Турова Скифия

Славянский блин символизировал Солнце. Строители пирамид — египтяне — предлагали круглый хлеб в качестве залога мира.

Хлеб — хлев — сарай, крытый загон для скотины, без которой русский крестьянин не мог существовать — хата — все эти слова тесно взаимосвязаны. Хлебалка — ложка. В старину в наших краях хаты ставились турлучные, т.е. плетеные из хвороста, который обмазывали глиной, смешанной с соломой (мазанки), крышу же стлали крепкой и прочной ржаной соломой, а сверху заливали соляным раствором из мела — крейды, дабы не горела и не пропускала потоки дождя. Иногда на зиму хатку-мазанку утепляли сухими стволами подсолнуха, чтобы в ней теплее было.

(Современный россиянин не знает недостатка в хлебе. Нынешнее поколение не представляет себе голода от нехватки хлеба. Хлебом, хлебобулочными изделиями забиты хлебные магазины, киоски, лавки — как говорится, в городе не орут, не пашут, а сытней крестьянского живут.

Изобилие и достаток мучного поражает воображение. Слава тебе, господи, и тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Изобилие изобилием, но главного-то нет. Нынешний хлеб, быстрый в приготовлении, как правило, клёклый; день-другой полежит — комок-комком, зачерствел, заплесневел, через неделю его смело насаживай на ручку и хоть гвозди забивай либо железо куй. Камень, а не хлеб!

Оголтелая тяга к пышному, белому, пшеничному, пухлому да заморскому окончательно подкосила традиционный, исконно русский ржаной хлеб. Утеряны рецепты, сломаны русские печи, инвентарь и прочее. Брезгуют им, не пекут, а зря. Современные врачи-диетологи, лекари и знахари не перестают удивляться той крепости да разумности, что заложена в русском ржаном хлебе. Он богат витаминами, аминокислотами, минеральными солями, балластными веществами, успешно выводит шлаки, а уж о вкусе его, запахе, от которых слюнки текут, и говорить не приходится! Поражает и его «долговечность». Ржаная горбушка не черствеет до 30 дней! Ржаной хлеб, ржаной сухарь помог выстоять русскому человеку, русскому солдату в годы войн и лихолетий, он поистине национальная гордость россиян, их богатство.

Сокращена, а в некоторых регионах полностью исчезла выпечка ржаного хлеба, значительно урезан посевной клин ржи, смотришь, не сегодня — завтра полностью исчезнут с лица земли нашей. Выгодно сеют кукурузу, подсолнечник, гречиху, сахарную свеклу, районированную пшеницу и т.д. Рожь же — истинно русская культура — не востребована. Она забыта, в закутке, в опале... А жаль. Зря!

«Русский ржаной», «Ржаной крестьянский», «Пролетарский», «Бородинский» — скоро эти слова напрочь исчезнут с наших прилавков. «Варюха — горюха», ржаная краюха, ау! Ще ты? Не станет скоро на Руси ржаного духа, хлебушка ржаного, затмят его пышные торты да рулеты либо брусковые, квадратные пшеничные кувалды. Вместе с ржаным хлебом исчезнет с земли нашей истинно русское веселье да здоровье. А чтобы этого не произошло, автор предлагает знающим и дотошным, заинтересованным и деловым россиянам чисто наш, воронежский, простой и надежный рецепт приготовления и выпечки ржаного хлеба и ржаного кваса, поведанный ему 86-летней Агафьей Петровной Квашниной, что живет в селе Александровка нашей области. Видимо, не случайно и род их, Квашниных, тянется к «квашне», к тесту, замесу, выпечке хлеба. Неподалеку от них живут Печкины, Дежневы, Ковригины, Гущины, Угольниковы, Рогачевы, Кочергины, Заслоновы, Караваевы и многие другие чисто русские фамилии, так или иначе, связанные с древним ремеслом пекарни. Ржев — Новоржев, крепость Ржева, Ржевские, Рожновы, Горожанкины — берут свое начало от древней ржи.

