Турова Скифия

«Поляне,— пишет летописец,— имеют нрав тихий, стыдливы перед снохами, матерями и родителями, в отличие от «срамословов-матершинников-древлян». Нет на свете терпимее и добродушнее этих людей. Испокон веков они выращивали хлеб, водили табуны лошадей и волов, прочей скотины, строили хаты, растили и воспитывали покорных да смирных детишек. Но в то же время умели постоять за себя, «не замай их, бо сдачи получишь».

Историки, ломая копья в спорах об изначальных корнях земли русской, о Кие, Щеке и Хориве, как-то упускают из виду главное — землю древнюю, полянскую. «Полем же жившемъ особъ и володъющемъ роды своими, иже и до сее (т.е. и до них, до глубокой древности, до скифов и еще ранее до русов — авт.) братьъ бяху поляне, и живяху кождо съ своимъ родомъ и на своих мъстъхъ, владъюще быша 3 братья: единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ, и сестра ихъ Лыбедь». Вот они перед вами как на ладони, как на блюдечке, одни из бесчисленных вождей, князей, царей древнего полянского, то бишь, скифского, то бишь, русского народа.

А еще летописец добавлял, что близ града Киева ...«лес и бор велик». И ловят там зверей диких, непуганых, дивных, и кроме всего прочего, жили там люди «...бяху мужи мудри и смыслёни, нарицахуся поляне, от них же есть поляне в Киеве и до сего дне».

В «Аахенских анналах» под 800 годом упоминаются незнакомые люди, пришедшие в немецкий городок Аахен и называющие себя то «русью», то «славянами». Это были рослые, сильные люди, заросшие бородами, живущие в городе Киеве и принадлежащие к большому племени полян, платят они дань восточным соседям — хазарам, а владыка их называется — катан. Видимо, поляне издавна знали дороги в немецкие земли.

Но и среди тихого да скромного крестьянского роду-племени встречались люди, не уступающие по силе былинным богатырям. Вот как живописно рисует народное предание образ пахаря-оратая Микулы Селяниновича, которого тридцать дружинников «хоробрых» на быстроногих «темно-карих жеребчиках» безуспешно пытались догнать в течение двух суток. И только на третий день «еще до победья» (до обеда) наехали в чистом поле на оратая:

«Как орет в поле оратай, посвистывает,

А бороздочки он да пометывает,

А пенья-коренья вывертывает,

А большие-то каменья в борозду валит.

У оратая кобыла соловая [серая, от «соловья», неприметная],

Гужики [вожжи, поводья] у нее да шелковые

[Отсюда поговорка «Взялся за гуж, не говори, что не дюж»],

Сошка у оратая кленовая,

Омешики на сошке булатные,

Присошечек [отвал] у сошки серебряный,

А рогачик-то у сошки красна золота.

А у оратая кудри качаются,

Что не скачен [скатный] жемчуг рассыпаются,

У оратая глаза да ясна сокола,

А брови у него да черна соболя.

У оратая сапожки зелен сафьян:

Вот шилом пяты носы востры,

[т.е. прошиты накрепко дратвой смоляной]

Вот под пяту — пяту воробей пролетит [узко],

Около носа хоть яйцо прокати

[т.е. ноги прямые, красивые]

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него черна бархата».

Любовью и восхищением дышат былинные слова, ярко рисующие образ недюжинного богатыря, крестьянского пахаря Микулы Селяниновича.

Не менее живописен и рассказ о его силе: когда дружиннички вначале впятером, затем вдесятером, а потом уже и все тридцать...

«сошку за обжи [рукояти] вокруг вертят,

А не могут сошки из земли повыдернуть,

Из омешков земельки повытряхнуть,

Бросить сошку за ракитов куст».

Так глубоко ее загнал пахарь.

«Тут оратай-оратаюшко

На своей ли кобыле соловенькой

Приехал ко сошке кленовенькой.

Он брал-то ведь сошку одной рукой,

Сошку из земли он повыдернул,

Из омешков земельку повытряхнул,

Бросил сошку за ракитов куст»,

Зная наперед, что никто ее не поднимет:

«Маломощный-то наедет — взять нечего,

А богатый-то наедет — не позарится».

