Свадьба моего бывшего

Поднимаемся в переговорную. И дальше происходит сцена, которой я не видела за восемь лет переговоров: мы одновременно, движение в движение, достаём каждый свой проект договора. Он кладёт на стол один лист. Я кладу три страницы.

Пауза.

— У вас регламент, — говорит он. По его меркам это, подозреваю, комплимент.

— У меня смета. На враньё тоже нужна смета, иначе оно выходит из бюджета. — Я подвигаю ему свои страницы. — Сверим редакции?

Сверяем. Это самые странные переговоры в моей жизни, и это при том, что я однажды согласовывала выкуп невесты с участием живого верблюда.

Пункт первый, срок: до полуночи после банкета. Здесь мы совпадаем слово в слово, и меня это скорее пугает.

— После банкета расстаёмся, — говорит он. — Публично, без драм. Формулировку разрыва предлагаю согласовать заранее.

— «Не сошлись характерами». Классика. Никто не виноват, все свободны.

— Принято.

Пункт второй, легенда: сошлись через дело. Минимум выдумки. Врать надо экономно: чем меньше деталей, тем меньше улик. Он формулирует это как «сокращение поверхности риска», я как «меньше пунктов, которые можно завалить». Мы смотрим друг на друга с одинаковым выражением, и я спешно возвращаюсь к бумаге.

На детали легенды уходит полчаса, и споткнёмся мы, конечно, на предложении руки и сердца.

— Предложение сделали вы, — говорю я. — Стая скорее поверит, что вы купили меня, чем что я вас добилась.

— Согласен. Ресторан исключается: я не делаю личных заявлений в общественных местах.

— Тогда где? В переговорной? «Выйдешь за меня, распишись на каждой странице»?

— Дома, — говорит он ровно. — За ужином. Без кольца в бокале: кольцо в еде это риск для зубов и для страховки.

Я записываю и на середине фразы вдруг вижу эту сцену целиком: тихая кухня, двое, никакой публики. Никогда в жизни мне не делали предложение за домашним ужином. Мне его делали в ресторане, с квартетом, на глазах у сорока человек, и чем это кончилось, знает вся стая.

— Годится, — говорю я быстрее, чем надо. — Скучно и правдоподобно. Ваш стиль.

Пункт третий, публичность: на людях играем пару, касания по протоколу. Одно на выход. Рука, локоть, ничего сверх.

— Целоваться не будем, — уточняю я, не поднимая глаз.

— В договоре или в принципе?

Я поднимаю глаза. Лицо у него непроницаемое, но пауза перед «в принципе» была на четверть секунды длиннее нужного. Он тоже умеет шутить. Просто у его шуток нет мимики.

— В договоре, — говорю я. — Принципы обсуждению не подлежат.

Пункт четвёртый, деньги: финансы фейка отдельно от долга. Кольца, рестораны, выходы в свет оплачиваются пополам, и ни один рубль этой игры не смешивается с моим графиком платежей. Тут он вносит правку в мою формулировку, наклонившись над моим листом, и зачёркивает два слова. От него пахнет чем-то холодным и дорогим, без сладости. Я ловлю себя на том, что перечитываю его правку дважды, хотя там четыре слова.

Собранность, Маргарита Андреевна. Это кредитор. Кредиторов не нюхают.

Пункт пятый, круг посвящённых: двое. Он, я. Всё.

— Соня, — говорю я. — Моя ассистентка. Ей я говорю всё, она мой второй мозг, без неё я не соберу вам ни свадьбу, ни легенду.

— Теперь не всё, — отвечает Марк. — Двое. Каждый посвящённый удваивает вероятность утечки. Ваша ассистентка смотрит на вас влюблёнными глазами и расскажет правду первому, кто её похвалит.

— Вы видели её тридцать секунд.

— Мне хватило.

Я хочу спорить и не спорю. Пункт пятый проглатывается, как таблетка без воды, и стоит где-то за грудиной весь остаток встречи. Соня будет верить, что это по-настоящему. Соня будет радоваться за меня. По-настоящему.

Пункт шестой, его редакция: наедине не играем. Без свидетелей никаких ролей. Сделка действует только на публике.

— С удовольствием, — говорю я. — Наедине я планирую с вами не разговаривать.

— Это упростит исполнение.

