф и замечает, что хлебные крошки Олуэн всё ещё накрыты блюдцем.
— Их пора убрать.
— Куда?
— Раньше Олуэн выносила птицам или сжигала. Если хлеб был тяжёлый, оставляла до похорон.
Ффион поворачивается.
— Что значит тяжёлый?
Гвен берёт чашки, не отвечая.
— Спросите Дая.
— Все отправляют к Даю, — замечаю я.
— Потому что он не украшает ответы.
— А ты?
— Я украшаю пироги. Ответы оставляю как есть.
Она наливает чай и подаёт мне чашку.
— Что у тебя с лицом?
— Ничего.
— Ты бледнее стены.
Ффион отвечает:
— Был эпизод выпадения. Четыре минуты.
Гвен ставит чайник.
— Хауэлл знает?
— Нет, — произносим мы одновременно.
Она смотрит на нас по очереди.
— Хорошо.
— Почему?
— Потому что Гарет лечит словами ещё до того, как решил, от чего.
Гвен не развивает мысль. Возвращается к крошкам, снимает блюдце и проверяет бумажный свёрток.
— Эти оставлю. Олуэн была тяжёлая.
— Ты знаешь содержание?
— Нет.
— Тогда почему?
— После хлеба ты искала прихожую собственной квартиры, стоя в её кухне. Для меня достаточно.
Она заворачивает крошки плотнее и ставит обратно.
Люди у калитки расходятся к полудню. Ффион собирает подношения только после того, как дорога освобождается; каждый предмет получает фотографию и карточку. В одном пакете сыр, в другом свечи, в плетёной корзине яйца и полотенце. Деньги оставили трое, все конверты подписаны.
— Это уже не плата за Олуэн, — произносит Ффион. — Они инвестируют в следующую смерть.
— Или проверяют, принимаю ли роль.
— Разница есть?
— Для денег — нет.
Мы складываем конверты в отдельную коробку и пишем на крышке: не открывать; вернуть владельцам. Ффион добавляет дату и наши имена как свидетелей.
В передней гроб занимает половину комнаты. Тетради Олуэн остаются в открытом шкафу, но из дверей их не видно. Я переношу их на кухонный стол по одной, сохраняя порядок снимками.
Серые идут первыми.
Ффион ставит телефон на подставку и снимает каждое движение. Я диктую цвет корешка, состояние обложки и годы. Тетрадь 1998–2003 кладу отдельно; название диапазона совпадает с годами после смерти Бранвен.
— Не открывай её первой, — просит Ффион.
— Почему?
— Потому что именно её ты уже выбрала глазами.
— Значит, она важнее.
— Значит, ты не нейтральна.
— Я и не буду.
— Тогда хотя бы знаем где.
Мы начинаем с самой ранней школьной тетради. Внутри инициалы, даты, суммы и короткие обозначения предметов. Часть страниц занята обычными расходами: мука, соль, уголь, автобус до Уэлшпула. Между ними появляются смерти. Олуэн не отделяла обряд от хозяйства; хлеб для мёртвого стоял рядом с оплатой ремонта крыши и покупкой новых наволочек.
На странице 1986 года возле инициалов К.П. написано «без соли». Ниже — время, имя Дая и слово «ночь». Я фотографирую страницу и не строю версию.
В 1992 году та же помета стоит рядом с И.Б. Снова ночь. На соседнем листе расходы на свечи и новую защёлку для задней двери.
— Две записи, — замечает Ффион.
— Пока две.
— Дай предупреждал про узлы.
— Здесь узлов нет.
Мы продолжаем.
Среди страниц встречаются пуговицы, пришитые прямо к бумаге. Иногда рядом указан цвет, иногда только дата. Одна светлая пуговица закрывает часть строки; я не поднимаю её. Ффион снимает боковым светом, чтобы сохранить рельеф.
— Это индекс? — спрашивает она.
— Не знаю.
— Счёт?
— Возможно.
— Триггеры?
— Возможно.
— Ненавижу это слово.
— Какое?
— «Возможно». Оно у вас с Вон скоро станет семейным.
Я не отвечаю. У Вон ещё нет места в этой главе нашей жизни, однако Ффион уже строит язык, которым мы будем с ней говорить.
К трём часам на столе остаётся последняя серая тетрадь — 1998–2003.
Ффион ставит рядом бутылку воды и карточку с четырьмя предметами.
— Сначала назови.
— Тетрадь. Телефон. Ключи. Чашка.
— Место?
— Кухня Олуэн.
— Хорошо.
Я открываю обложку.
На первом развороте нет записей. Второй начинается апрелем 1998 года. Дата смерти Бранвен стоит у края страницы без имени, только B.P. Ниже — короткая черта, две точки и приклеенная полоска бумаги, которую кто-то вставил под сгиб. У нижнего поля виден след от снятой пуговицы; остались нитка и два отверстия.
Я не касаюсь страницы.
— Сними общий вид, — прошу я.
Ффион фотографирует.
