Свадьба моего бывшего

Рабочую встречу по рассадке Влада назначила в ресторане с колоннами, на восемь вечера, при полном составе: она, Артём, дама в изумрудах, господин с зачёсом с супругой, вдовец с осанкой и подруга со скулами. Официальная цель: утвердить схему на четыреста персон. Настоящая: посмотреть на нас с Марком в неволе, при свидетелях и правильном освещении.

Карточки на столе раскладывала не я. Моя, с фирменным завитком, стоит между вдовцом и подругой. Марк, по замыслу художника, на другом конце, между дамой и Владой.

Марк берёт свою карточку, обходит стол и меняет её местами с вдовцовой. Молча.

— Это черновик рассадки, дорогой, — Влада складывает губы бантиком. — Проверяла внимательность.

— Прошёл? — спрашивает Марк, отодвигая мне стул.

— Блестяще.

Первый час мы работаем, и работать с Владой, отдам ей должное, можно: она держит в голове все четыреста фамилий, помнит, кто с кем судился, кто с кем разводился и кого нельзя сажать спиной к сцене, потому что «у него спина главнее лица». Я веду схему и ставлю флажки на минные фамилии. Флажков выходит одиннадцать.

— Кошелевых к сцене, — диктует Влада. — Они громкие, пусть работают фоном. Дубровиных к окну: у Дубровиной новый муж, ей нужен свет. Рину Малич ближе к проходу, она снимает ролики, пусть снимает красивое.

Я записываю, и рука на секунду тяжелеет. Кошелевы. Дубровины. Рина Малич. Все они были на моей несвадьбе, в третьем и пятом ряду, и звук, который тогда сделал зал, я до сих пор узнаю в любой фонограмме. Через месяц они сядут по моей схеме. Праздновать. На моей работе.

— Что-то не так, дорогая?

— Всё так. Уточняю сектор для Малич.

— Стол для одиноких оставляем, — говорит Влада, не поднимая глаз от схемы. — Он смешной.

— Он жестокий.

— Я и говорю: смешной.

Я записываю «стол № 18, одиночные гости» и не спорю. За этот стол она мысленно уже усадила меня, просто жизнь внесла правку в её рассадку.

— Марк, дорогой. — Влада поднимает глаза от схемы, между делом, разминочно. — А какие цветы любит ваша невеста?

— Ранункулюсы, — говорит Марк. — Между белым и кремовым.

Влада замирает на полтакта. Он только что вернул ей её собственный заказ, как теннисист возвращает подачу: без замаха, точно в линию. Проверить нельзя, придраться не к чему.

— Какое совпадение, — говорит она.

— Вкус у нас семейный, — говорит Марк.

За горячим начинается вторая программа вечера.

— Маргарита, деточка. — Дама в изумрудах наклоняется через стол, камни ловят люстру и пускают мне в глаза зайчики. — А расскажите, как ваш Марк делал предложение! Такой мужчина... Наверняка что-то грандиозное. Яхта? Оркестр?

— Дома, — говорю я. — За ужином. Без оркестра.

— И без кольца в бокале, — добавляет Марк. — Кольцо в еде это риск.

Дама моргает. В её мире расчётливость и романтика ещё не встречались в одном предложении.

— Без свидетелей, — уточняет Влада, и слово «свидетелей» она подаёт как на очной ставке.

— Экономично, — Артём крутит бокал за ножку. — Узнаю брата. Даже предложение оптимизировал.

— Зато пришёл.

Получается тихо и само. Стол дружно делает вид, что не услышал, только у Артёма на скуле дёргается что-то мелкое, и бокал в его пальцах перестаёт вращаться.

— Ну а свадьба когда? — Дама не отпускает. — Вы же понимаете, деточка, в вашем положении тянуть нельзя. Годы. И потом, всякое бывает... — Она обмахивается сложенной салфеткой. — Вы уж держите его покрепче. А то ведь публика второй раз на ваш алтарь не соберётся. Мест не хватит.

Смешок идёт по столу волной: кто в салфетку, кто в бокал. Вдовец наклоняется и доверительно сообщает моему плечу:

— Если что, моё предложение в силе. Я человек надёжный, не то что молодёжь.

Стол уже не сдерживается. Смеются, что интересно, не зло. Буднично. Для них это разминка между переменами блюд, вроде лимонного сорбета: освежить нёбо за чужой счёт. Я и есть сорбет сезона.

