Российский колокол № 1 (54) 2026

– А мать Камбуджии – царица Кассандана из персидского рода Ахеменидов, я же – внук царя Иштувегу! – не сдавался Бардия.

Их новый царь, конечно, не шёл ни в какое сравнение со своим знаменитым предшественником. Кто же этого не знал и не понимал?

Патизиф и Гаумата тихо переглянулись. Братья-маги понимали, что любые доводы юного наместника вряд ли пойдут ему на пользу. Если вспыхнет и займётся пламя неохватного, всесокрушающего мятежа, его не погасить никакими доводами рассудка…

8

С немалым трудом подавив-таки волнения в близлежащих провинциях, Камбуджия решил продолжить завоевания отца. Он понимал: для усиления и упрочения собственной власти следует многократно умножить свою славу и величие. А что это, если не победа над сильным, признанным государством? Тогда это мог быть только Египет…

Фараон Амасис, против которого не отважился выступить Великий Куруш, к сожалению, несильно остерегался его тридцатилетнего сына. Хотя тысячелетняя монархия, которой он привычно управлял, изрядно состарилась и одряхлела.

А главное – её военные силы, как это часто случается в странах с подобной историей и традициями, были в большинстве наёмными. Фараон благоволил малоазийским грекам и охотно принимал их у себя. Они же возглавляли всю египетскую армию. Её испытанный главнокомандующий – некий Фанес, – стоило Камбуджии лишь направить своё войско на захват Палестины, тут же перебежал к персам! И оставил на произвол судьбы не только армию, но и собственную семью…

Более того, предательство созрело даже в самом ближайшем окружении фараона. Главный евнух Комбафей, желая стать персидским наместником, через своих подручных отправил к Камбуджии тайного агента с подробными планами дорог и мостов, по которым интервенты смогли бы без малейших угроз и потерь достигнуть самого сердца богатой державы и пленить её властителя!..

Главным же препятствием на пути к вожделенной победе была Синайская пустыня. Она словно высшей волей главных богов древней страны – Ра и Гора – преграждала дорогу любым захватчикам. Но для Камбуджии это не было помехой. Он знал, что голая, отверженная земля вовсе не безлюдна. Через неё беспрестанно движутся караваны кочевников-арабов, столетиями враждующих с мирными земледельцами, населяющими Египет…

И как тут не вспомнить страницы Библии, где красочно описана лютая вражда пахаря Каина и пастуха Авеля? Правда, Авель – кроток и добродушен, а Каин – завистлив и мстителен: «Восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его».

Ведь древние иудеи, как известно, были кочевниками-скотоводами, и отсюда их нелюбовь к земледельцам, в которых они подспудно подозревали коварство и жестокость. А в жизни всё случалось зачастую совсем наоборот. И персидский царь наверняка об этом знал. Поэтому он с такой завидной лёгкостью сумел договориться с арабами, чтобы те снабдили его водой и сопроводили армию через мрачную пустыню…

На сильных, выносливых верблюдах с бурдюками, полными живительной влаги, персидское войско за неделю пересекло безжизненные, глухие долины и холмы и вышло на берег Средиземного моря, к мысу Пелусий, где стояла одинокая крепость, называемая «ключом к Египту». В ней располагался внушительный гарнизон, состоявший из египтян и греков.

Главным же препятствием на пути к вожделенной победе была Синайская пустыня. Она словно высшей волей главных богов древней страны – Ра и Гора – преграждала дорогу любым захватчикам. Но для Камбуджии это не было помехой. Он знал, что голая, отверженная земля вовсе не безлюдна.

Всё-таки не все наёмники оказались гнусными негодяями и предателями, многие остались верны присяге. Мало того, среди стойких защитников находились сыновья перебежчика Фанеса. Их было решено использовать в качестве наглядных искупительных жертв, зная, что их отец состоит в рядах неумолимых врагов…

Представьте картину: крепость со всех сторон окружили лихие персидские пращники, лучники, копьеносцы и конники, а на её стенах неожиданно появились осаждённые, выставив впереди себя связанных по рукам и ногам юношей (их количество, к сожалению, неизвестно). Но их бедный отец – Фанес – мигом узнал своих несчастных детей.