Именно таким вот народным пахарем-гигантом, истинным Гераклом видится художнику Константину Васильеву древний Микула Селянинович — гора человек, глыбина матерая, настоящий утес, которому ничего в жизни не страшно, пашущий, «орущий» на черноземных землях Великой Скифии. От Микулы произошли «Мыколай» — Николай, род Вакулы-кузнеца — железного. чоловика, сельские люди — силачи — Селяниновы — «ядущие хлеб-соль русскую». От Микулы и святой Николай Чудотворец, Николай Угодник. Именно поэтому 9 Мая мы празднуем не только День Победы, но и Николу Великого, постарому — «Микулу с кормом».

Таких вот силачей — богатырей, крестьянских сыновей на Руси в деревнях и селах было предостаточно. Они и Змея Горыныча запрягали («Змеевы Валы» — Козьмы-богатыря), они и кожи бычиные мяли-рвали (Никита Кожемяка), они и хол мы громадные — скифские курганы насыпали, «шутили» иногда, подняв угол дома либо амбара, клали под него чью-либо шапку или другую вещь и опускали многопудовую кладь, у хмельных крестьян-мужиков на праздники «складировали» с пяток-десяток возов, ставя их друг на друга. Автору в юности довелось наблюдать такого силача по прозвищу «Иван Копье», который шутя, словно игрушечную, поднимал с земли двухсотлитровую бочку, брал играючи под мышки два пятипудовых чувала да еще пара лежала на спине. Каково!

Замечено, что природа, окружающая среда накладывают свой неизгладимый отпечаток на внешний вид человека. Условия, в которых он живет, формируют не только внешний облик, но и внутреннее его содержание. Южанин и северянин разительно отличаются друг от друга не только одеждой, манерами, образом жизни, но и внешностью.

Анализируя исторические и военные события, происходящие между Югом и Севером Великой Степи на протяжении веков, невольно приходишь к мысли, как мудро и вместе с тем разумно матушка-природа охраняла и тех и других от полного уничтожения. Ведь «Север» практически был неуязвим для южан восемь-девять месяцев в году. Снежные и морозные зимы препятствовали движению конных войск, в весенне-осеннюю распутицу обоз с провиантом, волы, тянущие тяжелые орудия типа «пороков», буквально тонули в грязи и трясине черноземья. Лето же, если оно было жарким и засушливым, также не давало корма коннице и обозу. Оставалось надеяться на весьма умеренный по климатическим условиям год, влажный и вместе с тем жаркий, обильный на дожди и сочный корм, что в Степи случалось довольно редко.

В то же время, «Север», двигаясь на «Юг» с войском, также испытывал на себе непреодолимые трудности, нехватку питьевой воды, нестерпимый зной и засуху, жар палящий пустынной южной стороны, тесноту и скованность, исключающую возможность маневра, и т.д. Одним словом, по пословице: «на чужбине — все немило», «на чужой сторонушке плохо русской головушке».

Замечено также, что если природа, окружающий нас птичий и животный мир, мир насекомых и рыб насчитывает многотысячную, если не более, историю существования и развития, то история человека, и, в частности, русского, славянского, имеет весьма непродолжительный срок, где-то с IX—Х века нашей эры, а глубже, далее — тьма, дикость и т.д. Как-то не вяжется красота и девственность, мощь и сила той далекой, чудной Природы с «угнетенностью и дикостью» тамошнего «Царя зверей и птиц» — древнего Человека-Богатыря.

Замечено, как работали те Богатыри, так и ели. Ни крохи после них на столе не оставалось. А если и оставались какие — никакие крохи, то их сметали широким махом в ладонь, да в рот бросали, перекрестив его напоследок, дабы черт не влетел.

Основой их жизни, пропитания была древняя степная культура рожь и черный, политый потом, ржаной крестьянский хлеб. Ведь каждому известно, что нет на свете труда тяжелее крестьянского, но зато и плоды труда этого каторжанского поистине бесценны.

РЖАНОЙ ХЛЕБ

«Хлеб всему голова».

«Ржаной хлебушко — калачу дедушка».