Открыть бы в нашем древнем городе Воронеже хотя бы одну хлебную лавку либо магазин по продаже настоящего ржаного хлеба — цены б им не было. Помню, в Дубовку, Графскую, где выпекали ржаной и пшеничный хлеб в 60—70-е годы, народ с Воронежа толпами валил, дабы откушать этого хлебушка. Радовалась славянская душа, словно подарку дорогому. Несла в руках пару пышных да ноздреватых караваев; больше не помещалось.

СТАРИННЫЙ РЕЦЕПТ ВЫПЕЧКИ РЖАНОГО ХЛЕБА «ВОРОНЕЖСКИЙ»

«Со вечору, перво-наперво чисто моется и скоблится «дижа» — кадка, кадушка дубовая, ведра на три-четыре. После чего через сито просеивается ржаная мука. В дижу наливают литра три-четыре «гущи» — отстоявшейся после ржаного кваса. Гущу «подбявають», т.е. подсыпают в нее просеянную ржаную муку и взбивают либо ложкой, либо миксером до состояния густой сметаны, «как бляны печь». Растопляют «грубу» — малую печь и дижу с квашней укутав теплым одеялом либо «кухвайкою» — фуфайкою, словно дите малое, ставят к малой печке на сугрев. Добрая квашня зачнет бродить, подыматься целую ночь. А рано утром к поднявшейся в диже квашне доливают трехлитровую банку чистой колодезной воды, добавляют по вкусу соль и пахучую травку-«ганус», с зернышками чуть более маковых, душистую и ядреную, тающую во рту степным ароматом. Снова «подбивают», т.е. добавляют ржаной муки и два-три стакана пшеничной муки, «дабы ноздрее был». «Замес» начинают усиленно месить до тех пор, «покамест тесто не зачнет от рук отставать», подсыпая ржаной мучицы. Тесто месят иногда час, а иногда и два. Из крутого теста делают круглые ковриги по пять-шесть килограммов и кладут их либо на большие капустные листья, либо в громадные сковороды — «поперечины», намазав дно маслом. Вот это были хлеба так хлеба! Настоящие русские «духмяные» хлебы — громадные караваи чуть не в полпуда весом и высокие, словно горы!

Русскую печь жарко топят не менее часа, а то и более, лучше всего дубовыми чурочками, от них жару больше. В старину ее топили соломой либо лузгой из-под семечек. После чего прогоревшие уголья выгребают кочергой в ведро и выносят вон из избы. Кстати, в те времена эти черные угольки использовались для массивных, зубастых, словно крокодилы, утюгов (видимо, «уголь» «утюг» — «утюжить» — родственные слова). Массивные утюги. набивались тлеющими угольками и таким манером гладилось высушенное чистое белье. После прогрева русской печи «под» (т.е. дно печи) подметалось и на деревянной лопате на него раскладывались аккуратно шесть ковриг — великанов, а посредине — «малыш». Печь закрывалась заслоном. Таинство двухчасовой выпечки начиналось. Бабуля засмеялась, довольная, щуря лисьи, небесные глаза в бисере морщинок и потирая натруженные руки. «За хлебушком и посматривать надобно 6, чтоб не пригорел. Как печь не мяти, а все равно угольки, зола останутся,— поправила она белый платочек, — так для меня, вот те бог, ничего милее и вкуснее не было, как скушать ржаной хлебец с приставшим к донышку кусочком черного уголька. Вкуснотища неописуемая! Ну вот и все, милай, нет ничего проще». А мне подумалось: ведь все простое по-своему гениально.

