Свадьба моего бывшего

Мира Ле

Свадьба моего бывшего

Глава 1. Счастливый конец

За девяносто секунд до марша у невесты отрывается пуговица на спине, и я держу четыре булавки во рту. Улыбаться с булавками нельзя. Работать можно.

— Выдохните, Вероника.

Атлас сходится, я закалываю шов так, что его не найдёт даже свекровь с лупой, и выплёвываю булавки в ладонь. В сумке у меня живёт полевой госпиталь: нитки, пятновыводитель, валидол для отцов. Чужие катастрофы я лечу за минуту.

Киваю Соне за колонной. Музыку.

Марш. Двести гостей встают разом, скрипят стулья, Вероника плывёт по дорожке, которую я в три часа ночи переклеивала своими руками, потому что монтажники перепутали белый с айвори. Жених ждёт у арки и смотрит на неё так, что хочется выставить отдельный счёт: такой взгляд в смету не входит. Это бонус.

Красиво. Красиво я делаю лучше всех в этом городе.

В кармане вздрагивает телефон. Этот вздрог я знаю наизусть: банк напоминает о задолженности нежно, как хирург о наркозе. С тех пор как Морозовы отменили свадьбу и сорок один процент моего годового оборота, здание на Мясницкой висит в залоге. Банк дышит мне в спину ровно, терпеливо, по графику.

Потом. Сейчас у Вероники счастливый конец. Оплачен по смете, поставляется точно в срок.

— Согласны ли вы... — начинает регистратор.

Согласна. Согласен. Кольца, поцелуй, лепестки по моей отмашке. Зал выдыхает одним тёплым зверем, бабушка в третьем ряду плачет в салфетку, которую я туда положила утром. Всё здесь идёт по моему списку. Кроме любви. Любовь клиенты приносят с собой.

Я стою сбоку, в чёрном, с наушником в ухе. Хороший организатор невидим, как булавка в подоле.

Три года назад я стояла в белом посреди точно такого зала. Дальше рассказывать особо нечего: оркестр два часа играл вступление, а жених так и не вышел на сцену.

Сама я из-под венца не сбегала. В этом жанре у меня другая роль.

Вероника целует мужа второй раз, уже не по протоколу, и я разрешаю себе секунду просто постоять. У них тепло. Похоже, настоящее. Пусть будет.

Соня показывает из-за колонны два больших пальца и одними губами выводит: идеально. Ей двадцать четыре, она верит, что всё это правда, и я её не разубеждаю. С верой работается легче.

Телефон вздрагивает в третий раз. Слышу, банк, слышу. Завтра тендер на свадьбу года. Возьму его, и ты получишь свои деньги и оставишь мою Мясницкую в покое.

Три года назад я стояла у алтаря одна. С тех пор стою у чужих и слежу, чтобы никто не остался один. Свой звёздный час наступит строго по смете.

Осталось выжить до него.

Глава 2. Заказ мечты

Кристина из «Белого лебедя» подкрашивает губы третий раз за десять минут. Значит, нервничает сильнее меня. Уже приятно.

Мы сидим в приёмной на двадцать первом этаже, между нами столик с водой в бутылках без этикеток, а люстра над нами роняет свет, под которым хочется говорить тише. Тендер на свадьбу года засекречен наглухо: заказчик анонимный, пара медийная, имена раскрывают только победителю, после всех подписей о неразглашении. Бриф на полтора листа, я перечитала его дважды: четыреста гостей, площадка уровня закрытого дворца, бюджет без потолка, штрафы за любой сбой. И дата.

Тридцать дней. Нормальные люди за тридцать дней выбирают шторы.

Кристине и не снилось, как мне нужен этот заказ. Вчера я сидела в кабинете Ромашова и смотрела, как Игорь Львович вертит в пальцах очки. Он двадцать лет вкладывается в красивые истории с плохим балансом, но моя, судя по очкам, перестала быть красивой.

— Рита, я в вас верю, — сказал он. — Но в цифры я верю сильнее. И потом, ваш долг ведь уже перекуплен. Третьей стороной. Не люблю входить туда, где уже кто-то стоит в темноте.

Кто стоит в темноте, он не знал. Или не сказал. Я поставила на коллекторов и запретила себе думать об этом до пятницы. У меня хорошо получается запрещать себе. Годы тренировок.

