Свадьба моего бывшего

— Полгода. — Он барабанит пальцами по столу, и улыбка у него на секунду становится тоньше. — Надо же. Тихушники. А он в курсе, какая ты бываешь... неудобная?

— В курсе. Ему подходит.

— Ну-ну. — Барабанная дробь обрывается. — Смотри, Ритуль. Марк людей не любит. Он их считает.

Забавно. То же самое, слово в слово, я думала про Марка сама. Слышать это от Артёма неприятно: на моём зеркале чужой отпечаток.

Уже под конец, собирая образцы, я спрашиваю. По-деловому, между делом, глядя в план рассадки:

— Кстати. Тендер был слепой. Агентств в шорт-листе было пять. Как вышло, что заказ достался именно моему?

Артём улыбается. Медленно, с удовольствием, растягивая: подарок, который он сам себе купил.

— Так вышло.

— Так не выходит. Отбор вёл твой ассистент, критерии стандартные, портфолио у «Лебедя» толще моего вдвое.

— Ритуль. — Он наклоняется через стол, и на секунду в его глазах нет никакого света, одна витрина. — Не бывает, чтобы просто совпало.

Я жду продолжения. Он выпрямляется, смеётся легко и зачем-то отряхивает рукав:

— Шучу. Совпало, конечно. Ты лучшая, вот и вся мистика. Я в жюри вообще не заглядывал.

Я глотаю. В горле сухо, а в голове коротко и злобно звякает дверной колокольчик: чужой вошёл и не представился. Разбираться некогда: у меня месяц работы с этим человеком, гонорар, расписанный до копейки, и жених, который считает мои мотивы на калькуляторе. В смете нет строки «копаться в бывшем». И резерва на неё нет.

У двери он оборачивается. Свет из витрины ложится ему на скулы, сам, послушно: у некоторых людей даже освещение выдрессировано.

— Я рад, что ты его нашла, — говорит он. — Марк, конечно, не подарок. Холодный. Но ты же любишь контролировать, вы споётесь. И рад, что мы вот так можем: спокойно, по-человечески. Мы же взрослые, Ритуль.

— Взрослые, — говорю я. — Один из нас даже дошёл до алтаря. Почти.

Глава 9. Кольцо

Помолвочное кольцо мне привозит курьер. Десять утра, подпись в планшете, чёрная коробка без ленты. Внутри платина и один камень. Записки нет. Даже визитки ювелира нет. Романтика уровня «накладная прилагается».

— Он сам выбирал? — Соня склоняется над коробкой, спрятав руки за спину, чтобы не трогать. — Ничего лишнего. Это же весь он, правда?

— Весь он, — говорю я чистую правду.

Примеряю. Кольцо доходит до второй фаланги и упирается. Я тяну, проворачиваю, пускаю в ход крем для рук из верхнего ящика, и платина всё-таки въезжает на место, оставив на коже красную полосу. Размер шестнадцать. У меня шестнадцать с половиной.

Пишу ему в его же жанре, без приветствия.

«Кольцо мало. Мой размер 16,5.»

Ответ приходит через четыре минуты.

«Изготовление нового три недели. Не успеем.»

«Оно режет палец.»

«Кольцо видят. Палец нет.»

Перечитываю трижды. Спорить с ним по СМС всё равно что торговаться с банкоматом, к тому же по существу он прав, и вот это раздражает сильнее всего. Интонацию к сообщениям он не прикладывает. Как и записки к кольцам.

Соня, разумеется, просит показать переписку: у неё в голове живёт папка «доказательства любви», и она её пополняет. Показываю верхнее сообщение, про три недели изготовления.

— Он уже всё просчитал! — Соня прижимает ладони к щекам. — На три недели вперёд!

Вера удивительный материал. Из одного и того же кирпича Соня строит собор, а я бомбоубежище.

Весь день кольцо цепляется за всё подряд: за подкладку кармана, за ленты в образцах, за молнию кофра. К вечеру я перестаю его чувствовать. Просто держу пальцы чуть врозь и берусь за вещи другой рукой.

Он приезжает в восемнадцать сорок, минута в минуту. В машине пахнет холодным парфюмом и кожей, я пристёгиваюсь и получаю инструктаж, короткий, как посадочный талон.

— Говорите меньше. На вопросы о нас отвечаю я.