РЕЦЕПТ ПРИГОТОВЛЕНИЯ РЖАНОГО КВАСА «ВОРОНЕЖСКИЙ»

В десятилитровую емкость, кастрюлю либо эмалированное ведро насыпают один килограмм ржаной муки и заливают из кружки холодную ключевую воду, размешивая массу, дабы не допустить комочков, доведя ее до состояния густой сметаны. После чего накрывают крышкой. Смесь стоит полтора—два часа. Кипятят воду — примерно 7—8 литров. После чего той же литровой кружкой аккуратно заливают всю горячую воду в ведро, размешивая при этом ржаную массу. Затем добавляют в него 700—800 граммов ржаной «гущи», размешивают полученную «поспу», накрывают крышкой, укутывают теплым одеялом и ставят на 5—6 часов либо на солнце, либо в теплое место. Поспа бродит, для вкуса и аромата добавляют нежные листочки мяты либо пахучие семечки «гануса». Перебродивший ржаной квас разливают в емкости 1—2 литра и охлаждают в холодильнике либо в погребе. Спустя 2—3 часа, добавив соли по вкусу, пенистый квас употребляют либо в окрошку, либо пьют вприкуску с вареной, рассыпчатой картошкой и салатом. Густой, прохладный, изумительно вкусный и чертовски привлекательный ржаной квас «Воронежский» понравится любому из вас. Пейте на здоровье!

Встарь такой квас, утоляющий жажду, словно ключ-студенец называли суровцем.

«Гущу» готовили из дрожжей, хмеля и ржаной муки, густо размешав ее в кипяченой воде.

Что за «ганус»? Что кроется за этой загадочной травкой, а вернее, семечком пряным, которое добавлялось в хлебные краюхи да в пенистый квас? И лишь чисто случайно, наткнувшись на присланную мне в подарок видным белгородским краеведом А. Кряженковым книгу В. В. Малины «История села Красное», нахожу: «Слобода Красная с полным правом может считаться родиной промышленного выращивания аниса и кориандра («тануса» и «каряндры») в России. Эти культуры были завезены графом Апраксиным в 1830 году из Испании и розданы крестьянам слободы». И далее: «В 60-х годах ХХ столетия развитие анисового производства достигло значительных размеров — получалось до 35000 пудов семян в год, а в 80-х — до 120. В Красной на ежегодной «ганусовой» ярмарке, открывавшейся 29 августа, продавалась аниса на 200—350 тысяч рублей (сумма по тем временам огромная), а в Алексеевке, в сентябре, лишь на 100—175 тысяч. Вот что писал об этих ярмарках М. С. Карпов в издаваемом в Петербурге журнале «Хозяин» в 1905 году: «Воронежская губерния является главным поставщиком анисового семени в России. Такие ярмарки, как в слободе Красной, Алексеевке, ярмарки специально анисовые, — две только на всю Россию; известны они также и за границей... Краснянская волость явилась колыбелью культуры аниса в России. Крестьяне сбывали анис сначала прасолам, последние отвозили его в Австрию и меняли на косы. Когда не было покупателя, крестьяне находили его в лице графа Апраксина, который им записывал анис в оброк или брал его за деньги».

Вот таким огромным маховиком, втянувшим в свои сферы влияния тысячи, а возможно, и сотни тысяч людей дореволюционной России, явилось махонькое анисовое семечко, в простонародье — «ганус». А для того, чтобы представить наглядно, что же являли собой «ганусовые» ярмарки, вновь обратимся к М. Карпову: «За много верст до Красной ощущается уже близость ярмарки. Поспешное просеивание через решета «гануса» У хат, насыпание его в мешки, снаряжение подвод и т.п. По пути к Красной попадаются уже возы и на вопросы «Что везешь?» в случае урожая — благодушный ответ: «Ганусец, пан!», а при недороде — «разбесивский ганус». Ближе возы все чаще и чаще и, наконец, под Красной они сливаются в очень длинные обозы... Центр деревни переполнен толпами хохлов, между которыми мелькает европейское платье заграничных и русских экспортеров и поддевка скупщиков. Въезд телег воспрещен на центральную площадь, им отведена большая гора («древние курганы и могилы») у края деревни. Здесь все эти бесконечные обозы размещаются, распрягаются, превращая всю гору в серую движущуюся громаду». Каково! Чем не знаменитая Сорочинская ярмарка?!