Ставка простая, как гвоздь. Три этажа на Мясницкой: внизу шоурум, над ним офис, на третьем архив, где по алфавиту стоят восемьсот папок с чужими счастливыми финалами. Семь лет моей жизни, разложенные по полкам. Проигрываю тендер, и через пару месяцев всё это уходит с молотка вместе с полками. Соня, кстати, об этом не знает. Ей я говорю «временные трудности» и держу лицо. Она верит. Я умею не выдавать себя.

Дверь переговорной открывается, выходит ассистент заказчика: молодой человек с планшетом и голосом автоответчика.

— Агентство «Белый лебедь». Прошу.

Кристина встаёт, одёргивает пиджак и, проходя мимо, наклоняется ко мне:

— Без обид, Маргарита. Просто у нас портфолио. А у вас... ситуация.

— Удачи, — говорю я. Почти честно. У неё в презентации на третьем слайде едет шрифт, я видела в отражении стекла, и говорить ей об этом не собираюсь. Ситуация, Кристиночка, у всех.

Сорок минут спустя она выходит красная, как фирменные ленты её агентства, и не смотрит в мою сторону. Ассистент сверяется с планшетом:

— Агентство «Хеппи-энд».

В переговорной трое: ассистент, юрист и пустое кресло во главе стола. Заказчик, стало быть, слушает как-то иначе. Или вообще не слушает, а решает по бумагам. Кресло мне мешает: я привыкла работать с живыми глазами.

Ноутбук я не открываю. Это моя ставка: у всех сегодня были слайды, дворцы и голуби.

— Расскажите мне про пару, — говорю я. — Без имён. Привычки. Кто из них двоих просыпается первым? Кто кого перебивает? Когда они ссорятся, кто первым пишет?

Ассистент моргает. Юрист поднимает голову от бумаг.

— Это входит в концепцию?

— Это и есть концепция. Свадьба года получается тогда, когда четыреста гостей весь вечер смотрят на двоих, а декорации никто не может вспомнить наутро. Декорации я сделаю с закрытыми глазами: за моей спиной восемьсот чужих счастливых финалов, и ни один не сорвался по моей вине.

Дальше я говорю сорок минут без бумажки. Тайминги. Две площадки в городе, которые возьмут четыреста человек через месяц и не опозорятся. Резерв на срыв поставок, страховка на погоду, свет, который не сядет на третьем часу, потому что я знаю, у кого он садится. Я знаю этот город по ту сторону праздника: кто привозит цветы к пяти утра, с кем нельзя работать в дождь, у какого кейтеринга официанты держат спину. Под конец юрист перестаёт записывать, откладывает ручку и просто слушает. За семь лет я видела такое у юристов дважды.

— Условия жёсткие, — говорит ассистент. — Тридцать дней. Штрафы.

— Штрафы меня устраивают. Я не срываю сроки. Никогда.

— Все так говорят.

— Все не красили дорожку к алтарю в три часа ночи своими руками. Проверьте отзывы.

Ассистент что-то отмечает в планшете. По его лицу нельзя прочесть даже время суток.

— Мы сообщим о решении.

Решение сообщают в тот же вечер, когда мы с Соней уже придумали восемь способов пережить отказ и два способа его отпраздновать.

— Заказчик принял решение в вашу пользу, — говорит голос автоответчика в трубке. — Документы доставят сегодня. Подписание и знакомство с парой завтра, на ужине. Дресс-код вечерний.

Соня визжит так, что на третьем этаже, в архиве, что-то падает с полки. Потом зажимает рот ладонью и визжит сквозь ладонь.

Мы победили. Мы, чёрт возьми, победили. Соня достаёт из холодильника шоурума шампанское, которое стоит там для клиентов, и мы пьём его тёплым из кофейных чашек. Бокалы так и стоят в коробке. Она рассказывает, как переживала, трёт глаза, смеётся, у неё сердечки на стикерах и вера в то, что мир в целом за нас. Я смотрю на неё поверх чашки и разрешаю себе поверить: вывезем. Банк, залог, Мясницкую. Всё вывезем.

Гонорар за свадьбу года закрывает долг по зданию с запасом. Сорок процентов авансом при подписании. Я успеваю мысленно разнести эти деньги по статьям, пока Соня допивает вторую чашку: столько банку, столько подрядчикам, Соне премию, себе новые туфли вместо этих, честно отслуживших три сезона.