И один пункт он произносит вслух, отдельно, не записывая:

— Артём не должен узнать. Никогда. Ни во время, ни после. Это не обсуждается.

— Почему?

Он молчит. Впервые за встречу молчание у него не тактическое, а глухое, как стена без двери. Часы ложатся на стол, циферблатом вверх, между нами.

— Потому что это моё условие, — говорит он наконец.

Значит, здесь у него зазор. У всех есть здание, которое они красили по ночам. Я не настаиваю: чужие несущие стены не трогаю без сметы.

Он тянется подписывать. Я забираю лист.

— Ещё один пункт. Седьмой.

Пишу от руки, печатными буквами, с нажимом. Две строки. Подвигаю ему.

«Пункт 7. Не влюбляться».

Он читает. Поднимает на меня глаза. Пауза длится ровно столько, чтобы я успела пожалеть обо всём, начиная с университета.

— Это лишний пункт, — говорит он.

— Лишние пункты мой хлеб. Подписывайте.

Он подписывает. Одним росчерком, без завитка: Верещагин. Ниже расписываюсь я, и наша помолвка вступает в силу, семь пунктов, две подписи, ноль чувств, срок годности тридцать дней.

Внизу он прощается с Соней за руку, и Соня потом полчаса ходит по шоуруму, держа эту руку на отлёте. У двери Марк оборачивается, надевает часы и застёгивает ремешок.

— До пятницы, — говорит он. — Ужин у Влады. Приеду за вами в семь.

— В шесть сорок. Я не опаздываю даже на собственное враньё.

Что-то мелькает в его лице. Быстрое, на полсекунды, у уголка рта. Если бы я не смотрела так пристально, сказала бы, что померещилось.

Вечером я перечитываю договор в пустом офисе. Дохожу до седьмого пункта и задерживаюсь на нём дольше, чем положено по таймингу.

Пункт седьмой: не влюбляться. Я внесла его первым. С таким же успехом можно первой строкой сметы написать: не думать о слоне.

Глава 6. Отказ

На любой площадке я первым делом ищу запасной выход. Профессиональное: если загорится, я должна знать, куда выводить гостей. Наутро после подписания всех бумаг я сажусь искать запасной выход из собственной жизни.

Начинаю с контракта на свадьбу года. Юристы заказчика писали его с любовью: расторжение по моей инициативе стоит три гонорара плюс возмещение «репутационных потерь» заказчика. Слово «репутационных» в договоре о празднике торчит, как нож в торте. Логично, говорю я себе: за месяц до даты замену не найдёт даже Влада, вот они и прибили подрядчика к полу. Любой на их месте прибил бы.

Читаю дальше. Пункт за пунктом, приложение за приложением, и с каждой страницей запасных выходов всё меньше. Аванс получен и уже расписан: бронь площадки, задатки подрядчикам, зарплатный фонд на месяц вперёд. Деньги, не успев согреться на счёте, разбежались работать. Вернуть их можно только вместе с почками.

Ладно. Дверь номер один заварена. Проверим вторую.

Банку я звоню в десять. Менеджер у меня новый, голос молодой и уже уставший.

— Маргарита Андреевна, по вашему кредитному договору зафиксировано нарушение ковенанта. Падение оборота свыше тридцати процентов. После отмены контракта с Морозовыми банк воспользовался правом досрочного истребования.

— Я знаю. Я спрашиваю, что можно сделать.

— Погасить остаток единовременно. Либо решать вопрос с правопреемником: требование переуступлено, взыскание на предмет залога ведёт он.

— У правопреемника есть имя?

— Такая информация раскрывается в установленном порядке...

Есть у него имя. Имя позавчера сидело напротив меня, пило воду без газа и подписывало пункт седьмой, не меняясь в лице.

Кладу трубку и какое-то время смотрю в стену, на которой висит фотография моего первого свадебного проекта: банкетный зал у метро, гирлянда из бумажных журавликов. Мы с той невестой складывали их вдвоём до четырёх утра, потому что бюджета на флориста не было. Она до сих пор пишет мне на каждую годовщину.

Вот что уходит с молотка, если я сорвусь. Не метры. Журавлики.

Открываю почту и завожу письмо ассистенту заказчика. Пишу: «Уважаемые коллеги, вынуждена сообщить...» Стираю. Пишу: «По независящим от агентства обстоятельствам...» Стираю. Пишу третий вариант, самый честный, на одну строку: «Не могу. Жених ваш мой бывший, жених мой ваш кредитор, всё это цирк». Отправить такое, конечно, нельзя, но пусть секунду поживёт на экране. Красивое.

