— Почему перед свидетелями?
— Чтобы завтра никто не сказал, что я закрыл гроб раньше твоего ответа.
— Ты защищаешь себя.
— Всегда.
Он переносит коробку на верхнюю полку буфета. Ключ от неё висит у него на поясе.
Мейри расставляет стулья. Сиан помогает Гвен на кухне. Бетан ушла к отцу, однако её конверт остался на блюде до пересчёта. Хауэлл сидит у стены, трость между коленями, и беседует с пожилым мужчиной, который пришёл последним. Их голоса не слышны целиком; мужчина держит Хауэлла за рукав и несколько раз повторяет имя своей жены.
Олуэн лежит в центре дома, где при жизни никогда не позволяла людям переставлять мебель без её участия.
Я поднимаюсь наверх.
Её спальня открыта. Постель снята до матраса; бельё Гвен сложила в корзину, одеяло висит на спинке стула. На тумбочке остался светлый круг от блюдца, синяя книга и очки.
Книга называется «Списки прихода Лланголвена, 1908–1946». Между страниц вложена записка, но я не вынимаю её. Сначала фотографирую обложку, положение очков и светлый круг на дереве. Записка видна только краем.
Шкаф с лекарствами закрыт. На ручке нет ключа; замок простой, деревянный. Я открываю ящик тумбочки. Внутри носовые платки, батарейки для слухового аппарата и моток серой нити. Ни одной тетради.
Из коридора видна моя старая комната. Дверь распахнута, на кровати лежит сумка из Кардиффа, которую кто-то поднял из машины. Значит, Дай или его помощник открывал багажник моими ключами. Я не давала разрешения.
Спускаюсь.
— Кто принёс сумку?
Дай поднимает глаза.
— Я.
— Ты открыл багажник.
— Ключ был у меня.
— Это не разрешение.
Он принимает замечание без оправдания.
— Сумку оставить в машине?
— Надо было спросить.
— Да.
Одно слово. Никакой защиты. От этого злость не получает поверхности.
— Верни ключи.
Дай снимает куртку со спинки стула и проверяет внутренний карман. Связка звякает в руке. Он смотрит на часы.
— Через несколько минут.
— Почему не сейчас?
— Хлеб подошёл.
Гвен входит с круглым караваем на деревянной доске. Корка светлая, в середине неглубокий надрез. Рядом на подносе стоит соль в маленькой стеклянной банке и пустое блюдце.
Ффион ещё в дороге.
— Я обещала позвонить до решения.
— Звони, — разрешает Дай.
— Мне не требуется разрешение.
— Тогда звони.
Я набираю Ффион. Она отвечает через громкую связь автомобиля; слышны указатель поворота и навигатор, называющий расстояние до Лланфиллина.
— Они начинают, — сообщаю я.
— Я в сорока минутах.
— Дай спрашивает сейчас.
— Попроси подождать.
Я смотрю на него.
— Сорок минут.
— Хлеб остынет, — отвечает Гвен.
Ффион слышит.
— Гвен, мёртвые не оценивают температуру корки.
— Живые оценивают.
— Тогда дайте Эйре поесть его завтра за завтраком, если ей захочется.
Мейри подходит к телефону.
— Обряд не назначают по рабочему расписанию аптеки.
— И человека не назначают на обряд по расписанию часовни.
— Ффион, вас здесь нет.
— Поэтому говорите громче.
Дай протягивает руку.
— Телефон оставь включённым. Свидетелем будет и так.
Я кладу аппарат на подоконник возле фотографии Бранвен. Ффион остаётся на линии.
Стулья отодвигают к стенам. Дай переносит деревянную доску к гробу, однако хлеб пока не кладёт. Мейри встаёт у изголовья, Гвен — возле кухни. Сиан остаётся у двери, Хауэлл выбирает место у буфета, откуда видны мои руки и лицо Олуэн.
— Что именно я должна сделать? — спрашиваю я.
Дай отвечает по порядку:
— Хлеб кладут на крышку или на доску над открытым гробом. Соль справа. Берёшь двумя руками, ешь до конца. После этого крышку закрываю.