Курьер приезжает в девять. Конверт тяжёлый, бумага такая, что об неё можно порезаться. Договор, приложения, график, штрафы за каждый чих. Неустойка за расторжение по моей инициативе такая, что дешевле продать почку. Обе.

Я листаю до реквизитов сторон. Профессиональная привычка: сначала смотри, кто платит.

Невеста: Владислава. Имя незнакомое, красивое, с двумя «л». Дальше строка «жених».

Я читаю её один раз. Потом ещё раз. Потом ставлю чашку, потому что рука перестаёт быть моей.

Верещагин Артём Сергеевич.

Артём. Мой Артём. Тот, чьи пионы я потом три года не могла видеть в холодильниках у флористов. Тот, кто за пять минут до марша вышел «к машине» и уехал из моей жизни насовсем, оставив мне зал на двести человек, оплаченный оркестр и платье, которое я так и не смогла продать.

Соня что-то спрашивает. Дважды. Смысл доезжает до меня с третьего раза.

— Всё в порядке, — говорю я, и это, возможно, лучшая работа моего лица за год.

В смете этого вечера у меня было всё: победа, шампанское, спасённое здание. Одной строки я не заложила.

Я выиграла свадьбу года. Осталась мелочь: жених в графе тот самый, что три года назад забыл прийти на мою.

Глава 3. Смотрины

Своего бывшего я не видела три года, и за эти три года он отрепетировал нашу встречу лучше, чем я.

— Ритуль! — Артём разводит руки на весь частный зал, будто собирается обнять меня вместе с колоннами. — Наша звезда. Господа, это та самая Маргарита. Лучше неё в этом городе нет никого. Уж я-то знаю.

Смеётся первым. Стол подхватывает.

В лифте я красила губы. Боевой раскрас: войну ведут с накрашенным ртом, этому меня никто не учил, до этого я дошла сама. Помада, прямая спина, улыбка номер четыре, деловая с теплотой. Я приехала подписать контракт, который спасёт моё агентство. Остальное я себе запретила ещё в машине.

Зал панорамный: весь город внизу, подан к столу. За длинным столом человек двенадцать, и я узнаю их по блеску: дама в изумрудах размером с крыжовник, господин с зачёсом, два лица из светской хроники. Эти люди были на моей свадьбе. Точнее, на моей несвадьбе. Дама в изумрудах тогда громче всех шептала «бедная девочка». На весь зал шептала. С прекрасной дикцией.

И отдельно, в дальнем конце стола, мужчина, которого я не знаю. Тёмный костюм без единой попытки понравиться, перед ним ни бокала, ни телефона, только часы: снял с запястья и положил рядом с приборами, как хирург раскладывает инструмент. Он единственный не смеётся шуткам Артёма. Уже интересный человек.

— Маргарита. — Влада не встаёт. Протягивает руку ладонью вниз и проводит по мне взглядом, как оценщик в ломбарде: камни так себе, оправа старая, берём за полцены. Сама она красивая до неправдоподобия: белый шёлк, ключицы, ни грамма лишнего и ни градуса тёплого. — Артём столько о вас рассказывал. Практически всё.

— Надеюсь, самое скучное, — говорю я и сажусь, куда показывают. Стул, разумеется, напротив Артёма. Рассадку делала не я, но делал человек с фантазией.

Контракт подписываем между закуской и горячим. Влада листает страницы отманикюренным пальцем, не читая: читали юристы, её дело царственно кивнуть.

— Мне нужно идеально, — говорит она. — Вы ведь умеете идеально... — пауза у неё выточенная, ювелирная, — ...для других?

— Для других у меня получается лучше всего.

Подпись. Дата. Сорок процентов аванса. Дыши, Мясницкая.

— За это стоит выпить! — Артём встаёт с бокалом, и свет с люстры послушно ложится ему на скулы. Он всегда умел вставать так, чтобы свет ложился правильно. — За Риту. Мы знакомы... сколько, Ритуль, лет шесть? Она тогда делала свадьбы в ресторанчиках у метро, а я ей говорил: ты будешь лучшей. Считайте, что этот вечер устроил я. Всё, что она умеет, начиналось на моих глазах.

Стол аплодирует. Шесть лет назад я делала свадьбы в ресторанчиках у метро и тянула его стартап на своей зарплате, но тост об этом умалчивает. Красиво умалчивает, надо признать: он всегда редактировал прошлое лучше любого юриста.