— У нас нечем отвечать. Мы не сочинили ни первого свидания, ни предложения. По вашей милости, кстати: я предлагала заняться легендой ещё во вторник.

— Значит, улыбайтесь. Влюблённые женщины не дают показаний.

— Смелая теория. Чувствуется большой полевой опыт.

Он не отвечает.

— И про легенду, — добавляю я, глядя в окно. — Влада будет копать: место знакомства, даты, детали. Нам нужен час на синхронизацию.

— Запланируйте. Сорок минут на историю, час с резервом.

Резерв на любовь у него, стало быть, двадцать минут. Записываю в телефон: «легенда, час, резерв его». На перекрёстке, пока горит красный, он скашивает взгляд на моё кольцо. На долю секунды дольше, чем требует дорожная обстановка.

Гостиная у Влады оттенка «между белым и кремовым». Это не мои поэтизмы, это её собственная формулировка: она встречает нас в дверях и сразу сообщает, что стены перекрашивали четыре раза, пока не поймали тон.

— Белый вульгарен, кремовый отдаёт столовкой, — говорит она. — А это идеально. Запомните слово, Маргарита. Оно у нас теперь рабочее.

За столом восемь человек: Артём, две Владины подруги с одинаковыми скулами, господин с зачёсом, знакомый мне по смотринам, с супругой, и пожилая пара, которую мне не представляют. Стол сервирован так, что страшно дышать: три бокала, четыре вилки, у каждой тарелки карточка с именем. Моя каллиграфия. Мой поставщик карточек. Влада уже пользуется моими подрядчиками, не дожидаясь свадьбы.

— Ритуль! — Артём салютует бокалом через стол. — А Влада весь день про вас двоих говорит. Я почти ревную. К обоим.

Смеётся первым, стол подхватывает. Дежавю такое плотное, что можно резать ломтями.

Ужин катится по светским рельсам до горячего. На горячем Влада отставляет бокал.

— Покажи кольцо, дорогая.

Не «покажите». На «ты» за вечер перешла она одна, я не спорила: с клиентками этого класса такое входит в тариф.

Протягиваю руку. Влада берёт мои пальцы своими, прохладными, и поворачивает камень к свету. Та же ломбардная хватка, что на смотринах.

— Совсем новое, — говорит она. — Ни царапины. И сидит плотно. Жених не знает размера пальца собственной невесты?

Стол затихает. Подруги со скулами синхронно подаются вперёд.

— Он знает мой рабочий график, — говорю я. — Поверь, это интимнее.

— А размер, выходит, нет. — Влада отпускает мою руку и улыбается всем лицом, кроме глаз. — Я обожаю истории любви, дорогая. Знаешь, за что? Их так интересно проверять на прочность. Считай это моим хобби.

— У каждого должно быть хобби. Моё хотя бы оплачивается.

— Твоё тоже, Владуся, — вставляет Артём. — Просто счета приходят мне.

Стол смеётся, момент съезжает в шутку, и я успеваю выдохнуть половину лёгких, когда на мою руку ложится ладонь. Марк. Пункт третий, одно касание. Ладонь тяжёлая и тёплая, вопреки всей его климатической зоне.

— Кольцо новое, потому что меняли оправу, — говорит он ровно, ни к кому отдельно. — Камень старый. Семейный.

Пауза. Я поворачиваю голову вместе со всеми: этого не было ни в одном нашем протоколе.

— Семейный? — Влада прищуривается. — Артём, ты знал?

— Первый раз слышу. — Артём улыбается на полсекунды медленнее обычного. — Марк у нас человек-сейф.

— Поэтому цел, — говорит Марк.

И разговор, наткнувшись на его тон, обтекает и уходит в сторону.

Про цветы Влада вспоминает за десертом.

— Ранункулюсы. Весь зал, вся церемония. Не белые и не кремовые: между. Как гостиная. Я такие видела один раз в жизни, в Антверпене.

Записываю. Оттенок «между» в этом городе достаёт единственный поставщик: крохотная студия, парень по имени Лёша, возит штучные сорта под заказ, и замены его цветам нет. Двести стеблей к дате, импорт, живой товар. В списке рядом с этим пунктом я ставлю флажок. Флажок у меня означает: может похоронить.

— Сделаем, — говорю я вслух.

Финальный тост достаётся господину с зачёсом.