— Что я ем?
Мейри произносит:
— Её грехи.
— Я спрашиваю Дая.
Он смотрит на хлеб.
— То, что семья считает её грехами.
— А ты?
— Я отвечаю за действие.
— Если откажусь?
— Уберу хлеб. Закрою крышку. Деньги верну по фамилиям.
— И Олуэн уйдёт голодной, — добавляет Мейри.
— Это ваша формулировка.
— Это наш обычай.
Хауэлл говорит со своего места:
— Результат отказа существует только в вере присутствующих.
— Вы повторяете это так, чтобы любая сторона могла считать вас своим.
— Привычка врача.
— Удобная.
— Часто.
Ффион через телефон спрашивает:
— Эйра, ключи где?
Дай держит их в руке. Связка лежит на его ладони, брелок суда свисает между пальцами.
— У него.
— Положи на стол, Дай.
Он смотрит на телефон, затем на меня.
— После хлеба или отказа.
— Вот теперь это давление, — произносит Ффион.
— Это порядок, — отвечает он. — Я не дам ей уехать в середине, оставив открытый гроб и людей в доме.
— Машина принадлежит ей.
— Ключи верну при любом ответе.
Я подхожу и забираю связку из его ладони.
Дай не удерживает.
Ключи оказываются у меня. Значит, клетка существовала лишь до проверки. Я кладу их на подоконник рядом с телефоном, чтобы Ффион услышала металл.
— Теперь спрашивай.
Дай берёт хлеб с доски. Отрезать ничего не требуется: маленький каравай испечён для одного человека. Он ставит доску поперёк открытого гроба, ниже сложенных рук Олуэн. Дерево опирается на края и не касается ткани.
Мейри открывает банку. Дай забирает её, насыпает соль в блюдце и ставит справа.
Я смотрю на Олуэн.
В доме нет ни одного предмета, который объяснял бы, почему именно я. Есть родство, ожидание и деньги, принесённые до ответа. Есть бабушка, которая много лет ела за чужих мёртвых и не оставила мне прямого распоряжения. Есть люди, уверенные, что кровь заменяет согласие.
На синей книге в спальне лежит записка. На полках могут быть тетради. Бранвен умерла, когда мне было пять. Олуэн прожила ещё двадцать восемь лет среди вещей, которые не объясняла.
Ффион зовёт меня по имени из телефона.
Я не отвечаю ей. Дай кладёт хлеб на доску. Соль ставит справа.
Глава 2. Соль справа
Хлеб лежит поперёк открытого гроба, ниже сложенных рук Олуэн.
Маленький каравай помещается на доске целиком; Гвен сделала надрез в середине, и корка разошлась тонкой светлой линией. Справа стоит блюдце с солью. Слева ничего нет. Дай выбрал положение сам, проверил, не касается ли доска белой ткани, и отступил на шаг.
Мои ключи лежат на подоконнике возле телефона. Ффион остаётся на связи; из динамика слышны дорога, указатель поворота и её дыхание, когда машина входит в очередной подъём. До Лланголвена ей больше получаса.
— Спрашивай, — произношу я.
Дай смотрит на часы.
— Берёшь хлеб за Олуэн Причард?
Мейри стоит у изголовья, обе руки держит на спинке стула. Гвен остаётся возле кухонной двери, фартук присыпан мукой до кармана. Хауэлл сидит у стены, трость поставил между коленями; лицо обращено ко мне, взгляд удерживает расстояние от рта до хлеба.
— Что значит «за»?
— Семья кладёт на мёртвого его грехи, — отвечает Мейри. — Ты принимаешь их, чтобы он ушёл чистым.
— Я спрашиваю Дая.
Он не торопится.
— Берёшь хлеб. Ешь до конца. Я закрываю крышку.
— Что изменится?
— В моей работе — гроб.
— В Олуэн?
— Этого я не знаю.
— Во мне?
Дай переводит взгляд на Хауэлла.