— Спасибо, — говорю я и поднимаю воду. — За заказчиков, которые верят в лучших.

Влада смотрит на жениха, потом на меня, и что-то в её лице щёлкает.

Дальше ужин, и по нему быстро становится ясно, что развлекательная программа у стаи готова заранее и я в ней не ведущая, а номер.

— Маргарита, деточка, — дама в изумрудах наклоняется через стол, — а вы всё одна? Такая профессия грустная: всех выдаёте, а сами...

— Работы много, — отвечаю я. Улыбка номер семь, для прессы.

— Годы-то идут, милочка. — Она поворачивается к Владе. — Владочка, а что наш дорогой вдовец? Шестьдесят два, но какая осанка!

— Партнёр Гарина, — кивает Влада. — Прекрасная партия, дорогая. Он как раз ищет женщину... попроще. Хозяйственную.

— А посадите их рядом! — вдохновляется дама. — На банкете! Маргарита же всё равно будет там... работать.

— Чудесно, — Влада делает пометку в телефоне, и я почти слышу, как в моей рассадке появляется строка, которую я не вносила. — Стол для одиноких у нас предусмотрен?

Попроще. Стол для одиноких. На свадьбе, которую я делаю своими руками. Стол улыбается вежливо, десятью улыбками сразу, и все десять смотрят на меня: как я это съем. Под столом я тру пальцем пятно на скатерти. Пятна нет. Палец в курсе, но не останавливается.

— Господа, не смущайте. — Артём поднимает ладонь, спасатель, джентльмен. — У нас с Ритой сложная история, но мы же взрослые. Да, Ритуль? Кто старое помянет.

— Сложная, — Влада отпивает воды. — Это когда невеста остаётся у алтаря, а жених нет? Прости, я вечно путаюсь в терминах.

Тишина такая, что слышно, как в изумрудах преломляется свет. Кто-то усмехается в салфетку. Дама смотрит на меня с жадным сочувствием: ну же, девочка, дрогни, мы за этим и собрались.

Щекам горячо. Три года прошло, а щекам всё ещё горячо.

Мне тридцать два. У меня лучшее агентство в городе, восемьсот чужих счастливых финалов и одно железное правило: клиент говорит что угодно, ты держишь лицо. Мама гордилась бы. Мама, собственно, этому и учила.

— Так и живёте одна? — не унимается дама в изумрудах, и в её голосе столько мёда, что вязнут осы. — Три года! Мужчины, конечно, боятся сильных женщин, но вы бы, деточка, всё-таки как-то... понижали планку.

Влада наклоняет голову, ждёт. Артём смотрит на меня сочувственно, брови домиком. Эти брови я уже видела. «Я быстро, только к машине». Где-то на краю поля зрения человек с часами переворачивает их циферблатом вниз. Я отмечаю это машинально, между делом, и мне некогда думать, что это значит.

— Я не одна, — говорю я.

Стол замирает. Я тоже: голос мой, слова мои, разрешения на них я не давала.

— У меня есть жених.

— Какая прелесть. — Влада складывает губы бантиком. — И где же вы его прячете?

Правильный ответ: в командировке. Сингапур, буровая, гастроли, любая точка мира, откуда не возвращаются к чужим ужинам. До свадьбы месяц, потом их жизнь меня не касается. Я открываю рот, чтобы соврать удобно и недоказуемо.

— Здесь, — говорю я.

Идиотка. Полная, дипломированная идиотка.

Взгляды двенадцати человек ползут по залу: по пустым стульям, по официантам, по метрдотелю у дверей. Артём перестаёт улыбаться, и на его лице впервые за вечер проступает что-то живое. Влада подаётся вперёд, ноздри у неё вздрагивают: кровь рядом. Дама в изумрудах уже набрала воздуха.

Секунда. Вторая. У меня в голове с грохотом листается пустой список: на «жениха» в нём никогда не было ни одного пункта.

И тогда мужчина в дальнем конце стола поднимает глаза от своих часов. Неторопливо, последним за столом.

— Да, мы вместе, — говорит мужчина, которого я вижу впервые в жизни.

И моя ложь обзавелась собственником.

Глава 4. Ликвидатор

— Курить, — объявляю я столу и встаю. — Мы выйдем покурить.