— За молодых! — Он встаёт, придерживая бокал на отлёте. — И за то, чтобы после свадьбы наши дома наконец соединились. Гарин Петрович ждёт этого союза, как никто из нас.

— Папин партнёр, — роняет Влада в пространство. — Сентиментальный человек.

Слово «союз» в тосте о любви звучит как «слияние» в договоре. Я отмечаю это машинально и убираю в дальний ящик. Не моя смета.

В прихожей Марк подаёт мне пальто, и Влада касается моего плеча.

— Спасибо, что пришли, дорогая. Вы чудесная пара. — Улыбка у неё фарфоровая, обжиг высокотемпературный. — Даже слишком.

В машине я пробую стянуть кольцо. С усилием, с вращением, никак. Сдаюсь и оставляю.

— Семейный камень, — говорю я. — Этого не было в легенде.

— Импровизация в границах легенды.

— А если она спросит у вашей матери?

— Не спросит. Проверяющие не любят, когда история оказывается больше, чем они думали. Они любят, когда меньше.

Запоминаю. Против воли, рабочим отделом головы: этот человек разбирается в моём ремесле лучше половины моих коллег.

Дома кольцо сходит только с мылом, и на пальце остаётся вмятина, розовая, ровная, точно по кругу. К утру сгладится. А вечером всё по новой: впереди месяц выходов, улыбок и чужих проверок на прочность.

Кольцо оказалось на размер меньше. Как и вся моя новая жизнь: втиснули, улыбнись, не показывай, что режет.

Глава 10. Примерка

Платье номер три Влада бракует за то, что оно ей идёт.

— Слишком просто, — сообщает она зеркалу. — Я в нём похожа на невесту.

— Обычно этого и добиваются.

— Обычные. Мне нужно, чтобы зал забыл дышать. Четвёртое.

Салон сегодня работает только на нас: аренда полного зала на три часа, потому что Влада не меряет платья при посторонних. Примерочная размером с мой шоурум, трёхстворчатое зеркало, подиум. Влада поднимается на него не глядя, привычно, с прямой спиной. Девочки ателье носят платья на вытянутых руках, я стою внизу с булавками во рту и подкалываю там, где просело. Чужой атлас, булавки, восьмой дубль за месяц. В этой позе проходит лучшая часть моей жизни, и жаловаться уже поздно.

Четвёртое платье почти побеждает, но Влада находит лишний сантиметр воздуха под лопаткой.

— И вышивку гуще отсюда. — Ноготь черкает по воздуху вдоль ребра. — Чтобы камни ловили свет, когда я иду. Именно когда иду. Стоя пусть молчат.

— Камни будут молчать стоя, — обещаю я и перевожу взмахи ногтя в миллиметры для ателье.

За два часа в блокноте набирается семнадцать правок, из них одиннадцать взаимоисключающих. Нормальная плотность для невесты её класса: у капризов тоже есть прайс, и Влада заказывает всё верхнее меню. Пятое платье отправляется в опалу вместе с кружевом «как у всех». К шестому мы приходим к исходу второго часа: корсет, гладкая юбка в пол, по спине сорок шесть обтяжных пуговиц. Девочки застёгивают их вдвоём и не успевают, темп не тот, и я поднимаюсь на подиум сама. Пуговица, петля. Пуговица, петля. Руки делают, голова считает: через сорок минут обувь, потом созвон по свету, потом...

Дверь ахает, и в примерочную вдвигается Артём. С букетом.

— Владусь, я на секунду!

— Вон! — Влада прикрывается руками, хотя на ней четыре слоя атласа. — Жених не видит платье до свадьбы!

— Ты же не веришь в приметы.

— Я верю в сюрприз. Это другое. Выйди!

Артём выходит не сразу. Его взгляд обходит примерочную: рейлы, девочек, меня на подиуме за пуговицами. На мне задерживается.

— Сияешь, Ритуль, — говорит он вместо извинения. — Раньше не сияла.

И дверь закрывается.

Пуговица, петля. Я довожу спину до конца, сорок шесть за четыре минуты, личный рекорд сезона, и только потом разрешаю себе выдох. Влада смотрит на меня в зеркало, долго, и в этом взгляде нет каприза. В нём столбик, который не сходится.

— Кстати, — говорит она. — Я позвонила вашему жениху. Пусть заберёт вас: вы мне сегодня больше не нужны, а ему полезно постоять там, где положено стоять женихам.