— Я тоже не знаю, — отвечает тот. — Если почувствуете слабость, тошноту или потерю ориентации, я останусь рядом. Медицинская причина для обряда отсутствует. Медицинского запрета тоже нет, если хлеб обычный и у вас нет аллергии.
— Очень полезно.
— Я стараюсь не выдавать веру за заключение.
Мейри сжимает спинку стула.
— Олуэн делала это всю жизнь.
— Олуэн выбрала сама?
Никто не отвечает сразу.
Гвен обтирает ладони о фартук.
— Первый раз — не знаю. В остальные могла отказаться.
— Отказывалась?
— При мне нет.
— Значит, не могла.
— Значит, не отказалась.
Гвен не защищает обычай. Она защищает точность собственного свидетельства.
Ффион говорит из телефона:
— Эйра, ты можешь выйти. Ключи у тебя.
Я смотрю на связку возле экрана. Дай вернул её, когда я потребовала. Калитка открыта, моя машина стоит вдоль стены, сумка наверху. Никто не удерживает дверь.
Олуэн лежит в гробу с чужим выражением лица. На платье нижняя пуговица темнее остальных. Возле изголовья закрытая коробка с кольцом, которое она не носила много лет. На блюде у буфета деньги людей, уже оплативших действие, на которое я ещё не согласилась.
Если уйти, Дай закроет крышку. Служба состоится. Мейри получит историю о внучке, бросившей бабушку голодной. Гвен вернёт хлеб на кухню или отдаст людям. Хауэлл уедет на своём «Вольво». Дом останется мне вместе с тетрадями, синей книгой и двумя таблетками на подоконнике.
Я всё равно войду в комнаты Олуэн.
— Беру, — отвечаю я.
Ффион произносит моё имя. Мейри выпускает спинку стула и опускает руки. Дай не меняется в лице; только открывает стеклянную банку и подвигает блюдце ближе к доске.
— Двумя руками.
Я подхожу к гробу.
Хлеб весит больше, чем выглядит. Нижняя корка ещё хранит тепло, середина остыла. Я беру каравай ладонями снизу, поднимаю с доски и жду инструкции.
— Соль, — напоминает Дай.
— Сколько?
— Сколько возьмёшь.
Я отламываю край. Корка ломается с сухим звуком, крошки падают на доску и белую ткань у ног Олуэн. Мейри наклоняется, собираясь смахнуть их, но Дай поднимает ладонь.
— До крышки ничего не трогаем.
Я касаюсь хлебом соли. Несколько кристаллов удерживаются на мякише, часть падает обратно в блюдце.
Первый кусок сухой. Соль остаётся на языке, корка царапает нёбо. Я жую, глядя на руки Олуэн, потому что лица в поле зрения слишком много.
Ничего не происходит.
Второй кусок больше. Гвен поставила на буфет стакан воды, но Дай не разрешает пить до конца обряда. В его правилах хлеб должен быть съеден одним действием; воду можно дать, если человек подавится. Я записала бы это, если бы руки были свободны.
— Медленнее, — просит Ффион.
— Она ест нормально, — отвечает Хауэлл.
— Я говорю с ней.
Он принимает границу движением головы.
Третий кусок проходит тяжелее. Мякиш собирается во рту плотной массой; приходится удерживать его языком, пока дыхание идёт через нос. Я считаю движения челюсти, но сбиваюсь на девятом и начинаю заново. В доме слышно, как закипает чайник. Гвен не уходит к плите.
Мейри смотрит на хлеб с ожиданием, в котором нет любопытства. Она знает, что должно произойти, и заранее согласилась со своей версией.
— Что чувствуется? — спрашивает она.
Дай поворачивается к ней.
— До конца не спрашивают.
— Кто установил?
— Олуэн.
Это первое её распоряжение, произнесённое в комнате после смерти.
Я доедаю половину каравая. На срезе видны крупные поры, у корки осталась мука. Хлеб обычный. Гвен печёт такой к супу, только делает крупнее и не кладёт рядом мёртвого.
Телефон на подоконнике гасит экран. Голос Ффион остаётся.
— Я здесь.