Под скатертью мой палец сам находит телефон, ложится на список, листает вслепую: пункт, пункт, пункт. Улыбка номер семь стоит на месте, я проверяла её на двухстах банкетах. Выдержит и этот. Должна выдержать.

— Она со мной, — говорит Марк.

Негромко. Он вообще понижает голос там, где другие повышают. Три слова, и в них цена отсечения: торги окончены, предмет с аукциона снят.

Тишина накрывает стол вместе с десертными приборами. Дама в изумрудах внезапно поглощена бужениной. Вдовец поднимает бокал и долго изучает вино на просвет. Подруга со скулами приоткрывает рот и забывает закрыть.

Артём ставит бокал, и ножка звякает о тарелку громче, чем он хотел. Взгляд у него тёмный, без витринной подсветки. Таким я его видела однажды: когда инвестор при всех назвал его проект красивой пустышкой.

Влада переводит глаза с Марка на меня, с меня на Марка. И что-то записывает, только не в телефон, а внутрь себя.

— Кофе всем, — говорит она наконец безупречно светски. — И десертное меню. Дорогая, у нас ещё оркестр не согласован.

Оркестр мы согласовываем за двадцать минут: состав восемнадцать человек, медь потише, вступление по свету, а не по сигналу ведущего. Вечер сворачивается сам собой. В гардеробе Марк подаёт мне пальто, я попадаю в рукава со второго раза. В зеркале его лицо обычное, нечитаемое: пункт третий, поддержка легенды, страница один. Может, так и есть.

Только в договоре у нас про касания. Про «она со мной» там нет ни строчки, я сама составляла.

— Спасибо, — говорю я уже в машине, глядя прямо перед собой.

— За что?

— За вычеркнутый пункт из вечера. «Пережить ужин в одиночку».

Он не отвечает. Только со светофора трогается чуть мягче обычного, если у машин бывает «мягче». Возможно, мне мерещится. Возможно, мне впервые за долгое время хочется, чтобы не мерещилось.

Дома, вычёркивая пункты прожитого дня, я всё ещё слышу эти три слова. За меня никто никогда не вступался: ни у алтаря, ни после. Я справлялась, я умею, у меня и графа такая в смете: «справиться, своими силами». Сегодня графу закрыл другой человек, тихим голосом, без сметы.

И весь стол услышал это громче любого тоста.

Глава 13. Петля

— Маргарита Андреевна, у вас, кроме основного кредита, открыта ещё линия, — говорит банк. Моё дело там дочитали до конца. — Кредитная линия на пополнение оборотных средств. Договор не переуступался, остался у нас. И ковенант по обороту в нём тот же.

— Переведите.

— Падение оборота зафиксировано и по нему. Юридический департамент подал заявление об обеспечительных мерах в отношении залогового имущества. Определение суда ждём со дня на день.

— Ещё раз переведите.

— Здание могут опечатать до разбирательства. Мне жаль.

«Мне жаль» он произносит тоном метрополитена: двери закрываются. Я благодарю, кладу трубку и с минуту смотрю на собственную вывеску за окном. У банка, выходит, два поводка. Один я перекупила вместе с Марком, второй всё это время лежал в ящике и ждал, когда я перестану про него помнить. Семь лет назад эта линия закрыла мне два кассовых разрыва и казалась дружеской рукой. У рук, протянутых банками, есть срок годности и мелкий шрифт.

— Стоп. — Я набираю менеджера снова. — У меня контракт на крупнейшую свадьбу сезона. Гонорар покрывает остаток по линии дважды. Я могу предоставить договор.

— Мы видели договор, Маргарита Андреевна. И договор уступки тоже. Ваш гонорар идёт третьему лицу. Формально ваша выручка сейчас не ваша.

Вот она, красота конструкции. Моё спасение оформлено так, что в банке читается как петля: спасательный круг, надетый на шею.

До обеда я успеваю позвонить в два других банка, знакомому финансисту из прошлой жизни и Ромашову. Банки отвечают вежливым «пришлите отчётность», что в переводе значит «нет». Финансист советует переждать турбулентность, поглядывая на собственные новые часы. Игорь Львович слушает дольше всех.