Фраза собрана на совесть: в ней и «вы свободны, прислуга», и «посмотрим на вас двоих вблизи». Я улыбаюсь номером четыре и иду звонить насчёт обуви.

Пока Владу расшнуровывают за ширмой, успеваю созвониться с Соней: у неё вопрос по накладной, и от восторга она глотает окончания.

— Привезли образцы карточек! Там голубь целуется с голубем! Показать Владе?

— Соня. Никаких голубей. У нас стилистика без зоопарка.

— А жалко. Они милые.

Целующиеся голуби на карточках: первое, что вычёркивает любой организатор старше двадцати пяти. Соня будет любить их вечно, и за это я её, пожалуй, тоже.

Марк приезжает через сорок минут и ждёт у зеркал, не присаживаясь. Тёмный костюм среди белых платьев выглядит как опечатка в приглашении. Влада к тому времени снова в шестом: крутится на подиуме, ловит камнями вышивки свет.

— Марк, дорогой! — Она не оборачивается, разговаривает с его отражением. — Как вам? Только честно. Вы ведь умеете только честно.

— Дорого, — говорит Марк.

— Именно это я и хотела услышать.

Меня отпускают. Я собираю кофр: образцы лент, каталог, мел, коробка булавок, планшет с раскладкой. Пальто на локоть. На запястье браслет, тонкий, с мелким замком: утром я застегнула его с третьей попытки, сейчас не выходит и с пятой. Кофр оттягивает руку, замок выскальзывает, я прижимаю его подбородком, что выглядит, подозреваю, не по-королевски.

Марк подходит без слов. Берёт моё запястье и кладёт себе на ладонь. Пальцы точные, экономные: одно движение, второе, щелчок. Руки ювелира или часовщика. Людям из финансов такие не положены. Он не отпускает запястье ещё секунду. Ровно одну. Пульс под его большим пальцем стучит, кажется, на всю примерочную: застёжка стоит у самой косточки, там, где не спрячешь. Если он и слышит этот стук, то не показывает. Я тоже умею не показывать. Нас таких в комнате двое, не считая Влады.

В зеркале нас трое, шестеро, девятеро: створки размножили. И в каждой створке за нашими спинами Влада. Смотрит.

— Какая забота, — тянет она с подиума. — Даже завидно.

— Протокол, — говорю я легко.

Пункт третий, одно касание на выход, всё по договору. Только вот почему у меня горит запястье, договором не предусмотрено.

В дверях снова возникает Артём, уже без букета: ждал, оказывается, в коридоре. Он смотрит на руку Марка, ещё держащую мою, и взгляд у него меняется. Братьев так не меряют. Так меряют соперников.

— Ты же у нас не по свадебной части, брат, — говорит он.

— Я расширяю портфель, — говорит Марк.

Артём улыбается одними зубами. Между ними проходит короткий разряд, вольт на двести, и я ловлю себя на странном: в этом обмене торгуются чем-то, что не вписано ни в один из наших договоров.

— Владусь, я жду внизу, — бросает Артём и уходит, не взглянув на платье, ради которого приезжал.

Влада провожает его глазами. Потом переводит их на нас, и на её лице снова арифметика.

— До четверга, Маргарита, — говорит она. — Привезёте варианты фаты. И оставьте мне вашего жениха на бранч, семья должна дружить.

Дружить. С ней. Заношу в список отдельным пунктом, с двумя флажками.

В машине Марк молчит, я вычёркиваю сделанное. Обувь перенесена, свет согласован, у ателье три правки. Запястье под браслетом всё ещё держит чужое тепло, и я запрещаю себе об этом думать таким усилием, что пропускаю свой поворот на созвоне с осветителем.

Вечером, уже в кровати, я по привычке прокручиваю список перед сном. Триста пунктов, мои чётки, семь лет без сбоев. На пункте сто четырнадцать я останавливаюсь. Читаю дважды. Буквы не перестраиваются.

«Подтвердить отпариватель на день монтажа». Пусто. Не подтверждён. Я должна была позвонить в четыре, когда стояла у зеркал. Когда щёлкнул замок браслета. Когда секунда длилась дольше секунды.

Звоню поставщику с утра, всё решается за минуту: отпариватель никуда не делся, поставщик даже не удивился звонку. Никто не умер. Пострадала только моя семилетняя статистика, но её некролог никто, кроме меня, не прочтёт.