Я киваю, хотя она не видит.
Следующий кусок приносит холод в ладони.
Не в комнате. Дерево под ногами остаётся тёплым от отопления, хлеб не меняет температуры. Холод существует внутри прикосновения: возле большого пальца, где корка давит на кожу, появляется тяжесть, связанная с чем-то, чему нет названия. Я меняю хват. Тяжесть перемещается вместе с хлебом.
Слева от груди Олуэн возникает второе давление. В районе коробки с кольцом.
У буфета — третье, слабее, возле блюда с конвертами.
Я перестаю жевать.
— Эйра? — Ффион слышит паузу.
— Всё в порядке.
Хауэлл встаёт.
— Посмотрите на меня.
Я не выполняю.
— Зачем?
— Проверю ориентацию.
— Я знаю, где нахожусь.
— Назовите.
— Дом Олуэн. Передняя. Открытый гроб.
— Дата?
Я называю. Голос работает, слова выходят в нужном порядке.
Он остаётся стоять, но ближе не подходит.
— Продолжать можете?
Вопрос адресован мне, а не обряду.
— Да.
Я откусываю снова.
Давление разрастается. Оно не превращается в сцену, голос или образ; некоторые предметы в комнате начинают требовать внимания. Коробка с кольцом. Конверт Прайсов на блюде. Тёмная пуговица на платье Олуэн. Серый кардиган у стены. В каждом есть закрытое место, и я знаю о его существовании без знания содержания.
Я закрываю глаза на один вдох.
За веками остаётся то же распределение: хлеб в руках, соль справа, Олуэн ниже. Закрытые места не исчезают.
— Открой глаза, — просит Ффион.
Я открываю.
— Четыре предмета, — продолжает она.
— Хлеб. Блюдце. Телефон. Коробка у изголовья.
— Хорошо.
Мейри смотрит на телефон.
— Она всегда так с тобой разговаривает?
— Когда люди вокруг забывают, что человек важнее обычая, — отвечает Ффион.
Гвен выключает чайник. Дай проверяет часы.
Я ем дальше.
Последний кусок корки остаётся у большого пальца. На доске лежат крошки, в блюдце соли стало меньше. Глотать трудно из-за сухости; Хауэлл берёт стакан и держит наготове, не подавая.
— До конца, — напоминает Дай.
Я кладу в рот последний кусок.
На мгновение комната становится слишком подробной. Я вижу заусенец на деревянной ручке гроба, трещину у края блюдца, нитку на рукаве Мейри, белый след от чашки на буфете. Закрытые места внутри предметов собираются в один порядок. Их много. Больше, чем вещей перед глазами.
Это не память.
Это знание о наличии памяти.
Я глотаю.
Дай ждёт, пока рот освободится.
— Всё?
Я показываю пустые ладони.
Он берёт доску, пересыпает крошки на сложенный бумажный лист и передаёт Гвен. Блюдце с солью остаётся у гроба.
Хауэлл подаёт воду. Стакан находится в его правой руке, пальцы держат середину, не закрывая край. Я пью. Вода смывает соль, но давление возле коробки и конвертов остаётся.
— Голова? — спрашивает он.
— На месте.
— Тошнота?
— Нет.
— Зрение?
— Вы всё ещё стоите у гроба.
— Этого достаточно.
Он возвращает стакан на буфет, на виду, далеко от лампы.
Дай просит отвернуться.
Я поворачиваюсь к лестнице. Ффион остаётся на связи. За спиной крышку поднимают двое: Дай и мужчина, вернувшийся из фургона. Дерево проходит над краями гроба, ложится в паз. Металл входит в подготовленные отверстия.
Мейри начинает читать молитву раньше пастора. Гвен не присоединяется. Хауэлл тоже молчит.
Последний винт затягивают у изголовья.
Дай касается моего плеча.
Когда я оборачиваюсь, Олуэн уже находится под крышкой. На дереве осталась одна крошка возле правой ручки. Дай снимает её пальцем, кладёт на бумагу к остальным и складывает лист вчетверо.
— Зачем сохраняешь?