Я не курю с университета. Мой свежеиспечённый жених, судя по его лицу, не курил никогда. Тем не менее он поднимается, забирает со стола часы и идёт за мной через зал, а стая провожает нас взглядами, и в спину мне летит шёпот дамы в изумрудах, на этот раз с плохой дикцией.

В зимнем саду при ресторане пусто. Пахнет влажной землёй, среди фикусов журчит декоративный фонтанчик, которому я машинально ставлю диагноз: дешёвка, на свадьбу не возьму. Мозг спасается, как умеет.

Я разворачиваюсь.

— Кто вы?

— Марк.

— Это имя. Дальше.

— Марк Верещагин.

Секунду фамилия просто висит в воздухе. Потом падает.

— Брат, — говорит он. — Старший.

Из всех мужчин города моя ложь выбрала себе в собственники брата Артёма. Поздравляю, Маргарита Андреевна. С такой меткостью надо было идти в снайперы, а не в свадьбы.

Он смотрит на меня без улыбки. Ровно, не мигая. У меня от этого взгляда мёрзнут плечи, и я скрещиваю руки, чтобы это было похоже на позу, а не на озноб.

— Зачем вы это сказали? Там, за столом.

— Мне стало интересно.

— Что именно?

— Как далеко вы зайдёте.

Говорит он негромко, и я ловлю себя на том, что наклоняюсь ближе, чтобы слышать. Удобный приём. Наверняка отработанный.

— Послушайте. — Я перевожу дыхание и включаю деловой тон, который держит меня надёжнее корсета. — Спасибо. Вы избавили меня от сцены, после которой пришлось бы менять город. Завтра я скажу им, что мы расстались. Стремительный роман, стремительный финал, все довольны.

— Нет.

— Что «нет»?

— Расставаться мы не будем. — Он поддёргивает манжету и надевает часы обратно, неторопливо, застёжка щёлкает в тишине. — Вам нужен жених до конца этой свадьбы. Мне удобно, чтобы им был я.

— Удобно. — Я повторяю это слово, пробуя на вкус. — Вы всегда жените себя из удобства?

— Я не женюсь. Я предлагаю сделку. Тридцать дней.

— Объясните мне выгоду. Вашу. Я в сделках без выгоды не участвую, они плохо кончаются.

— Вы делаете свадьбу моего брата, — говорит он. — Проект на десятки миллионов, подрядчик на грани банкротства. Мне спокойнее держать подрядчика в поле зрения. Близко.

— В поле зрения. — Я киваю. — Обычно для этого нанимают аудитора, а не объявляют себя женихом.

— Аудитору ваша стая не поверит. Жениху поверила за секунду. Вы сами видели.

Логика у него собрана, как его костюм: ни складки, ни зазора. И всё-таки зазор где-то есть. Я его чую носом, натренированным на пересоленных сметах. Только предъявить нечего.

— Вы весь ужин молчали, — говорю я. — Наблюдали. Вы всегда так ужинаете?

— Обычно я ужинаю с документами. Сегодня было содержательнее.

— Сделку. — Смех у меня выходит короткий и не самый красивый. — Вы хотя бы знаете, с кем разговариваете?

— Маргарита Андреевна Соколова, тридцать два года. Агентство «Хеппи-энд». Оборот упал на сорок один процент после ухода Морозовых. Здание на Мясницкой, три этажа, залог, просроченный кредит, требование о досрочном погашении. — Он перечисляет моё банкротство по памяти, без единой бумажки, с точностью до процента. — Продолжать?

Холод доходит до меня раньше смысла. В зимнем саду тепло, а у меня стынут пальцы, и я прячу их в складки платья.

— Откуда у вас мои цифры?

— Ваш долг, — говорит он. — Я его купил.

Фонтанчик журчит. Где-то за стеной оркестр играет что-то бодрое, у стаи десерт.

— Третья сторона, — говорю я медленно. Кабинет Ромашова, очки, «не люблю входить туда, где уже кто-то стоит в темноте». — Это вы. Вы стоите в темноте.

— Обычно я включаю свет. Спотыкаться дорого.

— Кто вы по профессии? Коллектор с хорошим портным?

— Антикризисный управляющий. — Пауза. Отмеренная, в одну секунду. — Ваши коллеги говорят «ликвидатор».