Я застёгивала чужое платье и впервые за три года забыла один пункт из списка. Всего один. Но список этого не прощает.

Глава 11. Легенда

Анкету для пар я придумала семь лет назад: сорок вопросов, по которым ведущий собирает историю знакомства, а я собираю сценарий торжества. Семь лет я рассылала её чужим женихам и невестам. Сегодня заполняю сама. На пару «Соколова и Верещагин», у которой послезавтра бранч у Влады с перекрёстным допросом, а истории нет даже в черновике.

Марк приезжает к восьми, когда шоурум закрыт и Соня домывает кофемашину. При виде его она вытягивается, как первоклассница при директоре, и делает вид, что вовсе не уходит, а просто стоит с курткой в обнимку.

— Соня. Домой.

— Ухожу-ухожу! Я только... — Она замирает у двери, глаза круглые. — Можно один вопрос? Личный. Кто из вас первый сказал «люблю»?

Мы отвечаем одновременно:

— Никто.

Соня моргает. Пауза набухает, и я успеваю прикинуть, что вот на таких мелочах легенды и горят.

— Мы люди дела, Сонь, — говорю я. — У нас вместо признаний перенос дедлайнов.

— Это... — Соня прижимает куртку к груди. — Это даже романтичнее. По-настоящему.

Дверь за ней закрывается. Марк провожает её взглядом.

— Утечка номер один.

— Это не утечка, это Соня. Садитесь. У нас сорок вопросов и два часа.

Кладу между нами анкету, наливаю себе кофе, ему чай. Начинаем.

— Вопрос первый. Где познакомились. Отвечать быстро и одинаково: Влада будет спрашивать нас порознь, я бы на её месте так и делала.

— В моём офисе. Вы пришли требовать реструктуризацию.

— Романтично, как акт сверки. — Стучу ручкой по столу. — Но близко к правде, а лучшая ложь шьётся из правды: меньше швов. Оставляем офис, убираем долг. Вы консультировали владельца площадки, я приехала ругаться из-за сорванной брони. Скандал, потом кофе.

— Я не пью кофе после полудня.

— В легенде выпьете.

— Чай. — Голос без наценки. — Деталь должна выдерживать проверку. С чаем меня видели человек триста.

Записываю: «чай». Триста свидетелей его чая. У меня по некоторым свадьбам меньше документации.

— Вопрос девятый. Как миритесь после ссор.

— Мы не ссоримся.

— Так не бывает, и это первый ответ, который нас выдаст. Пары без ссор придумывают люди, которые в парах не жили.

— Хорошо. — Он думает. — Ссоримся о работе. Мирится тот, кто был прав: у победителя больше ресурсов.

Записываю дословно, потому что лучше не совру. Странная закономерность: чем циничнее его формулировки, тем правдоподобнее наша история. Публика верит в несовершенное.

— Вопрос семнадцатый. Первый подарок.

— Кольцо.

— До кольца. Влюблённые что-то дарят, это статистика.

— Термос, — говорит он вдруг. — Вы работаете ночами на холодных площадках.

Я поднимаю голову. Про ночные монтажи в легенде нет ни слова.

— Откуда вы...

— Публичные страницы вашего агентства. Соня выкладывает бэкстейджи.

Конечно. Аналитика, а не внимание, у него всё по описи. Записываю «термос», и почему-то этот несуществующий термос греет лучше некоторых существующих подарков.

— Вопрос четвёртый. Кто первый позвонил после знакомства.

— Вы.

— Почему сразу я?

— Мне звонить незачем. А вы человек дела: у вас был вопрос.

Секунду я ищу, чем крыть, и не нахожу. Ненавижу, когда у него логично.

— Принято. Вопрос седьмой, первое свидание. И не говорите «ужин». «Ужин» отвечают все, кто врёт.

Он думает. По-настоящему, неподвижно, глядя в одну точку над моим плечом.

— Я вёз вас домой после переговоров. Был дождь, город встал. Мы простояли час на набережной.

— И о чём говорили целый час?

— Сначала о работе. Потом нет.

Я записываю «дождь, пробка, набережная» и ловлю себя на том, что вижу эту пробку: стеклоочистители, жёлтые огни на мокром стекле, чужое тепло на соседнем сиденье. Хорошая деталь. Не проверяется и запоминается.