— До похорон.
— Что с ними делают?
— Гвен решит.
— Олуэн решала?
— Иногда сжигала. Иногда отдавала птицам.
Гвен забирает бумажный свёрток.
— Сегодня оставлю в шкафу.
— Почему?
— Потому что ты ещё стоишь.
Ответ мне не понятен, но она уже уходит на кухню.
Мейри подходит первой.
— Теперь дом признает тебя.
— Дом ничего не подписывал.
— У тебя всегда всё должно быть на бумаге.
— Бумага хотя бы сообщает, кто написал.
Она смотрит на крышку.
— Ты почувствовала?
— Хлеб был сухим.
— Это не ответ.
— Другого не будет.
Мейри отходит к входной двери, где уже ждут люди, не присутствовавшие при обряде. Ей нужно сообщить результат. Через минуту в прихожей шёпотом произносят: съела.
Слово проходит быстрее денег.
Дай снимает крышку с жестяной коробки, достаёт конверты по одному и переносит суммы в отдельный журнал. Возле каждой фамилии ставит сегодняшнюю дату и короткую отметку.
— Вернёшь деньги? — спрашиваю я.
— Ты приняла хлеб.
— Я не принимала оплату.
— Поэтому деньги пока у меня.
— Кому они предназначены?
— Тому, кто несёт работу Олуэн.
— Я не согласилась на работу.
— Запишу.
Он делает ещё одну пометку.
— Что именно?
— Хлеб принят. Оплата не принята. Решение о деньгах отложено.
Слово «отложено» мне не нравится, но оно точное.
— Ключи, — напоминаю я.
Дай достаёт связку и кладёт на край буфета.
— Багажник открывал. Сумку принёс наверх. Ты уже знаешь.
— Знаю.
— Больше без разрешения не полезу.
— Запомни.
— Запишу, если нужно.
Он открывает журнал на свободной строке. Я качаю головой.
— Запомни сам.
Дай закрывает книгу.
Люди начинают входить в переднюю. Закрытая крышка делает их смелее: теперь можно приблизиться, коснуться дерева, положить ладонь на ручку и говорить о покойнице в прошедшем времени. Бетан Льюис стоит у изголовья, Сиан держит контейнер с супом, пожилой мужчина спрашивает Хауэлла о времени службы. Мейри распределяет стулья. Комната возвращается деревне.
Я ухожу на кухню.
Гвен накрыла маленький хлебный свёрток блюдцем и поставила в верхний шкаф. На столе лежат нож, остаток теста и льняная салфетка с вышитыми буквами N.T. Красная нить местами выцвела, один угол зашит мелкими стежками.
— Чья? — спрашиваю я.
— Несты Томас. Олуэн использовала её для соли.
— Неста умерла?
— Девять лет назад. Ты была на похоронах.
Я не помню похорон Несты, но это ничего не доказывает: девять лет назад я приезжала на два дня и уехала до поминального стола.
Гвен встряхивает салфетку над раковиной. Из зашитого угла выпадает монета и ударяется о металлический край, затем катится по столу. Старая, тёмная, с женским профилем на одной стороне.
Монета останавливается возле моей руки.
Закрытое место внутри неё сильнее остальных.
Я отдёргиваю пальцы.
Гвен замечает.
— Что?
— Она была в салфетке.
— Вижу.
— Почему угол зашит?
— Неста любила чинить вещи так, чтобы никто не открывал. Олуэн получила салфетки после её смерти. Дочь принесла коробку на часовню.
Гвен берёт нож, собираясь подвинуть монету плоской стороной.
— Не трогай.
Она оставляет нож.
— Эйра?
Из передней доносится голос Хауэлла. Я не отвечаю.
Монета лежит на столе. Закрытое место удерживает внимание с такой силой, что все остальные предметы отступают: нож, тесто, салфетка, чашка возле раковины. Я знаю, что прикосновение откроет его. Никто не объяснял, как. Уверенность пришла вместе с хлебом Олуэн.
— Ффион, — зову я к телефону, оставленному на подоконнике.