— Рита, я старый трус, — говорит он наконец. — В историю, где уже стоят приставы, я не вхожу даже с фонарём. Достойте свадьбу. Деньги любят финалы.

Хоть кто-то верит в мои финалы. Жаль, вера Ромашова не принимается к оплате.

Утром в девять ноль-ноль я отправляю Марку первый взнос. День в день, как обещала в его стеклянной переговорной. Скрин платёжки улетает следом.

«Первый взнос ушёл.»

«Вижу.»

Одно слово. Я ловлю себя на том, что жду второго, какого-нибудь «принято к сведению», и злюсь на это ожидание отдельной строкой. Соня приносит кофе, смотрит на моё лицо и уносит кофе обратно греть.

В полдень меня ждут на канале.

Стеклянная переговорная, продюсер с планшетом, на экране макет заставки: «Свадьба века. Хроника». Влада сидит во главе, в белом. Репетирует.

— Камеры на всех этапах подготовки! — Продюсер листает слайды. — Примерки, дегустации, монтаж, прямые включения. Финал в день торжества, шесть часов эфира. И вторая линия! — Он поворачивает планшет ко мне. — Организатор свадьбы сама выходит замуж. За брата жениха! Зрители такое обожают: две истории любви, одна семья.

— Я за кадром, — говорю я. — Профессиональный кодекс: организатор невидим. Никто не хочет смотреть на булавки.

— Пункт восемь и три, — Влада даже не открывает документ, называет по памяти. — PR-сопровождение проекта по требованию заказчика. Ваша подпись, дорогая.

Я листаю в голове собственный контракт и упираюсь в собственную подпись. Юристы писали его с любовью, я даже помню эту строку: мелким кеглем, между страховкой и форс-мажорами. Безобидная строка. Тогда.

— Требую. — Влада разводит пустые ладони. — Ничего личного. Только рейтинг.

— Съёмки быта! — оживляется продюсер. — Утро пары, завтрак, милые мелочи. Куда группе приезжать?

Пауза висит недолго, а весит тонну. Гостиница отпадает: вскроют за сутки. Моя съёмная студия отпадает вдвойне: там на жениха не намекает даже зубная щётка. И я слышу собственный голос, который называет адрес Марка. Улицу, дом, этаж. Диктую ровно, без запинки, и по дороге успеваю удивиться: с какой стати я помню его этаж?

— Чудесно, — Влада записывает. — Со среды, дорогая. Живите красиво.

У лифта она догоняет меня, голос сахарный, как глазурь на казённом торте.

— И ещё, дорогая. Группа любит детали. Общие полотенца, две чашки, тапочки. Зрителя не обманешь.

— Зритель получит всё.

— Надеюсь. — Она нажимает кнопку лифта за меня, заботливо. — Очень люблю документальное кино. В нём всегда видно, где постановка.

В шоуруме Соня встречает меня в состоянии предпраздничного салюта.

— Мы будем в телевизоре! Рита, наш логотип будет в титрах! Мама уже всем позвонила, кроме кардиолога!

— Соня, это рабочий проект.

— Это национальный эфир! — Она прижимает папку к груди обеими руками. — Про вас с Марком Сергеевичем будут смотреть миллионы. Про настоящую любовь сейчас знаете как мало показывают. А можно я в кадре буду в фирменной футболке? У нас есть фирменная футболка?

— Будет, — обещаю я. Теперь будет. Пиар так пиар.

Про настоящую, да. Я улыбаюсь ей и иду к себе, и улыбка по дороге сползает, как наклейка с холодного стекла.

Вечером я сижу в шоуруме одна и слушаю демо оркестров. Наушник в ухе, оркестр номер три играет Мендельсона в джазовой обработке, для четырёхсот гостей нужен состав побольше и медь потише. Демо номер четыре открывается вальсом, и я ставлю плюс: вальс возьмём, вступление по свету, в девятнадцать сорок одну, когда солнце ляжет за спины молодых. Красивая выйдет свадьба. Лучшая в моей карьере, как ни считай, и считать это почему-то больнее всего.

Соня ушла в восемь, унесла стопку приглашений на подпись. Перед уходом спросила, можно ли завтра прийти пораньше: «пока у нас ещё есть куда приходить». Она хотела пошутить. Мы обе сделали вид, что получилось.

Часы над дверью, первая покупка для этого шоурума, стучат в паузах между треками. Семь лет назад я повесила их сама, криво, потом перевесила.