— Годится. Учитесь врать на глазах.

— Учусь у лучших в городе.

Я не сразу соображаю, что это был комплимент. По его тарифам, размером с квартальный бонус.

Дальше идём быстрее. Предложение: дома, за ужином, без кольца в бокале, утверждено ещё на переговорах. Кольцо: семейный камень, новая оправа, спасибо его импровизации, теперь она задокументирована. Сроки: полгода, с октября, общих фотографий нет, мы непубличные. На вопросе про совместные планы он предлагает «расширение бизнеса», я меняю на «дом за городом»: в дом Влада поверит, в романтику расширения только налоговая.

Потом устраиваю прогон. Стреляю вопросами вразнобой, во Владином темпе: где первый поцелуй, чей кофе, кто за рулём, какая дата. Он отвечает без пауз, ровно, ни разу не перепутав легенду с жизнью. К двадцатому вопросу мне делается не по себе: так гладко врут либо профессионалы, либо люди, которым давно нечего рассказать о себе правдивого.

— У вас пугающе хорошо получается.

— У меня было тридцать восемь лет практики.

Он говорит это как факт, без просьбы о жалости. От этого фраза весит ттяжелее вдвое.

На тридцать первом вопросе я спотыкаюсь.

— «О чём вы жалеете больше всего». — Тянусь пропустить: в нашем случае вопрос лишний, ведущему такое не отдадут.

— Однажды поверил не тому, — говорит Марк.

Ровно, тоном для реквизитов. Я поднимаю глаза. Он смотрит мимо меня, в тёмную витрину, где среди манекенов отражаемся мы двое и его часы на столе.

— Дорого обошлось, — добавляет он.

— Кому вы...

— Вопрос тридцать два.

Часы уходят со стола на запястье, щёлкает застёжка. Тема закрыта, дверь заварена, добро пожаловать в следующий пункт. Я не настаиваю: знаю эти двери, у самой таких три.

На тридцать девятом вопросе происходит непредвиденное.

— «Опишите партнёра одним словом».

— Смета, — говорит он сразу.

— Что?

— Вы всё переводите в смету. Риски, людей, себя. Одно слово, как заказывали.

Я открываю рот, чтобы защищаться, и закрываю. Крыть нечем, второй раз за вечер. Тогда честно, в тон:

— Часы.

Пауза длится два деления секундной стрелки. Потом он коротко выдыхает носом, раз, другой, и я с опозданием опознаю в этом звуке смех. Настоящий, только сжатый до двух выдохов. И тут смеюсь я, в голос, впервые за эти сумасшедшие две недели: над «сметой», над «часами», над тем, что два взрослых человека сочиняют себе любовь по опроснику, и получается у них лучше, чем в жизни.

— Занесём в протокол? — спрашиваю, отсмеявшись.

— Не стоит. — Он почти улыбается. У него это выглядит как лёгкий наклон головы. — Это вне легенды.

Вне легенды. Надо же. У нас появилось что-то вне легенды, и никто не внёс его ни в один документ.

Он уезжает в одиннадцатом часу. У двери оборачивается, застёгивая ремешок часов:

— Бранч в субботу. Приеду в десять сорок.

— В десять тридцать пять. Резерв.

— Учитесь, — говорит он, и я почти уверена, что голос теплеет на полградуса.

Я остаюсь гасить свет и по привычке перечитываю анкету с начала: дождь, набережная, чай, термос, семейный камень, дом за городом. Сорок ответов, ни одного правдивого. На середине списка я останавливаюсь и перечитываю ещё раз, медленно, как чужое любовное письмо.

Наша выдуманная история звучала честнее моей настоящей. Наверное, потому, что в ней никто никого не бросил.

Глава 12. Ужин с врагом

— А вдовца посадите рядом со мной, — говорит дама в изумрудах вместо приветствия. — Раз уж Маргарите он больше не достался.

Стол ещё не сел, а счёт уже открыт. Ноль один в пользу изумрудов.

Мы с Марком приехали за десять минут до начала, и эти десять минут я потратила на разведку: зал полукругом, стол на девять персон, у дальней стены пианист играет что-то необязательное. Официанты вышколенные, значит, сцен не будет. Будут уколы. Уколы хуже: против сцены существует протокол, против укола только выдержка.