Слово падает в фонтан и тонет. Я про таких слышала: приходят к тонущим компаниям, разбирают на части, продают по описи. Красивым словом «оптимизация» у них называется всё, вплоть до похорон. И вот один такой держит в портфеле мою Мясницкую, а десять минут назад публично стал моим женихом.

— Зачем вам долг свадебного агентства? — спрашиваю я. — Это мелочь. Для человека с вашим портным.

Он отвечает не сразу. Поправляет ремешок часов, на полмиллиметра, до идеала.

— Чтобы никто другой не разобрал здание.

— Ну конечно. — Злость поднимается тёплой волной, и с ней даже уютнее, чем с ознобом. — Разбирать будете лично. По кирпичу, с описью, как вы любите.

Он меня не поправляет. Стоит и смотрит, и в этом молчании столько терпения, что хочется бросить в него чем-нибудь из декора.

— Условия обсудим завтра, — говорит он. — В десять я пришлю адрес. Публичная версия: сошлись через дело, полгода не афишировали. Сегодня от вас требуется молчать и не противоречить.

— Я ещё не согласилась.

— Согласились. За столом, при двенадцати свидетелях. Я лишь подтвердил.

Вот теперь мне по-настоящему нечем дышать, и духота ни при чём. Он прав. Ловушку я построила сама, четырьмя словами, а этот человек просто вошёл и повесил на неё табличку со своим именем.

— А если я завтра скажу, что пошутила?

Я и сама слышу, как это звучит. Скажу, что пошутила, и к обеду Влада разошлёт эту шутку по всем салонам города с пометкой «срочно». Брошенка, которая выдумала себе жениха за столом у бывшего. Такое не отмывается ни работой, ни временем: я по чужим репутациям знаю, сколько стоит одна весёлая история в правильных устах.

— Ваше право. — Он делает шаг к дверям и останавливается. — Тогда считайте. Без свадьбы года у вас нет гонорара. Без гонорара нет платежей. Без платежей я забираю здание, по закону, без злости. Я разбираю чужие ошибки за деньги, Маргарита Андреевна. Ваши пока обходятся вам дороже, чем мне.

— И вам совсем не интересно, почему я соврала?

— Люди врут, когда им что-то нужно. Вы очень чего-то хотите, госпожа Соколова. — Он смотрит на меня ещё секунду, и мне впервые за вечер кажется, что меня взвешивают. До грамма. — Мне любопытно, чего именно.

Я достаю телефон и открываю список. Пальцу нужно что-то листать, иначе он начнёт дрожать, а дрожать при этом человеке я не буду. Триста пунктов чужой свадьбы едут вверх и вниз, и ни в одном не написано, что делать, когда жених невесты твой бывший, а твой собственный жених выдан тебе кредитором.

— Зачем это вам? — спрашиваю я уже в его спину. — Только честно. Весь этот спектакль.

Он оборачивается на пороге.

— Я не покупаю чувства. Покупаю долги. Ваш — в том числе.

И уходит в зал, к брату, к стае, к десерту. А часы снимает снова и несёт в руке, как включённый секундомер.

Счётчик пошёл.

Глава 5. Правила

Адрес он присылает в восемь утра, без приветствия и без подписи. Я перечитываю сообщение дважды, потому что это мой собственный адрес. Мясницкая. Мой дом. Он назначает мне встречу в здании, которое держит в залоге, и даже не считает нужным пояснить, что это: удобство, шутка или демонстрация.

Скорее всего, у него это одно и то же.

В десять ноль-ноль Марк Верещагин входит в мой шоурум и первым делом осматривает не меня, а стены. Несущие, с хорошим запасом. Взгляд оценщика я узнаю за версту, сама так смотрю на чужие площадки. Только он оценивает не праздник. Первый этаж я семь лет назад красила по ночам своими руками, под этой краской два слоя моей прошлой жизни, а для него это квадратные метры с обременением.

— Кофе? — Соня выныривает из-за стойки и сияет так, что можно выключить свет. Для неё это событие века: жених Риты, живьём, в шоуруме.

— Воды. Спасибо.

— Она с мятой! То есть вода. Обычная. Я сейчас!

Соня уносится, споткнувшись о собственный восторг, и мне на секунду становится тесно в груди. Она верит. Верит так, что светится. А я ей вчера соврала впервые за два года и сегодня совру ещё раз десять.