Свадьба моего бывшего

Вечером обнаруживается то, чего нет ни в одном экземпляре. Ужин. Регламент поделил плиту и полки, но не ответил, что делают два человека в восемь вечера на одной кухне, если они не пара, не друзья и не совсем чужие.

Мы решаем это, не решая. Он разогревает свою еду и открывает ноутбук на своём конце стола. Я собираю свой ужин и раскладываю сметы на своём. Между нами метра полтора нейтральных вод, чайник и солонка. Тишина стоит не ледяная, а рабочая: стук его клавиш, шорох моих бумаг. С чужими такой тишины не бывает, а какая бывает с ним, я пока не выяснила.

В половине девятого он молча пододвигает мне хлебную корзинку: я потянулась, не дотянулась, он засёк. В девять я так же молча доливаю ему чай. Дипломатия жестов, посольский уровень, ни одного лишнего слова за вечер.

— Смета по флористике, — говорю я в десятом часу, не поднимая головы. — Если Лёшин ранункулюс замёрзнет на таможне, у меня нет плана «Б».

— Сколько стоит план «Б», если его построить?

— Как треть свадьбы.

— Значит, стройте план «А» так, чтобы не замёрз.

Совет на миллион, спасибо. Но произнесён он тоном, каким у нормальных людей звучит «я рядом, разберёмся», и я, к собственному удивлению, слышу второй слой раньше первого.

В одиннадцать он закрывает ноутбук, желает мне ровным голосом спокойной ночи и уходит в правое крыло. Я остаюсь дожимать смету, потом сдаюсь и ухожу в левое.

Чужая кровать. Я по привычке ложусь слева, на автомате, и долго смотрю в незнакомый потолок. За стеной тихо. Даже вода в трубах молчит. Как он живёт в этой тишине годами, один, по регламенту? В моей прежней студии за стенкой сосед учился играть на саксофоне, и я его ненавидела. Сегодня я бы, пожалуй, послушала.

В студии остались мои шесть коробок, разобранные наполовину. Часть жизни я привезла сюда, часть заперта печатью на Мясницкой, и целой меня теперь нет ни по одному адресу города. Смешно: полжизни я собирала свой дом по кирпичу, а разнесли его по трём адресам за одну неделю.

Телефон показывает час ночи. Печать на Мясницкой, журавлики за стеклом, приставы, камеры со среды. Я перечисляю свои катастрофы по списку, и ни на одной не засыпаю.

Засыпаю на другом: на жёлтом абажуре. Лампу я так и не выключила. Тёплое пятно света стоит в чужой комнате, единственный обжитый метр на всю квартиру.

Мы поделили квартиру по смете: метраж, полки, тишину. Себя поделить забыли. И это оказалась единственная строка, на которую никто не дал гарантии.

Глава 16. Зубная щётка

Война начинается со стакана для бритвы.

В моём крыле есть душ и раковина, но зеркальный шкаф там пуст и мал, а большая ванная общая, на нейтральной территории. Вечером первого дня моя розовая зубная щётка пересекает границу и встаёт в свободный стакан справа от крана. Утром выясняется, что стакан не свободный. Это стакан для бритвы: бритва лежала на подставке, я не опознала гарнитур.

Жду депортации. Депортации не происходит. Бритва молча переезжает на стеклянную полку выше, щётка остаётся в стакане: розовая, легкомысленная, единственный цветной предмет на весь этот музей серого. Каждое утро я смотрю на неё. Мой разведчик в тылу противника. Держится.

О щётке мы не говорим. В регламенте её нет: вписать её туда значило бы признать, что мы обсуждаем мою зубную щётку в его ванной, а до такого уровня близости наша сделка не дописана.

Остальные фронты открываются по расписанию.

Посудомоечная машина. Я загружаю её по принципу «всё влезло», он перезагружает по калибру и классу загрязнения, тарелка к тарелке, как патроны в ленте. Я нахожу свои чашки переставленными и переставляю обратно. Назавтра они снова стоят по калибру. Ни слова не произнесено, война идёт чисто, по конвенции.

Кофе. Мой сироп «солёная карамель» стоит между его чёрными банками без этикеток и выглядит контрабандой. Каждое утро я жду, что он выскажется. Он не высказывается, только однажды берёт бутылку, читает состав до конца, ставит на место и молчит так выразительно, что сироп, по-моему, сам стыдится.

Кондиционер. Он держит двадцать один, я поднимаю до двадцати трёх, подписанный компромисс «двадцать два» не соблюдает никто. Панель у двери стала полем переписки: каждый проходящий восстанавливает свою цифру. Если бы взгляды регулировали климат, техника была бы не нужна.