Стираю и его.

Пока курсор мигает над пустым полем, звонит Кристина. Лёгкая на помине.

— Маргариточка! Поздравляю, слышала про тендер. И про помолвку слышала, весь город слышал. Столько событий, а ты всё тянешь одна... Ты справляешься вообще? Я к чему: если вдруг почувствуешь, что не вывозишь, «Белый лебедь» всегда готов подставить крыло. Подхватим проект аккуратно, заказчик даже не заметит. По-дружески.

— Спасибо, Кристина. Если мне понадобится крыло, я обращусь на птичий рынок.

Кладу трубку и записываю на стикер: «Лебедь кружит». Значит, о моей «ситуации» говорят уже и на её стороне города. Значит, любой мой чих будет услышан, взвешен и перепродан. Отступать теперь нельзя ещё и поэтому: падающих у нас не подхватывают. Доклёвывают.

Все три варианта ведут в одну точку. Отказ от контракта означает неустойку, которой у меня нет, и молоток, который уже занесён. Отказ от фейка означает объяснение, почему жених испарился через день после помолвки, и это объяснение Влада продаст городу дороже, чем я продаю свадьбы. Стая на моей несвадьбе уже один раз выдохнула этот особенный звук, двести человек разом. Второй раз я его не переживу. То есть переживу, конечно. Я всё переживаю. Просто цена вопроса перестала измеряться деньгами.

Дверь распахивается без стука.

— Рита-а-а! — У Сони в руках телефон, щёки цвета пионов. — Почему я узнаю о вашей жизни из интернета?! Рина Малич выложила сторис из ресторана! «Королева свадеб наконец-то сама», четыре сердечка, два миллиона просмотров!

— Соня...

— Он же Верещагин! Старший брат жениха! Это же... это же как в кино!

— Это не как в кино, — говорю я, и это, пожалуй, самая честная фраза за моё утро.

— А как? Расскажите! Где познакомились? Когда? Почему я не знала? — Она падает на стул напротив, глаза круглые, преданные, и в них столько радости за меня, что я опускаю взгляд в бумаги.

Пункт пятый: круг посвящённых, двое. Подпись: Соколова.

— Через дело, — говорю я. — Он занимается проблемными активами, у нас были... общие вопросы. Полгода не афишировали. Не хотела сглазить.

Соня прижимает ладони к щекам и тонко взвизгивает на вдохе. Она верит мгновенно, целиком, всей собой, потому что для неё мир так и устроен: за хорошими людьми приходит любовь, просто иногда опаздывает.

Первая ложь Соне за два года. Проглатывается легко. Послевкусие догоняет позже, кислым.

— Он в вас влюблён по уши, — заявляет она со знанием дела. — Я видела, как он на вас смотрел, когда вы поднимались по лестнице. Как на... на несущую стену!

Смеюсь, впервые за сутки. Точнее не скажет ни один эксперт: Марк Верещагин смотрит на меня ровно как на несущую стену. Прикидывает, что рухнет, если убрать.

— Соня. Никому ни слова сверх того, что в сторис. Подрядчикам, маме, коту — никому. Мы люди непубличные.

— Могила! — Она проводит пальцами по губам, застёгивая невидимую молнию, и тут же расстёгивает: — А на свадьбу вашу меня возьмёте? Не работать! Гостьей! Я никогда не была на свадьбе гостьей, представляете? Пять лет в профессии!

— Разберёмся, — говорю я, и горло на этом слове делает что-то нештатное. Свадьбы не будет, Сонечка. Будет полночь после чужого банкета и заранее согласованная формулировка «не сошлись характерами».

Вечером я остаюсь в шоуруме одна. Свет не включаю: с улицы хватает, витрина напротив мигает жёлтым, по потолку ездят полосы от фар. Достаю лист и делю его пополам, старым способом, которым решала всё, начиная с переезда в этот город.

Слева: отказаться. Банкротство, молоток, Соня без работы, восемьсот папок из архива в коробки, стая пьёт за упокой «Хеппи-энда», Влада рассказывает года два подряд, как я выдумала себе жениха. Мама узнаёт всё разом.