Телефон мигает второй линией. Банк.

— Определение вынесено, — говорит менеджер. — Меры удовлетворены. Исполнение на этой неделе. Приставы предупреждают за... — Он осекается. — Вообще-то они не обязаны предупреждать.

— Спасибо, — говорю я. — Что похороны по расписанию.

Он не смеётся. Правильно делает: я тоже.

Кладу трубку. В ухе оркестр доигрывает марш, красиво доигрывает, с этой их фирменной оттяжкой на последнем такте. За витриной вечерняя Мясницкая: фонари, чужие тёплые окна, моя вывеска. На вывеске месяц назад перегорела буква «э», я всё откладывала замену. Теперь, возможно, и не придётся. Семь лет, три этажа, восемьсот папок счастливых финалов в архиве, разобранных по алфавиту.

До чужой свадьбы три недели. До приставов неделя. До среды, когда камеры приедут снимать мой «быт пары», два дня. Все дедлайны города опять сошлись на мне, прожекторами в одну точку. Публика приглашена, программка отпечатана.

Часы тикали громче оркестра. И Мендельсон в наушнике всё заметнее сбивался на похоронный марш.

Глава 14. На камеру

Петличку мне цепляют под воротник жакета, и звукорежиссёр просит сказать что-нибудь для проверки уровня.

— Смета, — говорю я.

— Уровень отличный, — кивает он. — Слово только странное.

Нормальное слово. Успокаивающее.

Площадка будущего торжества сегодня похожа на съёмочный павильон: софиты на штативах, кабели вдоль колонн, три камеры, ведущая канала с улыбкой на четыреста люкс. Прямое включение, старт «Свадьбы века», хроника, день первый. Влада в белом дневном платье ведёт ведущую по залу, как экскурсовод по собственному музею. Артём даёт интервью у окна, свет на скулах лежит послушно.

Мой выход короткий и рабочий: концепция церемонии. Я говорю про золотой час, про то, что оркестр вступит не по сигналу, а по солнцу, в девятнадцать сорок одну, и что гости увидят закат ровно за спинами молодых. Ведущая ахает в нужном месте. Я укладываюсь в отведённые сорок секунд: за кадром прожито восемьсот таких секунд, эта ничем не хуже.

А потом Влада берёт ведущую под локоть.

— И это ещё не всё! — Голос у неё праздничный, разливной. — У нашей свадьбы будет сестрёнка. Маргарита, наш гений, тоже невеста! И знаете, за кого она выходит? — Пауза на три такта, камера наезжает на меня. — За брата моего Артёма!

Аплодирует съёмочная группа. Аплодирует, кажется, даже осветитель на стремянке. Ведущая разворачивается ко мне всем корпусом, и я вижу в чёрном зрачке объектива крошечную себя: прямая спина, улыбка, руки, сцепленные на планшете, чтобы не искали телефон.

Марка вытягивают в кадр из-за колонны, где он стоял, будто зашёл проверить пожарные выходы. Он подходит не торопясь, встаёт рядом, берёт мою руку. Пункт третий. Одно касание.

— Поздравляем! Когда же ваша свадьба? — сияет ведущая.

— После этой, — говорит Марк.

Группа смеётся. Ведущая просит: «Скажите ей что-нибудь! В камеру!» Марк не поворачивается к камере. Он смотрит на меня.

— Держись, дорогая. Съёмка скоро закончится.

«Дорогая». Слово из чужого словаря: в его прейскуранте такого нет, я изучила весь ассортимент. Это легенда, произнесённая для протокола, для Влады, для шести миллионов зрителей. Я это понимаю, честно понимаю. И всё равно секунду стою в его «дорогая», как в тёплой воде.

Артём аплодирует вместе со всеми, чуть дольше всех. Потом просит камеру на себя.

— Я счастлив за брата. Марк всегда умел... — пауза, улыбка в объектив, — выбирать лучшие активы.

Группа умиляется. Я держу улыбку и отмечаю про себя: в этой семье даже поздравления проводят по бухгалтерии.

У Влады чуть щурится левый глаз. Витрина ей нравится. Витрину она и заказывала: теперь всю нашу легенду можно рассматривать в прямом эфире, круглосуточно, с любого ракурса.