«А чтобы представить размер этой ярмарки, — пишет далее М. Карпов, — можно привести количество проданного аниса в 1902 году, когда и пришлось быть на ней. По сведениям, собранным В. П. Беликовым, продажа аниса составила 149 вагонов! Грузится для заграничного экспорта анис на станции Алексеевка, что составляет накладного расхода 8, 9 копеек за пуд». Для сравнения: ведро водки стоило 4 рубля, хромовые сапоги — 2 рубля, кирзовые — 1 рубль, фунт мяса — 40—60 копеек, фунт ситного хлеба — 3 копейки, 20 ложек — 50 копеек. Вот вам и нерасторопный русский мужик! Вот вам и солидный доход от «гануса»!

Из аниса давили очень ценное анисовое масло, нашедшее применение в различных отраслях хозяйства и в медицине, на нем настаивали прекраснейшую водку — «Русскую анисовую», не уступавшую по своим вкусовым качествам знаменитой «Смирновской», а более всего анисовым маслом пользовались сабанеевские рыболовы для прикормки сазана и карпа. Капелька анисового масла, размешанная в ноздреватом ржаном хлебе, притягивала словно магнитом пудовых, а то и более, сазанов — лобанов. Вот это была рыбалка так рыбалка!

Нои это еще не все. Оказывается, родина аниса не Испания, а все-таки Россия, а точнее, пашни Поднепровья и Дона. Именно здесь начали возделывать эту культуру с незапамятных времен. По одним слухам, пахучую травку — анис — завез якобы купец Афанасий Никитин из далекой Индии или Персии в 1475 году, а отсюда она уже перекочевала в Испанию в начале XVI века. По другой версии, «ганус» выращивали на Руси задолго до Афанасия Никитина. Граф же Апраксин, не зная того, дал анису как бы второе рождение. Несомненно одно, пахучая да душистая травка «ганус» пользовалась широким спросом в дореволюционной России, и даже после переворота она водилась у наших бабушек. «Ганус» — анис ждет не дождется своего «третьего возрождения» на Руси. В это хочется верить.

В старосветские времена, когда на Руси еще не было подсолнуха и масла подсолнечного, пахучей «олии», русичи умудрялись давить из конопли, мака, гануса не менее полезные и пахучие масла, которые “обзывались” «сочивом» за их непередаваемый сок, вкус и аромат. Терли, толкли, давили те семена в широких глиняных горшках, корчажках — «макитрах» большим и прочным кленовым пестом — «макогоном». Отходы от давления семян называли «макухой». От них Макогоны, Макогоновы, Макухи, Макухины.

Масло же подсолнечное на Руси появилось сравнительно недавно, в 1829 году, когда простой крепостной села Алексеевка Бирюченского уезда Воронежской губернии Даниил Семенович Бокарев, знавший не понаслышке процесс добывания кедрового и конопляного масла, открыл способ добывания пахучей «олии» из семян подсолнечника, приспособив для этого простой деревянный винт.

Как это и водится на Руси, имя умельца забыли, изобретением его стали пользоваться земляки — белгородцы, а вскоре оно перекочевало на Украину, в южные края, где подсолнух рос на аллеях местных помещиков, как декоративный цветок, привезенный из Америки, а далее перекочевал за границу, где предприимчивые немцы и французы пустили дело на поток и запатентовали изобретение алексеевского самоучки.

Уже после смерти русского мужика-умельца помещик Бирюченского уезда Африкан Терентьев поместил в Московском журнале «Сельское хозяйство» за №2 за 1860 год, в аккурат перед отменой крепостного права, статью «О разведении подсолнечников», в которой писал следующее: «...некто Бокарев, крестьянин графа Шереметева, проживая в обширной слободе Алексеевке, где теперь до 8000 душ мужского пола, вздумал ‚для пробы посеять в своем огороде, так, для своего удовольствия, весьма небольшое количество семян подсолнечника; когда подсолнечники выросли, он, Бокарев, их ополол и в конце лета получил семена. Бокарев испытал семена пробить на ручной маслобойке и, к радости своей, получил превосходное масло, какого он никогда не видывал и какого здесь не было в продаже».