(Русские поговорки)

Рожь степная да просо — жито — древнейшие русские кормильцы. «Жито» — от жить, выживать. Черный хлеб из ржаной муки крупного помола, ноздреватый, вынутый из русской печи, с коричневатой хрусткой коркой и ладными боками, ни с чем несравнимый по вкусу хлеб! Что с салом его съешь, потерев чесночком, что с кружкой парного молока, что с украинским наваристым, с золотистыми кружочками, пахучим борщом, а то и просто с солюшкой-слезой, капнувшей сверху, жует его русский человек испокон веков. Всюду он в охотку, всегда в милость. Издревле повелось на Руси встречать царя-батюшку либо знатных гостей караваем, краюхой черного крестьянского ржаного хлеба с щепотью соли, дабы помнил государь корни свои дедовы, не забывал народ — чернь русскую. Это нынче подменили его сладостью пышных да узорчатых, витиеватых пшеничных кренделей с вензелями на расписных полотенцах...

Барт Макдауэлл, известный путешественник, в книге «Путешествие по России» пришел в восторг от русского ржаного хлеба: «...самый вкусный хлеб, который довелось есть и который я не встречал во всех 46 странах, где довелось побывать». Встречать гостя хлебом-солью с незапамятных времен считалось в Степи добрым, хорошим знаком. Такого гостеприимного хозяина не трогали ни гунны, ни татары, ни степные гайдуки-разбойнички. Считалось большим грехом поднять руку на человека с иконой и краюхой ржаного хлеба.

До нас дошли пословицы и поговорки тех времен:

«Боронись [т.е. обороняйся] хлебом да солью».

«Хлеб да соль и разбойника смирят».

«От хлеба-соли даже царь не отказывается».

«Милости просим [ласкаво просымо] хлеба-соли отведать».

«Хлеб-соль не бранят. Бог на стене, а хлеб на столе»

«Борошно» — под Воронежем и Курском называли ржаной хлеб. «Борошнею» — всякий мучной товар.

Степь, ее воздух, ее бескрайние дороги, как правило, утомляли кочевника. Походный человек редко бывал сытым. Распрягали коней, давали овсеца, мыли руки, утирались рушниками, садились за стол. Кто ж обидит таких гостеприимных хозяев?

«Конного гостя проводи до коня, а пешего до ворот», — говаривали степенные донские люди.

Ржаной хлеб выпекали в раскаленной, огнедышащей печи, на жарком поде, на еле тлеющих угольках. Тесто взбивали вручную в большущих дубовых кадках-бадьях. Кое-где еще сохранились на Руси старинные, с широким небом, просторные, с полатями русские печи из красного обожженного кирпича. Чудо, а не печи! Готовый ржаной хлеб вынимали из печи, бережно клали на стол, умывали ключевой водицей, крестили крест-накрест, словно дите малое, и накрывали рушничком. Упаси бог отломить либо куснуть краюху, враз схлопочешь. Хлеб должен был упреть, устояться, остыть “маненько”, а уже к утру, чуточку теплый, смирный да ноздреватый, он подавался к столу. Господи! Какой же восторг, какой праздник был в русской избе, когда выпекался ржаной хлеб!

Замечено, что современные целлофановые обертки, скрипящие пакеты для хлеба смерти подобны. Он в них задыхается и, как дите малое, плачет, то есть мокнет, становится влажным и клеклым. Только под крестьянским ситчиком да подо льном, да под полотенчиком-рушничком хлеб дышит вольной грудью, катается, словно мячик, по широкому полю, то бишь, по столу.

«Сколь не кушай, а лучше ржаного хлебушка не придумаешь»,

«Ломай ржаной, не кроши, а крохи сгреби да в рот положи»,

«У нас хлеб ржаной, квас кислый, нож вострый, сальце прорезью, отрежем гладко, поедим сладко. Будь гостем, садись к столу, мил человек»,

Не гневайтесь, чем богаты, тем и рады. Давай, мать, что в печи, все на стол мечи, у нас запросто, без мягкого, на ржаных, да сытных, — примерно так угощал русский человек гостей своих. Рожь высокая, колосистая, стоящая стеной в чистом поле, ржаной, рыжий, статный, простой и надежный чисто русский хлеб. Слава тебе и низкий поклон! Ржаной хлеб чистил желудок, словно скребок, словно наждачная бумага, от всякой накипи, бугорков, холмиков, шишек, полипов, опухолей. Он плотно ставил человека на ноги, был стержнем, основой, якорем для русского человека. Казалось бы, чего не хватает нашему человеку за границей: отдыхай, наслаждайся, роскошь, изобилие, комфорт бьют по глазам! Ан нет, воли, степного воздуха, ржаного хлебушка да кваса пенистого недостает, не хватает ему. «Господи! — слезно жаловался граф Шереметев А. С. Пушкину.