Во внутреннем кармане жакета оживает телефон. Вибрирует и затихает. Снова вибрирует. Я улыбаюсь в объектив и рассказываю про закатный свет, а карман бьётся о ребро вторым сердцем, аритмичным. Между дублями заглядываю в экран.

Соня. Шесть пропущенных. СМС лесенкой:

«Рита тут люди с бумагами»

«говорят суд»

«они клеят что-то на дверь»

«РИТА»

Дальше я говорю в камеру ещё четыре минуты. Про любовь, которая «случается, когда её не планируешь». Текст лился сам: оказывается, у меня и на это есть заготовка. Ни одной камере не досталось моего лица без улыбки. Мама могла бы продавать мастер-классы.

На Мясницкую я приезжаю через сорок минут. Эфир едет за мной следом, сердечками в телефоне.

На двери шоурума бумага с синей печатью, поперёк ручек лента. Буквы казённые, ровные: «опечатано», ниже число и подпись. Семь лет я вешала на эту дверь таблички «открыто с десяти» и гирлянды к сезонам.

Соня сидит на ступеньках в куртке не по погоде и обнимает два ноутбука, как эвакуированных детей.

— Они разрешили взять только самое... я не знала, что брать. Я взяла сервер и папку договоров. И вашу чашку. — Она всхлипывает. — Чашку, наверное, не надо было, да?

— Чашку надо было в первую очередь, — говорю я, и Соня улыбается сквозь мокрое. Улыбка выходит кривая, но настоящая. Весь наш инвентарь теперь такой: что успели спасти.

Сквозь витринное стекло виден первый этаж: манекены в белом стоят по местам, свет выключен, и над стойкой висит гирлянда бумажных журавликов, самая первая, с банкетного зала у метро. Журавлики остались по ту сторону печати. Зимовать.

— Сказали, до решения суда, — Соня шмыгает. — Это недели, Рит. Или больше.

Телефон тренькает. На секунду я жду банк, но это Вероника, невеста с оторванной пуговицей, у которой месяц назад всё сошлось.

«Маргарита, видела эфир!!! Поздравляю!!! Вы заслужили счастье как никто!»

Я смотрю на печать на собственной двери и печатаю «Спасибо!» с восклицательным знаком. Знак стоит ровно. Рука не дрожит: руки у меня самая дисциплинированная часть организма.

Моя съёмная студия отсюда в двух кварталах. Вся личная жизнь помещается там в шесть коробок, проверено тремя переездами. Теперь к багажу добавился седьмой пункт, невидимый: агентство без адреса, команда из двух человек и восемьсот чужих счастливых финалов, до которых не дотянуться.

Машина Марка появляется у бордюра без звонка. Он выходит, читает бумагу на двери целиком, до подписей, как читает всё.

— Ваши юристы могут это оспорить? — спрашиваю.

— Могут. Недели через три. — Он поворачивается. — До среды вам нужно съехать и разместить агентство. Съёмочная группа приедет по адресу, который вы продиктовали.

— Вы уже знаете.

— Мне прислали график съёмок на согласование. Я ваш жених, — напоминает он без выражения.

Я перебираю варианты вслух, по привычке, как смету: гостиница вскроется за сутки, у Сони однушка с мамой и кардиологом. Третий вариант, мамин, я не произношу даже про себя целиком.

— Левое крыло свободно, — говорит Марк. — Ключи у консьержа. Агентство пока разместите в переговорной на моём этаже, пропуска будут утром.

— У меня есть выбор?

— Есть. Между этим и срывом легенды.

Он смотрит мимо меня, на витрину. На журавликов за стеклом, одну долгую секунду. Потом на часы.

— Собирайтесь. Я подожду.

Соня несёт коробку к его багажнику на вытянутых руках и опускает без единого стука. С заднего сиденья она шёпотом спрашивает, можно ли поставить сердечко под постом Рины Малич: «для конспирации». Можно, Соня. Нам теперь можно всё, кроме правды.

Телефон в моём кармане не умолкает: сердечки, «поздравляем», «какая пара». Малич уже запостила скрин эфира с подписью «Королева свадеб дождалась своего короля». Два миллиона просмотров к полуночи, я знаю её статистику.

Поздравления сыпались в прямой эфир. А я стояла и думала одно: куда сложить всю прежнюю жизнь, если здание опечатали, а комнату мне выделил человек, который его и отнял.