Вот таким незаметным явлением на Руси стало появление первых маслобоек, а далее маслозаводов и комбинатов, повсеместное распространение технической культуры — подсолнечника, без которой практически немыслима жизнь современного человека.

«А еще хочу тебе добавить, — спохватилась напоследок старушка,— как ты думаешь, на что похож наш русский ржаной хлеб? Правильно, на круг, на солнышко да на курганы наши степные». А мне невольно вспомнилась одна давняя история, приключившаяся со мною несколько лет назад.

ГЛАВА

II

. СКИФИЯ

СПЯТ КУРГАНЫ ТЕМНЫЕ...

«Впереди, повитая нежнейшим голубым куревом, величественно безмолвствовала степь. В зените, за прядью опаловых облачков, томилось солнце. От жаркой травы стлался тягучий густой аромат. Справа, за туманно очерченной впадиной лога, жемчужно-улыбчиво белела полоска Жирова пруда. А кругом, — насколько хватал глаз, — зеленый необъятный простор, дрожащие струи марева, полуденным зноем скованная древняя степь и на горизонте — недосягаем и сказочен — сизый грудастый курган».

М. А. Шолохов

«В степи, на равнине открытой

Курган одинокий стоит;

Под ним богатырь знаменитый

В минувшие веки зарыт... »

А.К.Толстой

Осень в тот год выдалась спелая, добрая, напоминающая шкуру сытой рыже-золотистой лисицы. Желтизна и статность, солома и багрянец так и лезли в глаза.

Ехали мы к югу по гладкой и широкой Ростовской трассе на свадьбу к племяннику. За Рогачевкой дорога стала уже, а свернув с асфальта, и вовсе пошла грунтовка, мало чем уступающая ему в сухую погоду. Редкие машины то обгоняли нас, то неслись навстречу с такими устрашающими клубами, что, шарахаясь в сторону, мы долго не могли прийти в себя, выходили на обочину, отряхивались, чертыхаясь и похрустывая мелкой пылью, глядя на потрескавшуюся жаркую степь.

«Господи, да де же они, эти привольные хохлацкие слободки, с белыми, домовитыми хатками, утонувшие в зелени райских, роскошных садочков?» — с грустью думалось каждому из нас. — Где журавли-колодцы, криницы с чистой прохладной водой?» А дорога меж тем то петляла мимо заросших желтой осокой низин, то ныряла по крутым меловым откосам, то вновь тянулась по плоской, словно стол, равнине. Лишь желтизна лесополос скрашивала пейзаж.

«Не пора ли нам пора, когда зверствует жара», — срифмовал наш водитель Вовчик, правя в сторонку, в тенек, к желтому, словно ржаная буханка, ладно заскирдованному стогу. Вышли, потянулись, хрустнув затекшими суставами, и только здесь почувствовали сосущий голод. Женщины достали снедь. «Эх, то ли нальют на свадьбе, то ли нет?» — сглатывал слюнку нетерпеливый Колян, скрипнув нарезной крышкой бутылки. Выпили, закусывая колбаской. «Двадцать секунд прошло»,— наседал рыжий, конопатый братень, разливая по второй. Вовику, как всегда, не досталось. Разомлев от выпитого и съестного, обогнули скирд соломы. Женщины заворачивали, убирали нехитрый походный стол.