Она отвечает сразу:
— Я слышу.
— Здесь монета.
— Отлично. Не трогай до моего приезда.
— Я знаю, что произойдёт.
— Откуда?
— Не знаю.
Гвен стоит у противоположного края стола, руки держит на фартуке.
— Сколько тебе ехать? — спрашиваю я.
— Двадцать восемь минут. Сиди в другой комнате.
Я могу выполнить просьбу. Монета останется на столе, Гвен накроет её стаканом, Дай будет свидетелем. В доме есть закрытый гроб, люди и Хауэлл, способный осмотреть меня, если станет плохо.
Я протягиваю руку.
— Эйра, — голос Ффион становится жёстче.
Большой палец касается края монеты.
Память открывается без перехода.
Я считала пожертвования после воскресной службы. Монеты лежали на столе часовни, купюры — в конвертах. Дилис записывала суммы в книгу.
Я взяла две монеты по два шиллинга и положила под салфетку. Дилис спросила итог. Я назвала сумму на четыре шиллинга меньше.
Она пересчитала. Я сказала, что двое мальчиков брали блюдо и могли уронить деньги возле скамьи.
Вечером я купила сахар, апельсины и мыло. Сдачу завернула в угол салфетки. Дома зашила край красной нитью.
Через неделю нашла одну монету внутри. Не достала.
Гвен держит меня за запястье.
Кухня возвращается вместе с её пальцами. Монета всё ещё под большим пальцем, салфетка лежит рядом, красные стежки совпадают с фрагментом.
— Отпусти предмет, — просит Ффион из телефона.
Я убираю руку.
— Что произошло? — спрашивает Гвен.
Ответ существует целиком. Неста украла пожертвования, солгала Дилис, купила сахар, апельсины и мыло. Я открываю рот.
— Я увидела…
Дальше намерение упирается в закрытое место. Я не заставляю речь продолжаться. Это ещё не страх и не потеря слова. Содержание удерживается там, где возникло.
— Что? — Гвен наклоняется ближе.
— Не могу сейчас.
Фраза проходит.
Хауэлл появляется в кухонной двери. За ним Дай. Люди в передней продолжают разговаривать; Мейри просит кого-то не ставить сумку на крышку гроба.
— Сядьте, — говорит Хауэлл.
— Я стою нормально.
— Тогда назовите место.
— Кухня Олуэн.
— Дату.
Называю.
— Кто рядом?
— Гвен. Вы. Дай. Ффион в телефоне.
— Что держали?
Я смотрю на монету.
— Монету из салфетки Несты Томас.
Все ответы разрешены предметами и живыми свидетелями.
Хауэлл подходит к столу, не касаясь меня. Смотрит на зрачки, просит проследить за пальцем. Я выполняю. Движение глаз не вызывает тошноты.
— Слабость?
— Нет.
— Провал времени?
Я проверяю часы. С момента прикосновения прошло меньше минуты.
— Нет.
— Воспоминание?
Ффион вмешивается:
— Не спрашивайте содержание.
Хауэлл поворачивает голову к телефону.
— Я спросил о форме.
— Она сама разберётся с формой.
— Если это неврологический эпизод, описание важно.
— Запишите предметы и время. Содержание оставьте ей.
Он принимает ограничение, хотя право устанавливать его Ффион получила только через динамик.
— Было чужое событие? — спрашивает он.
Я могу ответить без деталей.
— Да.
— От первого лица?
— Да.
— Вы знали участника до прикосновения?
— Имя знала от Гвен.
— Само событие?
— Нет.
Дай смотрит на салфетку.
— Олуэн ела за Несту.
— На её похоронах? — спрашиваю я.
— Да.
— Монета была у Олуэн всё это время?
— Салфетка была. Про монету не знал.
— Значит, хлеб передал мне то, что Олуэн получила от Несты.
Слова можно произнести как гипотезу. Они не раскрывают кражу.
Хауэлл опускает взгляд на закрытый гроб в передней.
— Или вы знали историю раньше и забыли источник.
— Знали её? — обращаюсь к Гвен.