Окно. Он проветривает кухню ровно десять минут в семь утра, по таймеру. Я открываю, когда душно, то есть когда захочу. Однажды мы сталкиваемся у одной рамы: я открываю, он закрывает, его рука ложится на ручку поверх моей. Секунда выходит неловкая и длинная. Окно остаётся полуоткрытым: первый в истории этой квартиры компромисс, достигнутый без бумаги.

На третий вечер я нарушаю режим тишины: поставщик света взрывается переносом монтажа, и в двадцать три тридцать я хожу по своей комнате с телефоном и считаю вслух чужие штрафные санкции. Дверь я не закрыла. Когда поднимаю глаза, Марк стоит в коридоре, в футболке, без часов. Без часов я вижу его впервые: запястье голое, со светлой полосой от ремешка.

Показываю одними губами: форс-мажор. Он кивает и уходит. Утром у моей двери лежит лист с его ровным почерком, буква к букве: «Поправка к регламенту, п. 4: форс-мажоры до полуночи без согласования». Подпись. Дата.

Уступка, оформленная письменно. Кажется, на его языке это называется заботой. Я подшиваю лист к нашим экземплярам и ловлю себя на том, что улыбаюсь бумаге. Дожили: меня трогают поправки к регламенту.

А этой ночью, в половине второго, я иду на кухню за водой и вижу свет. Не в кухне, в кабинете: дверь приоткрыта, полоса жёлтого лежит поперёк коридора.

Марк сидит за столом, и я не сразу понимаю, что вижу. На столе бархатная подложка, на ней разложены детали: шестерёнки мельче ногтя, пружины, крошечные отвёртки в ряд. В правом глазу у него чёрный ювелирный окуляр. Пинцетом он держит что-то невидимое и опускает в открытый корпус часов. Старых, механических, со стёртой позолотой.

Я стою в коридоре босиком и смотрю дольше, чем позволяют приличия и регламент. В этом доме, где всё по калибру, человек в час ночи копается в шестерёнках, и лицо у него другое. Не переговорное. Сосредоточенное и тихое.

За его спиной узкий шкаф со стеклом, из коридора его не видно, а отсюда видно: там стоят часы. Штук двадцать, старые, разные: карманные, каминные, один корабельный хронометр. Ни одни не идут, стрелки замерли кто где. Целый шкаф остановленного времени в доме человека, который живёт по секундомеру.

Про такие вещи я знаю правило: не спрашивать. Экспонаты с табличками люди выставляют сами, когда готовы.

— Не спится? — спрашивает он, не оборачиваясь. Окуляр не двигается.

— Вода. — Я предъявляю стакан. — Сломались?

— Отстают. На четыре минуты в сутки.

— Есть мастерские.

— Мастерские торопятся.

Я перевариваю это. Человек, который кладёт часы на стол, отмеряя людям минуты, ночами возвращает время туда, где оно протекло. Единственное дело, которое он делает медленно, и делает его в темноте, когда никто не проверяет.

На краю подложки лежат вторые часы. Старее первых, ремешок потёрт до белых проплешин, стекло в царапинах. Я смотрю на них на секунду дольше, чем следовало, и Марк, не прерывая движения пинцетом, накрывает их ладонью. Не резко. Просто накрывает, как накрывают спящего.

— Спокойной ночи, Маргарита.

— Спокойной, — говорю я и уношу свою воду.

В коридоре меня догоняет мысль, простая и неудобная. В этой квартире нет фотографий и сувениров, нет следов других людей. Есть регламент, есть калибр, есть ящик с часовыми механизмами. Дом человека, к которому не приходят. Я семь лет строила такой же, только мой был из списков.

Утром всё на местах. Щётка в стакане для бритвы, сироп между чёрными банками, на термостате его двадцать один. Мы завтракаем по регламенту: его час прошёл, мой начался, но он допивает чай на моей территории, и я не выставляю счёт. Обсуждаем график съёмок. Группа уже приезжала в среду, выставляла свет и метила штативы, теперь начинается настоящее: завтра первое «утро пары», камеры в квартире, нужно отрепетировать завтрак, жесты, взгляды.

— Проверят посуду, — говорю я. — И шкафы. Влада попросит группу снять «милые мелочи», а группа снимет всё.

— Значит, к утру мелочи должны быть. — Он снимает с запястья часы и кладёт на стол между нами, циферблатом вверх: совещание открыто, время пошло. — Составьте перечень.

Я открываю телефон и завожу новый список: «Совместный быт, инсценировка. Пункт один: вторая чашка на сушилке». Где-то на пункте седьмом я останавливаюсь. Половину этих предметов покупать не придётся. Они уже здесь: чашка, плед, зарядка на кухне. Появились сами, за несколько дней, без всякого перечня, и когда успели, список не зафиксировал.