«Эх, красота-то какая — красотища!» — задергивая кверху замочек на джинсах, щурился на солнце небесно-голубыми глазами средний брат. «И что нас, дураков, в город-то тянет?» — цвиркнул на окурок, аккуратно затаптывая его в землю. «Вон, глянь, мужик пашет, — показал он в сторону ползущего навстречу оранжевого трактора, — дело крестьянское делает, не то что мы, на побегушках», — заныл Колюха, люто ненавидевший городскую жизнь и дымную липецкую магнитку, на которой работал после армии. «Бросить все к чертовой матери да перебраться в деревню». Трактор меж тем приближался. И вдруг в сотне шагов от нас «Кировец», словно Змей Горыныч, остановился, зацепившись хвостом за что-то. Черные пыльные колеса крутнулись, и, рыгнув гарью, словно проснувшись, машина рванулась, плуг приподняло и, вывернув что-то, трактор остановился. «Пошли», — по военному бросил Николай, и мы запылили по колючей стерне. Подошли ближе. За плугом трактора нагнулся с монтировкой в руках пожилой, весь блестящий, словно жук, пыльный дядька.

«Ты бачишь чи ны бачишь,— обратился он к нам, — опъять могылу зачипыв, будь она нэладна», — указывая на вывернутые беловато-сероватые камни известняка, открывавшие проем в земле. — Тьфу, бисово мисто»— сплюнул в сторону и, стрельнув сигаретку, задымил, двоя дым сквозь ноздри.

Любопытство гнуло нас книзу. Осыпавшаяся земля, трухлявые пеньки, потрескавшиеся комки глины, камушки помельче засыпали древнее захоронение. «Нэсы лопатку», — командует дядя. Вовик споро отцепляет смолянистую, с гладко отполированной ручкой щербатую штыковую лопату. «Можэ, шо нэбудь тай найдымо?» — дымит, щуря лисьи глаза и потирая руки, дядя. «Надо б разрешение, бумагу». — робко и трусовато бормочу я.

«Якэ разрешение, яку бумагу, — гневно вскидывается на меня хохол, — тутйих знаешь скилькы? Тьма тьмущща! Тут йих до нас копалы-пэрэкапувалы сто разив. Бумагу ёому подавай», — презрительно сплюнул он в сторону.

«Отвали», — ширнул мне черенком в живот Микола. — На, подержи лучше,— примиряюще вешает мне на руку голубой пиджак и цветастую удавку-галстук, прыгает в яму. — Ну, Господи, благослови», — поплевав на бугристые руки, воткнулся в мягкий грунт. Наверх полетели остатки трухлявых бревен, земля, глина, камушки, битые черепки, пожелтевшие от давности, почти черные кости, полуистлевшие лохматы, какие-то ржавые железяки и прочая труха.

«А можэ ж шо нэбудь тай найдэцця», — скалится, суетится потный дядька, хапая все подряд, вытирая о полу пиджака и жадно кося в разные стороны. Вскоре спина у Колюшка взмокла, его сменил тракторист.

«Ну, вот сейчас, вот за этой грудкой, вот за этим камушком блеснет-сверкнет «золото скифов», засияет в закатных лучах солнца ослепительным, словно фары в ночи, светом, заставит учащенно биться бедное, вечно живущее несбыточной мечтой-надеждой славянское сердце...

Пусть это будет чаша либо кувшин, пусть меч либо сабля, а еще лучше — шлем золотой... Ну, на худой конец, бляшка либо серьга бабья, ну хоть бусиночка малая», — ныло заветное желание, тая с каждым комом земли, выброшенной наверх. Но, увы, «шо нэбудь» так и не попалось. Нашим жалким надеждам не суждено было сбыться. Могила была пуста. «Так-то лучше», — подумалось мне. Уже позже, трезво анализируя случившееся, прикинул в уме: «А ежели бы вдруг нашлось что-либо, как бы мы его делили? Как поступили бы с драгоценной находкой? Да ежели 6 еще бабы узнали?»