Справа: остаться. Месяц делать свадьбу человека, который не пришёл на мою. Месяц играть невесту человека, который держит в портфеле мой дом. Каждый день держать лицо на два фронта и ни разу не проговориться единственному человеку, который радуется за меня по-настоящему.

Я смотрю на этот лист долго. Потом складываю его вчетверо и убираю в ящик, к булавкам.

Обе двери я заперла сама: одну подписью, другую четырьмя словами за чужим ужином. Осталось признать очевидное и идти работать.

Есть вещи хуже, чем делать свадьбу бывшего под руку с его братом. Например: делать её без денег и без лица.

Глава 7. Условие

— У вас двенадцать минут, — говорит Марк вместо приветствия.

— Доброе утро и вам.

В приёмной перед его кабинетом два стула и кулер. Журналов нет, конфет тоже: ждать здесь не положено никому. Секретарь проводила меня секунда в секунду.

Офис ровно такой, каким я его себе нарисовала по дороге: высокий этаж, стекло, переговорная без единого личного предмета. Город отсюда виден целиком и выглядит подотчётным. На столе ничего, кроме телефона и часов. Часы уже лежат циферблатом вверх.

Счётчик, стало быть, включён с порога. Хорошо. Я тоже не небо смотреть пришла.

— Хватит и десяти. — Сажусь, открываю папку и разворачиваю к нему. — Реструктуризация. График погашения на восемнадцать месяцев, помесячно, под подписанные контракты. Здесь поступления, здесь прогноз по новым заявкам, здесь резерв. Цифры чистые, можете проверять хоть с лупой.

Эту папку я собирала до трёх ночи, с закладками и цветными ярлычками. Восемнадцать месяцев мне хватит, чтобы выплатить всё и остаться в своём доме, не продав ни журавлика.

Марк не открывает папку. Даже не придвигает.

— Нет.

— Вы не посмотрели.

— Я смотрел на такие папки чаще, чем вы на свадебные арки. Восемнадцать месяцев прогнозов рисуют, когда нечем платить три ближайших. У вас классический случай.

— У меня подписанный контракт на свадьбу года.

— Поэтому вы сидите здесь, а не читаете объявление о торгах. — Он поворачивает ко мне телефон. На экране таблица. — Моё предложение.

Читаю. Отсрочка взыскания до даты свадьбы. Тридцать дней, день в день. Гонорар за свадьбу года по договору уступки уходит ему напрямую, в счёт долга, целиком: деньги минуют мой счёт транзитом. Промежуточные взносы по графику, четыре штуки. Внизу отдельной строкой, жирным: один сорванный платёж, и отсрочка аннулируется в тот же день, взыскание возобновляется.

— Это кабала, — говорю я.

— Это структура. Кабала у вас была до меня: банк, который не умеет ждать. Я умею. Ровно тридцать дней.

— Гонорар целиком. А жить мне на что? У меня зарплаты, аренда техники, Соня.

— На оборот по остальным заказам. Вы ведь лучшая в городе. — Ни одна мышца не двигается, и всё-таки это издёвка, я её слышу так же ясно, как слышу фальшь в тостах. — Лучшие выживают.

Я смотрю в таблицу и считаю. В уме, без черновика, не меняясь в лице: школа заказчиков. Выжить можно. Впритык, без жира, с задержкой собственной зарплаты, но можно. Если ни один взнос не сорвётся. Если Влада не выставит счёт за капризы сверх бюджета. Если я месяц продержусь на двух фронтах, не потеряв ни одного заказа.

Слишком много «если» на одну страницу. Мама сказала бы: не показывай, что тебе страшно. Мама много чего сказала бы, у неё на всё есть инструкция, кроме случая, когда страшно по делу.

— Второй взнос, — говорю я. — У вас он стоит пятнадцатым числом. Пятнадцатого у моего клиента банкет, расчёт с ним семнадцатого. Мне нужен сдвиг на три дня.

— Кредиты не подстраиваются под банкеты.

— А банкеты не подстраиваются под кредиты. Я вам не прогноз рисую, я вам называю день, когда деньги физически приходят на счёт. Хотите, покажу договор с клиентом?

Марк смотрит на меня. Потом берёт телефон, правит одну ячейку и разворачивает обратно: восемнадцатое.

— День запаса, — говорит он. — На инкассацию.