Трудно, брат, жить в Париже, есть нечего: черного хлеба не допросишься». Каково! И это при шереметевских-то миллионах... Все есть, всего на валом, но главного-то родного — русского ржаного хлебца не хватает. Не в этом ли кроются корни нашей тоски — ностальгии?

Ржаной, без обману, без подмесу, истинно славянский хлеб ложился плотно, крепко, статно.

«Пшеничка — по верхосытку, а ржануха — на закладуху».

«Калач приестся — а ржаной никогда».

«С калача [бублика] лицо белеет, а со ржи краснеет [здоровеет]».

«С калача личико хоть и бело, а со ржи — словно дубленое».

«Кал-ач» — по-татарски «не надейся, будешь голоден». «Калач проглотишь и еще захочешь», — говорили бывалые люди. «В Москве калачи — дюже горячи». «Сайки, что свайки, булки, что люльки, калачи, что рогачи, — жаловались степные люди,— все в брюхе пролетает, один лишь хлеб ржаной становится». «Любой хлеб приедается — ржаной никогда!» — ставили точку знающие люди.

Рожь — ржаной, Русь — русский, рожаница — мать, эти слова испокон веков были тесно взаимосвязаны. Выверенный столетиями в холщовой крестьянской суме, в поле, на пашне, на вольном ветерке, в казацких переметах, в подсумках суворовских и кутузовских солдат, в кобзарских и юродивых милостынях, у бурлацких и цыганских костров, ржаной хлеб всегда был желанным гостем. Кстати, “сумой” издавна на Дону называли казачью артель. ”Односумами” — нескольких служилых казаков с одного хутора, державших в походах одну либо нескольких выючных лошадей с сумами.

«Люди добрые, подайте, Христа ради, поминаючи родителей во царствии небесном!» — стучались к нам в калитку согбенные старушки-побирушки с мальцами-поводырями. Грязные, рваные куфайки, кирзовые сапоги послевоенного лихолетья, страшный голод и пухлые люди, изнемогающие от него, сосущие кости и живущие на одной лебеде, щавеле и крапиве, надолго, навечно врезались в мою память. И хотя у матери нас было пятеро, не считая стариков, но она отворачивалась к столу, плечики ее подрагивали мелко-мелко и, достав краюху ржаного, отламывала, отрывала кусок хлеба и протягивала его нищим и обездоленным.

Старушки шли дальше с протянутой рукой, и, помню, не в каждом дворе светилась удача. «Не гневайтесь, люди добрые, самим есть нечего. Впору хоть суму надевай», — отвечали нищенкам такие же бедные и убогие люди. Те же не обижались нисколько, доходили до конца проулка, поднимались на весенний, залитый солнцем зеленый бугорок, садились, серые и утомленные, доставали подаянье и жадно принимались есть, что Бог послал. В основном сухари да ржаной хлебушек, запивая его водицей.

Отведав житного, помолившись Богу, кинув пустую суму за худую спину, русский человек шел дальше, к другим местам: «Слава тебе, господи, да ржаному хлебушку». «Каша — матушка наша, а хлебец ржаной — отец наш родной».

«Ешь, пока естся, на том свете не поднесут», — набивал люльку либо закручивал козью ножку человек, выбивал огонек и, уже сытый и довольный, философствовал:

«Хлеб да мякина — наша сила».

«На Руси от голода не помирают»

«Хлеб-соль вместе, а табачок порознь».

«Пшеничка по выбору кормит, а матушка-рожь — всех дураков сплошь».

«Хлеб да вода — крестьянская [казацкая, чумацкая, солдатская] еда».

«Хлеба ни куска, так и в тереме тоска». «На чужой каравай рта не разевай».

Трудные и тяжелые послевоенные годы. Лучше нашего земляка Владлена Вороненкова, пропустившего их через себя, никто не скажет:

«За горстку соли сто рублей платили,

А вместо хлеба свеклу ели всласть.

О сахаре мечтали и о мыле...

И крошки не давали зря пропасть».

А продав на толпе серебряный подстаканник за шесть стаканов мусора и пыли, вспоминает автор, варили древнюю похлебку, спасаясь от голода:

«Недели две мы мусор тот варили:

Вода и просо — просто суп «кандей».