На следующем листе записи продолжаются уже маем. Между ними одна строка вырезана аккуратно, по линейке; край гладкий, без бахромы. Человек, удалявший страницу, не торопился.
— Это Олуэн? — спрашивает Ффион.
— Ножницы её.
— Это не доказательство.
— Я знаю.
В глубине тетради лежит сложенный аптечный пакет. Его пришили к внутренней стороне обложки двумя стежками. На клапане инициалы M.P. и дата 1997 года; ниже — B.P. и короткая черта.
Мы не открываем.
— Фотографии, — напоминает Ффион.
Я снимаю пакет, стежки, клапан и расстояние до страницы Бранвен.
Дальше начинается 2003 год.
В начале ноября стоит E.J. Рядом небольшая светлая пуговица, пришитая к бумаге, и помета, которую я не могу разобрать: то ли «пост.», то ли «под.». Ниже — две точки.
Под записью вложена полоска из аптечного бланка. На ней нет текста, только край печати и номер, обрезанный посередине.
— Эйрлис? — спрашивает Ффион.
— Имя ещё не подтверждено.
— Но ты его подумала.
— Да.
— Тогда запиши как версию.
Я беру отдельный лист.
E.J., ноябрь 2003 года. Возможное имя — Эйрлис Дженкинс. Основание: семейная память и адрес Кум-Лейн требуют проверки. Две точки и сокращение значения не имеют до повторов.
Ффион читает, убирает лист в прозрачный файл и кладёт карандаш поперёк открытой страницы, не касаясь пуговицы.
— Сегодня не трогаем.
— Почему?
— Потому что ты уже потеряла четыре минуты на монете и смотришь на эту пуговицу дольше, чем на гроб Олуэн.
Я закрываю ладонью край тетради, не сдвигая страницу.
Снаружи у калитки останавливается машина. Двигатель работает несколько секунд, затем глохнет. Через окно виден тёмный «Вольво» Хауэлла.
Ффион не убирает телефон с записи.
Он выходит, берёт с пассажирского сиденья бумажный пакет и направляется к дому.
Карандаш остаётся поперёк страницы E.J.
Глава 4. Не будите девочку
«Вольво» Хауэлла останавливается возле калитки, пока карандаш лежит поперёк страницы Э. Дж.
Ффион не закрывает тетрадь. Сдвигает её к себе, накрывает прозрачным файлом и оставляет телефон на подставке, чтобы в кадре сохранились страница, сокращение и светлая пуговица. Красный знак записи горит в верхнем углу экрана.
— Ничего не убираем резко, — произносит она. — Он видел машину у дома и может спросить, чем мы заняты. Ответим: семейные бумаги.
— Это и есть семейные бумаги.
— Тем легче не придумывать.
Хауэлл выходит с бумажным пакетом под мышкой. Нижний край дверей «Вольво» светлеет от дорожной пыли, крыша машины отражает окно передней. Он запирает дверь, проверяет ручку и идёт к дому, опираясь на трость лишь на неровных камнях.
Ффион смотрит на телефон.
— Запись оставляю.
— Он заметит.
— Пусть.
Я иду в прихожую.
Хауэлл стучит дважды. Между ударами выдерживает паузу, принятую здесь для людей, которые готовы ждать у двери и всё же рассчитывают войти. Я открываю.
В руках у него пакет из пекарни Лланфиллина. Сквозь бумагу проступило масляное пятно, верх завёрнут внутрь и закреплён деревянной прищепкой.
— Гвен позвонила, — объясняет он. — Сказала, что в доме остались двое взрослых и ни одного человека, способного купить еду.
— Она была здесь час назад.
— За час люди успевают снова стать голодными.
Он снимает пальто и вешает рядом с курткой Ффион. Трость оставляет у стены.
— Олуэн?
— Всё ещё в гробу.
— Дай приезжал?
— Утром. Гроб заберёт в день службы.
Хауэлл смотрит в переднюю. Закрытая крышка занимает середину комнаты, стулья отодвинуты к стенам; возле буфета стоят коробки с подношениями, на каждой Ффион написала дату и условие возврата. Из кухни виден край серой тетради.
— Вы начали разбирать бумаги.
— Начали описывать состояние.
— Разумно.
Он идёт на кухню, не спрашивая дорогу. В этом доме он бывал чаще меня и сохраняет право движения в памяти тела: обходит нижнюю ступеньку, не задевает косяк плечом, ставит пакет на свободное место между сахарницей и прозрачными файлами.
Ффион остаётся у стола.
— Доктор Хауэлл.
— Ффион. В аптеке вас сегодня не ждут?
— После обеда.
— Значит, я успел до профессионального осуждения.
— Оно работает без расписания.
Он принимает ответ движением головы и смотрит на телефон.
— Вы записываете?
— Положение тетради и всех, кто к ней подходит.
— Тогда назову время входа, если нужно.
Ффион показывает экран часов.
— Уже сохранилось.
Хауэлл не приближается к тетради. Ставит пакет так, чтобы тот не касался файла, расстёгивает верхнюю пуговицу пиджака и садится на стул возле окна. Стакан Гвен находится на подоконнике, лампы в кухне нет; дневной свет падает сбоку, подчёркивая морщины у его рта и белую линию на воротнике рубашки.