Я моргаю. Я готовилась воевать за эти три дня минут десять, у меня были аргументы, у меня был запасной аргумент и совсем запасной, жалобный. Он согласился за четыре секунды и даже накинул день сверху.

— Вы торгуетесь хуже, чем о вас пишут.

— Я не торгуюсь. Я считаю. Ваш расчёт был верный.

Странное дело: за месяц никто не говорил мне ничего приятнее, а сказал это человек, который забирает мой гонорар целиком.

— Зачем вам это? — спрашиваю я. — Правда, зачем? Вы могли забрать здание ещё месяц назад. Продать девелоперам, окупиться в два конца. Зачем покупать долг свадебного агентства и возиться с моими взносами?

Он молчит на полсекунды дольше, чем молчат люди без секретов.

— Чтобы никто другой не разобрал здание.

— Какая забота. — Злость поднимается тёплой волной, от неё даже спине теплее. — Никто не разберёт мой дом, кроме вас. Так это звучит? Эксклюзивное право на снос?

Он не отвечает. Двигает телефон ближе ко мне: подписывайте, мол, время. Последняя дата в графике совпадает с датой свадьбы. С датой конца фейка. С датой, когда весь этот месяц закроется по всем строкам разом.

— Я подпишу, — говорю я. — Но сначала вы дослушаете, что именно вы покупаете. Это здание я собирала семь лет. Первый этаж красила сама, по ночам, после чужих банкетов, краска въелась так, что маникюрша брала с меня двойной тариф. На третьем этаже архив: восемьсот папок, восемьсот чужих счастливых финалов, по алфавиту. Если вы ждёте, что я сорву взнос и вы получите всё тихо и по закону, то вы плохо посчитали. Я не сорву. Я выплачу вам весь этот график до копейки и ещё пришлю цветы на новоселье, когда вы съедете из моей жизни.

Тишина. Этажом ниже гудит кондиционер. Марк смотрит на меня, и я выдерживаю этот взгляд, хотя щёки у меня горят, а под столом палец сам собой трёт несуществующее пятно на юбке.

— К сведению принято, — говорит он.

И что-то в этих трёх словах звучит иначе, чем весь остальной его прейскурант. На полтона ниже. Я не успеваю разобрать, что именно: он уже подвинул мне документы и ручку, чёрную, тяжёлую, ледяную.

Подписываю. Каждый лист, не торопясь, ровным почерком: пусть видит, что рука не дрожит. Рука и не дрожит. Руки у меня вообще самая дисциплинированная часть организма, они дрожат только по ночам, когда никто не проверяет.

— График пришлю сегодня, — говорит он, собирая листы. — Первый взнос через неделю.

— Получите день в день. — Встаю, забираю свою красивую бесполезную папку. У двери оборачиваюсь: — В пятницу ужин у Влады. Будете держать меня за руку, пункт третий, одно касание. Постарайтесь, чтобы рука была тёплой. Невесты не выходят за холодильники.

— Постараюсь, — говорит Марк без выражения.

Кажется, это была его версия шутки. Или моя версия надежды, что у него бывают шутки.

В лифте я еду одна, сорок этажей вниз, и считаю про себя: взносы, даты, проценты. Старый способ ничего не чувствовать. Выходит стройно. Выходит выполнимо. Выходит, что вся моя жизнь до последней копейки теперь расписана на месяц вперёд человеком, у которого даже шутки проходят согласование.

Тридцать дней. У всех вокруг меня почему-то один и тот же дедлайн. Как будто город сговорился похоронить меня по расписанию.

Глава 8. Как взрослые

— Пробки, Ритуль, кошмарные, — говорит Артём, входя в мой шоурум на двадцать минут позже назначенного. — Ты же меня знаешь.

Знаю. Он опаздывал всегда и всегда так, что извиняться в итоге приходилось мне: за то, что жду с недостаточно счастливым лицом. К сегодняшней встрече я готова, как к обледенелой дорожке: держись прямо, шагай коротко, руки из карманов.

— Кофе, чай? — спрашиваю ровно. — У нас час на концепцию церемонии. Влада утвердила общую стилистику, осталось твоё слово по формату.

— Люблю, когда ты такая. — Он падает в кресло для клиентов, разваливается, оглядывает мой шоурум хозяйским взглядом. — Деловая. Раньше ты была помягче, но и так неплохо. Работает же.