Т.е. пустой, без жиру и навару, тощий, словно Кащей. Такие голодные времена на Руси наблюдались неоднократно. Не дай и не приведи их, Господи.

В Великой Скифии, а позже на Руси хоть и случались по различным причинам годы лихолетья, неурожаев, засухи, а как следствие этого — голод, тем не менее, находились люди праведные, способные подобно Христу накормить пятью хлебами целые народы, либо горшку с кашей неиссякаемо! И это были не просто мифы, сказки, легенды, а сущая правда.

Истории известны конкретные случаи, когда настоятель монастыря «Дочери креста» Андре Фурне на глазах изумленной толпы мог бесконечно долго умножать число мер пшеницы, бродячий венгерский монах Амадеуш Вальтер поражал современников тем, что творил чудеса с ковшиком кукурузы, умножая его в три раза, затем в шесть, девять, двенадцать... И в конце концов наполнял мешки крестьян доверху.

Киевская летопись XVII века также ведает о подвигах некоего юродивого Ивана Молчальника, который ради забавы брал горсть зерна, закрывал «голубые очи» и дул «на длани». И, о чудо! Струйка зерна вначале шевелилась, а затем плавно текла в закрома бедняков. Полураздетый Ивашка к помощи икон не прибегал, но если народ просил, то брал ивовый прутик, чертил им на земле круг, становился на колени, простирал руки к небу и умолял небесные силы, повторяя библейское «ищите да обрящете». В зависимости от времени года на землю проливался либо дождь, либо снег.

Чудеса эти, загадки прошлого, феномен превращения хлеба насущного, примеры материализации субстанций вешнего и вечного мира, до сих пор еще остаются неразрешимой загадкой для современной науки.

Молодых жениха да невесту издавна на Руси встречали хлебом да солью, обсыпали зерном, чтобы плодились да размножались, добра наживали да про стариков не забывали, помнили. Старых же людей почитали, слушались, сажали в красный угол на почетное место. Лучший кусок со стола давали родителям — ибо знали наперед, что сами будут такими же.

«Только ангелы в небе не просят хлеба»

«Жива душа калачика просит»

«Греет не шуба, а хлеб ржаной».

«Не за хлебом-солью сказано». [О худом слове]

«Мельница сильна водою — а человек едою».

Кстати, о мельницах и о ржаном поле. В Киевской Руси, да и еще ранее, ржаной клин составлял 3/4 всего крестьянского поля. Именно рожь была основой, опорой крестьянства да и всего государства Российского. Мельницами, запрудами мельничными на реках (а возле них всегда хороводилась рыба), сплошь и рядом была усеяна Великая Степь, Древняя Русь. «В Староивановской вотчине,— писал управляющий-поляк Карл Красковский,— Новооскольском уезде, Бирючанской слободе по реке Осколу в середине ХХ века насчитывалось до 50 мельниц и запруд». Каково! И это «чудо Степи» располагалось примерно на территории современного сельского района. Прекрасен был ландшафт России с чистыми зелеными лугами, полноводными реками, ржаными полями и высокими, романтичными, вечно крутящимися мельницами. Мы нынче восторгаемся голландскими, датскими, швейцарскими мельницами, а ведь они берут свое начало от наших, исконно русских мельниц.

Степные мельницы, запруды — ау, где вы? Шквалистый ветер ХХ столетия снес их, разрушил до основания. На смену им пришли современные бокастые, бетонные элеваторы, мелькомбинаты, зернохранилища. И все-таки неплохо было бы поставить на селе в каждом районе, оснастить для детишек, для потомков, хотя бы одну старинную чисто русскую водяную мельницу. Нехай люди добрые смотрят, любуются, вспоминают старину. Как-то наш земляк В. Песков писал в «Комсомольской правде» о строительстве такой мельницы. Но то ли почин этот не получил поддержки, то ли чертежи утеря ли. Так или иначе, не увидишь ныне на российских просторах старинных деревянных мельниц. А жаль!

Крестьянин из села Масловка, что под Воронежем, Фролов Михаил Александрович делится секретом выращивания ржи в наших краях в 30 — 40-х годах прошлого столетия. Ему слово: «Всю землю крестьяне делили по севообороту на семь долей. Это значит, что культуры приходили на одно и то же поле через семь лет. Последним в севообороте был подсолнечник, после него поле пускали «под пар», т.е. с весны это поле не обрабатывали, и все лето до начала августа по нему ходили, паслись животные — стада коров, телят, овец, коз и лошадей. Траву съедали, там же оправлялись и мочились.