Смотрю на его часы на столе, на свой список в руке. И вижу нас со стороны, как завтра увидит камера.

Он выставляет против мира часы. Я отвечаю списком на триста пунктов. Два человека, забронировавшихся от мира одинаково, и оттого невыносимых друг для друга.

Глава 17. Завтрак

— С каким кофе я живу по утрам? — спрашиваю я вместо «добрый вечер».

Марк вешает пальто и отвечает, не моргнув:

— Сироп. Солёная карамель.

— Мимо. Сироп у меня аварийный, на дни, когда Влада звонит до восьми. Штатная комплектация: с молоком, без сахара.

— Принято.

Куда принято, неясно: ни телефона, ни блокнота. Видимо, во внутреннюю картотеку, где уже хранятся курсы валют, грехи подрядчиков и с этой минуты мой кофе.

Завтра в восемь сюда войдёт съёмочная группа, и начнётся «первое утро пары»: программа так и анонсировала, с сердечком. Анкета на сорок вопросов сшила нам прошлое, и прошлое у нас теперь безупречное, хоть в рамку. Беда в настоящем. Камера не спрашивает, где вы познакомились. Камера смотрит, кто где сидит, кто кому передаёт соль и знает ли жених, что невеста до первой чашки не человек.

Влюблённых выдаёт быт. Я сама на этом поймала три чужие пары и не собираюсь попасться на том же.

Так что ужин сегодня отменён как жанр. Вместо него допрос.

— Сторона кровати, — говорю я. — Камер в спальнях не будет, но вопрос зададут: он в тройке любимых.

— Слева.

— Слева моя.

— Слева моя последние тридцать восемь лет.

Мы смотрим друг на друга поверх солонки. Два взрослых человека делят кровать, в которой ни один из них вдвоём не спал и спать не собирается.

— В легенде уступает тот, кто крепче спит, — предлагаю я.

— Тогда вы справа. Я просыпаюсь от лифта.

— Лифт за двумя стенами.

— Поэтому и просыпаюсь.

Вычёркиваю в заметках «я слева», вписываю «я справа». Кровать, на которой я ни разу не лежала, официально поделена.

Дальше выясняется, что я выхожу замуж за человека, о котором знаю меньше, чем о любом своём поставщике. День рождения у него в ноябре: узнаю об этом из собственного вопроса. Мой март он называет сам, без паузы, и на мой взгляд поясняет: дата стояла в графике погашения. Красивая пара. Единственные твёрдые факты друг о друге мы почерпнули из долговых документов.

Кофе он пьёт чёрный, одну чашку, без десяти шесть, после полудня к кофеину не притрагивается. Сладкого не ест вообще, никогда, ни в каком виде: с шестиэтажным тортом Влады это придётся как-то решать отдельным пунктом. Аллергий нет. Спорт «по графику», что в его переводе означает: всегда.

— Странная привычка, — продолжаю я. — Настоящая, одну можно сдать: это очеловечивает.

— Я проверяю замки один раз.

— Так делают все.

— Я проверяю один раз. — Он ставит ударение на «один», и до меня доходит: привычка и есть в этой цифре. Ни второго подхода, ни третьего. Человек запретил себе перепроверять, потому что перепроверка выдаёт сомнение, а сомнений у него нет по регламенту.

Записываю: «замки, один раз». Про себя добавляю: спросить лет через пять, чего ему это стоит. Спохватываюсь: через пять лет некому будет спрашивать, договор истекает через месяц.

— Питомцы, — говорю я. — Спросят обязательно. Второй по популярности вопрос после «кто первый признался».

— Не было. Ни в каком возрасте.

— У меня был кот. Смета.

Бровь у него приподнимается на миллиметр. По его меркам целая пантомима.

— Подобрала на монтаже в промзоне: орал внутри бетонной колонны, доставали втроём, с прорабом и вышкой. Лечение я вписала клиенту в проект строкой «непредвиденные расходы», и клиент подписал не глядя. Отсюда имя.

— Логично.

— Он умер полтора года назад. Почки. — Я ровняю вилку с краем стола. — Про него могут спросить: в соцсетях агентства он на десяти фотографиях. Отвечаем коротко и уводим тему.

— Сколько он прожил? — спрашивает Марк.

Я поднимаю глаза. Вопрос не для эфира. Этой цифрой нельзя прикрыться, её не задаст ни одна камера.

— Шесть лет.

Он кивает. Больше ничего, кивок, но допрос с этой секунды идёт теплее на градус.

— Теперь главное. — Отодвигаю тарелку. — Регламент вранья. Внезапный вопрос берёт тот, кого спросили. Второй подтверждает любую версию. Любую, без ревизии. Если я скажу, что вы поёте в душе, вы поёте в душе.