Соня вносит кофе, и Артём расцветает ей навстречу всем своим витринным светом: и «спасибо, солнце», и «а вы, значит, правая рука», и «берегите её, она у нас великая». Соня краснеет до ушей и выходит спиной вперёд, чуть в косяк не впечатавшись. Двадцать секунд, один человек очарован насмерть. Раньше я думала, что это дар. Теперь думаю: инструмент. Разница такая же, как между букетом и гербарием.

Пропускаю. У меня в телефоне открыт список, палец уже на первой строке. Начали.

Я раскладываю концепцию. Церемония на закате: выносим начало на золотой час, свет делает половину работы, вторую половину делает оптика, и на фотографиях гости выглядят на десять лет моложе и на миллион дороже. Гостевой поток через анфиладу, чтобы четыреста человек не сбились в пробку у входа. Оркестр вступает не по сигналу ведущего, а по свету: заход солнца в день свадьбы в девятнадцать сорок одну, я проверила по астрономическому календарю.

Артём слушает, кивает, смотрит на меня, а не в презентацию. Взгляд у него всё тот же, обволакивающий: тонешь раньше, чем распробуешь.

— Гениально, — говорит он. — Закат. Это же надо.

Достаёт телефон и, не спросив, набирает кого-то, глядя на меня с видом заговорщика.

— Стас? Слушай, я тут придумал. Церемония на закате, начало по солнцу, девятнадцать сорок одна, всё в золоте. Да. Да, сам. Ну а кто. Владе пока ни слова, я хочу лично. Всё, обнял.

Кладёт трубку. Разводит руками: что, мол, поделать, партнёры, скучные люди, надо было продать красиво.

— Ты продал мою идею как свою за сорок секунд, — говорю я. — Впечатляет. Раньше у тебя уходило минуты по три.

— Ритуль, ну какая разница, чья. Мы же команда. Мы всегда были командой, помнишь? Ты придумываешь, я представляю. У тебя всё равно лучше получается тыл.

Тыл. Я перелистываю список большим пальцем, вниз, вверх. Шесть лет назад его стартап жил на моей зарплате и моих ужинах, и назывался этот период у нас «мы строим будущее». Будущее построилось. Меня в смету не включили.

— Формат церемонии, — говорю я. — Классика или выездная регистрация?

Но его уже унесло. Он встаёт, подходит к витрине с образцами приглашений, вертит в руках карточку слоновой кости.

— Я ведь часто думаю про тот день, — говорит он вдруг, спиной ко мне. — Ну, ты понимаешь, про какой.

Палец останавливается на пункте сто четырнадцать. Замирает весь список.

— Артём. У нас час.

— Нет, подожди. Это важно. Я хочу, чтобы между нами было чисто. — Он оборачивается. Лицо торжественное, подбородок приподнят. — Я ведь тогда тебя, по сути, спас. Ты рвалась замуж, как в аспирантуру, по плану, по списку. Загнала себя, загнала меня. Если бы я тогда не ушёл, мы бы развелись через год, со скандалом и с адвокатами. А так, смотри: агентство, имя, весь город твой. Ты мне спасибо сказать должна, если по-честному. Не благодари, ладно. Я не за этим.

Три года я репетировала этот разговор: в душе, в такси, на чужих банкетах, где играл его любимый джаз. В репетициях я была неотразима: у меня были монологи, паузы, выход со сцены под аплодисменты. В жизни я стою посреди собственного шоурума, держу телефон, и внутри печёт, от горла и вниз.

— Вернёмся к таймингу, — говорю я.

Голос ровный. Мама может мной гордиться.

— Вот об этом я и говорю. — Он улыбается мягко, почти с нежностью. — Броня. Ты в ней уже ходить не можешь, Ритуль, только стоять. Ладно. Классика. Влада хочет классику, значит, классика.

Дальше сорок минут он ведёт себя почти прилично: утверждает формат, выбирает анфиладу, дважды называет мои решения «нашими» и один раз «своими». Я записываю, киваю, считаю пункты.

— А у вас с Марком как вообще? — спрашивает он посреди обсуждения рассадки, без перехода. — Серьёзно всё? Просто брат у меня, знаешь... женат на графике. Ни одну живую женщину рядом с ним не видели лет пять. И тут вдруг ты.

— Сошлись через дело, — говорю я. Легенда сидит на языке гладко, отрепетированно. — Полгода не афишировали.