«Я ж казав, пустэ цз дило, нэмае тут ничого, — кряхтя выбрался наверх посеревший еще более тракторист, — оцю могылу сто разив рылы, мабудь клад шукалы, — присел он на землю и закурил, смиренно утихая, успокаивая подрагивающие пальцы. — Ну грэць з ным з кладом, нэма, тай нэма. Оно й на дущи лэгшэ, — откинулся он на землю. — Золото тут було, та мабудь ушло, — продолжал он. — Ище мий дид Опанас розсказував, шо на оцёму поли в стэпи було могылив скифьских до черта. Народ называв их «гостри могылы». И малэньки, и побильше, и отаки», — указал он в сторону двух величественных холмов-великанов. — А тэпэрь от йих тилькы каменюкы осталыся, — показал он на поле, усеянное камушками и меловыми белыми грудками. — Хтось золота тут хапнув, — мечтательно почесал затылок, — ну, шо, хлопци, давайтэ каминюкы откотымо, та я цэ мисто запахаю». Поднатужив шись, мы вчетвером откатили в сторону несколько крупных камней, вполне cгодившихся бы на фундамент сельской хаты. Трактор развернулся и начал свое извечное крестьянское дело.

Могилы, могильники, курганы, городища, древние захоронения — сколько их разбросано, раскидано по Великой Степи? Кто их считал, кто исследовал? Никто не знает. До многих из них еще не дошли знающие и опытные руки археологов, многие из них разграбили в тот же год, как и захоронили мертвых, сотни, тысячи грабят и поныне, а многие из них исчезли бесследно с лица земли под плугом трактора либо другой техники.

По явно заниженным данным Воронежского статистического ведомства за 1887 год, в губернии насчитывалось 1307 курганов. Примерно столько же их было и в соседних губерниях.

«Воронежский край чрезвычайно богат археологическими памятниками, — утверждают ученые-археологи А. Винников и А. Синюк, — пожалуй, долины всех рек без исключения (а рек в нашей области, притом только тех, которые имеют протяженность свыше 10 километров,— 588) сохранили следы пребывания древних людей. Например, по среднему течению реки Битюг, в пределах одного только Аннинского района, выявлено свыше сотни археологических памятников». Сказанное профессионалами можно с уверенностью отнести ко многим регионам Черноземья, причем, по мере приближения к Черному морю, Кубани, Крыму, низовьям Дона и Днепра количество их возрастает неизмеримо. Всему археологическому миру известны Костенско-Борщевские стоянки человека эпохи палеолита, находки эпохи неолита у с. Щучье Лискинского района, «Дрониха» и «Черкасская стоянка» на Дону, исследования по берегам Потудани, Битюга, Савалы эпохи мезолита, позволяющие утверждать, что жизнь человека в наших краях началась с незапамятных времен.

Не менее известны курганы у с. Мастюгино Хохольского района, «Частые курганы» в Северном районе города Воронежа, Волошинское и Сторожевое городища, поселение у хутора Мастище под Острогожском, курганы у села Дуровка Алексеевского района, городище «Трудень» у хутора Титчиха, Маяцкое городище в Лискинском районе, могильники у села Чертовицкое и, наконец, знаменитое «Хазарское стойбище» на Лысой горе близ вышеупомянутого санатория им. М. Горького, материалы из которого загадочным образом то ли погибли во время оккупации немцами в городе Воронеже, то ли вывезены в Германию.

Академик Кеппен в XIX веке в статье «Список известнейших курганов России» насчитывал 55 наиболее известных курганов, видимо, считая наиболее крупные.

Более детальное и кропотливое исследование предпринял киевский гражданский губернатор Иван Фундуклей в середине XIX столетия в самой сердцевине Степи — Киевской губернии, В своей работе «Обозрение могил, валов и городищ Киевской губернии, изданное по высочайшему соизволению Киевским гражданским губернатором Иваном Фундуклеем», он указывает количество могил, курганов, городищ по уездам. Вот эти цифры: В Уманском уезде — более 250 могил, в Васильковском уезде — более 400, в Таращанском — около 500, в Родомысльском — около 1000, но более всего их в Сквирском уезде — около 3-х тысяч! Все вместе они составляют число 6239. Но и это число явно занижено, утверждает губернатор, их необходимо увеличить, по крайней мере, вдвое.