Часть 2. Как настоящая

Глава 15. Соседи

Матовый скотч на паркете я вижу раньше, чем люстру.

Полоса идёт от прихожей через гостиную, огибает диван и утыкается в коридор левого крыла. Выклеена по линейке, углы под девяносто градусов. Я стою над ней с чемоданом в руке, за моей спиной консьерж заносит второй чемодан и кофр с образцами.

— Граница съёмочной зоны, — говорит Марк. — Оператор размечал вчера. Гостиная, кухня и прихожая в кадре. Крылья приватны, камеры туда не заходят, это зафиксировано в договоре с каналом.

— Вы вписали в договор с каналом скотч?

— Я вписал приватные зоны. Скотч для наглядности.

Ну разумеется. У этого человека даже граница личной жизни существует в двух экземплярах: юридическом и матовом.

В этом доме лифт пахнет ничем, а консьерж помнит гостей по машинам. Меня он записал в журнал невозмутимо: судя по лицу, видел здесь всякое, но невесту с кофром образцов и жениха с графиком погрузки в телефоне наблюдает впервые.

Квартира большая и выстуженно-аккуратная. Мебели немного, и вся она стоит правильно и ни для кого. Фотографий нет. Даже провода спрятаны. Если бы мне дали эту квартиру как площадку, я бы сказала клиенту: отличный зал, добавим человеческое в декоре.

Моя комната в левом крыле: кровать, шкаф, письменный стол. И лампа. Настольная, с жёлтым тканевым абажуром, тёплая, из другого фильма. Она стоит на столе, как гостья, которая пришла раньше меня и знает про этот дом что-то, чего не знаю я. Чья она была, я не спрашиваю. У чужих несущих стен не бывает экскурсий.

Зато есть окно во двор, широкий подоконник и розетка ровно там, где нужна: кто-то ставил этот стол для работы, а не для мебели. Я раскладываю своё: ноутбук, зарядки, косметичку, кофр в угол. Пять минут, и комната делает вид, что я здесь живу. Мы обе врём убедительно.

Разбор вещей занимает сорок минут. Потом мы встречаемся на кухне, и Марк кладёт передо мной лист бумаги. Отпечатанный, с полями.

«Порядок квартиры». Клининг по вторникам и пятницам. Тишина после двадцати трёх. Посудомоечная машина запускается при полной загрузке. Продукты не смешиваются.

Я читаю до конца, открываю сумку и достаю свой лист. Тоже отпечатанный, ещё утром, в переговорной его же офиса, где теперь живёт моё агентство.

«Требования съёмщика». Кухня свободна с семи до восьми. Вторая полка холодильника моя. Стиральная машина: чётные дни. В мои сроки сдачи проекта возможны звонки после двадцати трёх, считать форс-мажором.

Мы обмениваемся документами через стол, как парламентёры картами разминирования. Он читает быстро, по диагонали, потом второй раз, медленно.

— Пункт первый. Зачем вам целый час кухни?

— Затем, что я не разговариваю до первого кофе. А вы наверняка встаёте в шесть.

— В пять сорок.

— Тем более. Успеете всё до моей эры.

— Принято. — Он делает пометку. — Пункт про звонки согласен с правкой: не позже полуночи. После полуночи форс-мажоры переходят в разряд катастроф, а катастрофы я предпочитаю встречать выспавшимся.

— Это была шутка?

— Это был регламент.

Мы работаем над двумя листами ещё полчаса. Торгуемся за полку в холодильнике, за право передвигать кресло, за температуру в гостиной: он держит двадцать один, я требую двадцать три, сходимся на двадцати двух и решаем не сообщать об этом термостату друг друга. В какой-то момент я ловлю себя на том, что мне почти хорошо: переговоры, позиции, компромиссы. Родная стихия. Мы делим квартиру вежливо, письменно и с картами.

Подписываем оба листа. Два экземпляра, разумеется.

Агентство теперь живёт на его этаже в башне: переговорная со стеклянной стеной, два ноутбука, спасённый сервер и Соня, которая за день подружилась с охраной, рецепцией и кофемашиной уровня «космический корабль». Днём она прислала фото: наш логотип, распечатанный на А4, приклеен к стеклу переговорной изнутри. Подпись: «чтобы было по-настоящему». По-настоящему, Соня. Именно так у нас теперь всё.