С десятого августа, как только пройдут после Ильина дня дожди, выводили лошадей с сохами или волов с маленькими плужками, пахали, а следом шли севари. К мешку, к переду и ко дну, привязывали лямку через правое плечо и правой рукой рассевали, следом шла боронка и заборанивала все поле.

Осенью, после того как мороз убьет верхушки ржи, чтобы земля не проваливалась, пускали скот, чтобы стравить под самый корень, чтобы не запарились весной под упавшей верхушкой корни. Если не было возможности потравить, то скашивали и свозили с поля скошенное. Всю зиму делали снегозадержание.

Наступала весна, как только стаял снег, еще даже не полностью, по морозовой земле рассыпали золу и куриный помет, собранный у колхозников. Три ведра золы стоили один трудодень, столько же и куриный помет.

Как только земля подсыхала, пускали боронки — бороновали поле, закрывая влагу. Если были один или два хороших дождя в мае, то к июню месяцу рожь вырастала до двух метров и более. Едешь, бывало, на лошади — и дуги не видно.

После Петрова дня выходили косари с крюками и вязальщицы с граблями и свяслами. Мужики косили, а женщины вязали, а мы, пацаны, стаскивали снопы, а один человек складывал их «в крестцы». В одном «крестце» — тринадцать снопов — в одной копне — четыре «крестца». И такими копнами было все поле уложено. Норма скосить была — 0,20 га, но некоторые здоровые мужики скашивали по одному гектару и более.

Еще поле не скошено, а возчики прискакали возить снопы. На пароконный ходок укладывали по четыре-пять копен. Свозили рожь на ток и складывали в скирды. Как только с МТС (машинно-тракторная станция) привозили молотилку — молотили рожь круглые сутки в три смены. (В старину рожь молотили «цепами» — длинными палками с привязанной на конце деревянной колотушкой).

Считалось, если испечь ржаной хлеб из муки, смолотой после уборки и обмолота, то хлеб тот был неполноценным. Обязательно рожь должна в снопах пробыть не менее 60 дней. Чем больше, тем хлеб был лучше».

И далее автор письма тонко подмечает, что рожь — эта истинно русская культура — требовала к себе особого, дополнительного подхода. Когда в 20 — 30-х годах на селе появились первые тракторы, старики, осаживая ликующую молодежь и районное начальство, степенно оглядев работу «грохочущей машинки», отвечали: «Хороша Маша — да не наша», и добавляли: «А рожь — матушку не осилит. Для ржи кони да быки нужны». Как в воду глядели старцы донские.

В старорусские времена людей, копошащихся на ниве, занимающихся тяжким, изнурительным крестьянским трудом, точно и метко обзывали страдниками за их страдания на русской земле-матушке.

Великая целительница Ванга многим ослабленным болезнью людям советовала есть ржаной хлеб. «Нужно сеять много ржи, люди должны постоянно есть ржаной хлеб, чтобы сохранить здоровье и уцелеть. Рожь — это сила древних врачевателей», — утверждала она.

Ржаной хлеб, как правило, имел форму круга, ковриги. Круглое издревле считалось на Руси вечным, мирным, удобным, мягким, без агрессии и острых углов. Такую же форму имели пасхальные яйца и кулич, деревни строились по кругу, отсюда «округ», «область», «община», «общее». Плоды матушки-природы, как правило, круглые, удобные, овальные. У праславян даже слово имелось такое, точное и краткое, но вместе с тем емкое и выражающее саму суть круглости: «obъti» — «объяти», «обняти». Так, при встрече обнимаются крепко-накрепко, сливаются как бы воедино старые, давно не видавшие друг друга люди, а вернее, их души. Так, любимые, обнимаясь, сливаются как бы воедино в целое, в круг, в шар, не разлить, не разнять их крепкую любовь. «Необъятная страна», «необъятная степь», «необъятные просторы» — все они выражают безграничность, широту и грандиозность чего-либо. Близки по смыслу и значению к ним «обод», «обвити», «венок», «венчание», да и само солнышко, круглое, величавое, словно яичко, напоминает нам форму круга, шара, колеса — древнейшего изобретения, творения рук человеческих.