— Нашли имя? — спрашивает он.
— Инициалы, — отвечаю я.
— Олуэн любила сокращения.
— Почему?
— Полные имена занимают место.
— У неё были тетради.
— Место бывает не только на бумаге.
Ффион разворачивает пакет из пекарни. Внутри четыре булочки с сыром и две сладкие слойки. Она переносит еду на тарелку, бумагу складывает пятном внутрь.
— Вы знали, что Олуэн записывала умерших?
— Знал, что она ведёт свои книги.
— Видели?
— Обложки. Иногда страницы, если она просила найти дату.
— Какие даты?
— Похороны, платежи, кто приносил хлеб, кому вернуть посуду. Она не объясняла систему.
— Пуговицы?
Хауэлл смотрит на файл поверх открытой тетради.
— Видел пришитые к страницам. Олуэн хранила предметы, если считала их важнее имени.
— Почему пуговица важнее?
— Это вопрос к ней.
— Вы никогда не спрашивали?
— Спрашивал о лекарствах, дыхании и боли. Остальное она сообщала по выбору.
Ффион ставит перед ним чашку, наливает чай из заварника Гвен. Себе и мне тоже. Стакан воды остаётся у окна.
— Вы присутствовали при её обрядах? — спрашивает она.
— Иногда приходил до хлеба или после.
— Во время?
— Несколько раз.
— Что происходило с Олуэн?
Хауэлл берёт чашку обеими руками, согревая пальцы.
— Она ела. Дай закрывал крышку. Люди уходили к столу.
— Я спрашиваю о ней.
— Бледнела, уставала, иногда не узнавала комнату сразу. В моём распоряжении не было измерений, позволяющих связать это с обрядом. Голод, возраст, напряжение и чужие ожидания тоже действуют на тело.
— Вы осматривали её?
— Она редко разрешала.
— Когда разрешала?
— Если падала или не могла назвать дату.
Я смотрю на открытую тетрадь. В ранних записях после плотных страниц остаются пустые строки; возле пятнадцати похорон есть отметки, которые позже совпадут с ниткой пуговиц. Сейчас у нас только несколько пришитых к бумаге предметов и предупреждение Дая не развязывать узлы.
— Она теряла время? — спрашиваю я.
Хауэлл подносит чашку к губам.
— Люди теряют время по-разному.
— Олуэн.
— Да. Иногда.
— Насколько?
— Несколько минут. Один раз больше часа.
— Когда?
— После похорон женщины из Кум-Лейн.
Карандаш на столе касается прозрачного файла. Ффион не двигает руку, но пальцы останавливаются.
— Имя? — спрашивает она.
Хауэлл смотрит на нас обеих.
— Эйрлис Дженкинс.
В комнате появляется внешнее имя.
Я записываю его на отдельной карточке, указываю источник и время. Рука идёт свободно.
— Год?
— Две тысячи третий.
— Дочь была рядом?
Пауза короткая.
— Элери жила с матерью.
— Сколько ей было?
— Восемнадцать или около того.
— Вы были у Эйрлис перед смертью?
— Был.
— У постели?
— Семья просила объяснить, как действовать ночью.
— Сидели справа от лампы?
Хауэлл ставит чашку на стол.
Ффион поворачивает голову ко мне.
Вопрос вышел раньше, чем я проверила источник. Положение стула дала Гвен у Энид, однако та сцена ещё не произошла; в нынешней точке романа внешнего подтверждения у меня нет. Есть только страница, пуговица и закрытое место возле лампы, которое я ещё не открывала.
Хауэлл рассматривает меня дольше, чем прежде.
— В комнате была лампа, — отвечает он. — Где именно стоял стул, не помню.
Я кладу ручку.
Ффион вмешивается:
— Вы сказали, Олуэн потеряла больше часа после похорон Эйрлис. Кто это видел?
— Дай привёз её домой. Гвен оставалась до утра. Я зашёл, когда позвонили.
— Что она делала?
— Сидела на кухне. Не узнавала собственную чашку. Повторяла, что девочку нельзя будить.
Фраза входит в комнату через живого человека.
— Какую девочку? — спрашиваю я.
— Элери. Вероятно.
— Почему нельзя было будить?
— Не знаю.
— Вы слышали эти слова раньше?
Хауэлл берёт чашку снова. Большой палец проходит по краю ручки.
— Такие фразы говорят в домах, где кто-то умирает. Детей отправляют спать, взрослых просят не шуметь.
— Элери было восемнадцать.
— Для семьи возраст не всегда меняет слово.
Он смотрит на открытую страницу, хотя файл закрывает записи. Видны только E.J., край светлой пуговицы и карандаш поперёк листа.
— Не открывайте всё за один день, Эйра.
— Почему?
— Потому что вы уже потеряли часть собственной квартиры из-за монеты, происхождение которой ещё не проверено.
Ффион медленно ставит чашку.
— Откуда вы знаете про прихожую?