Камбуджия и престарелый Крез, сопровождавший его, с явным интересом и сочувствием наблюдали за происходящим. И разноплемённое персидское воинство тоже замерло в интригующем молчании, видя это. В те времена любое театральное, священное или жизненное действо практически ничем не отличалось от другого. Люди внимали всему с жадным любопытством…

И к пленникам неспешно приблизились для большей наглядности искусные палачи с громадными ножами и большими серебряными чашами в руках. Зрители замерли. А осаждённые только того и ждали. Палачи, умело и ловко перерезав жертвам горло, тут же подставили чаши под струи крови…

Фанес, Камбуджия и Крез хмуро переглянулись. Они с трудом понимали смысл и цель происходящего. А всё войско встревоженно и сердито загудело. Воинам показалось, что их изо всех сил стараются запугать. Но тут к чашам с кровью долили вина, и осаждённые залпом выпили ужасающую смесь. Царь персов и его окружение решили, что враги подают им знак: что эта участь ждёт каждого…

И не успел Камбуджия дать сигнал к началу сражения, как ворота крепости широко распахнулись, осаждённые с дикими, остервенелыми воплями и лютой бранью бросились на врага. Завязалась жестокая, беспощадная битва…

Знаменитый «отец истории» Геродот, побывавший на месте страшного сражения семьдесят лет спустя, ещё видел кошмарные следы того, что там произошло. Как ни странно, кости и черепа участников обеих сторон ещё сохранились и лежали беспорядочными кучами, но в стороне друг от друга. Здесь – скелеты египтян, там – кости персов…

Любознательный исследователь не только внимательно осмотрел побоище, но и попробовал «на крепость» то, что осталось от непримиримых бойцов: их черепа. Солидный бородатый мужчина (таким его изображали скульпторы и живописцы), как шкодливый, озорной мальчишка, бросал камешки в останки погибших бойцов и слушал хруст ломавшихся костей.

Вот что он пишет: «Кости воинов, павших в этой битве, были свалены в отдельные кучи. На одной стороне лежали кости персов, как они были погребены, на другой – кости египтян. Черепа персов оказались такими хрупкими, что их можно было пробить ударом камешка. Напротив, египетские черепа были столь крепкими, что едва разбивались от удара большим камнем».

Знаменитый «отец истории» Геродот, побывавший на месте страшного сражения семьдесят лет спустя, ещё видел кошмарные следы того, что там произошло.

Представляете? Прославленный историк не просто развлекался бросанием камней в чужие безымянные могилы, он почему-то испытывал на прочность костные останки чьих-то голов! Зачем ему это понадобилось?

А вот зачем: «Причина в том, что египтяне с раннего детства стригут себе волосы на голове, так что череп под действием солнца становится твёрдым».

Вот и вся загадка! Жгучие, безжалостные лучи тропического светила, как оказывается, только закаливают немудрящие головы беспечных египтян! И значит, «отец истории» был ещё и пытливым естествоиспытателем. Созерцая следы былого побоища, он старался понять первопричину чьей-то победы и чьего-то поражения.

Однако результат выходил парадоксальный: «У персов черепа хрупкие вот почему: они с юности носят на голове войлочные тиары и этим изнеживают свою голову».

Вот так. И особо гадать тут нечего!

Тогда почему «твердолобые» египтяне потерпели жесточайшее поражение от «хрупколобых» персов? Как это понять? И Геродот не пытается объяснить это никакими естественными либо историческими причинами. Битва – так уж случилось – была вконец проиграна, и перед персидским царём открылась широкая, просторная дорога – река Нил – к столице Египта, Мемфису…

И победитель незамедлительно отправил своего посла к фараону Амасису с предложением сдаться. Он не знал, что престарелый владыка, сорок четыре года счастливо правивший крепколобыми подданными, внезапно скончался, был набальзамирован и похоронен в роскошной усыпальнице, возведённой заранее. А сын его, Псамметих III, едва-едва занял престол и был, очевидно, в трауре.

Тем временем к персидскому владыке прибыл гонец из далёкой Бактрии. Он доставил тревожное послание от Патизифа. Верный вельможа сообщал царю, что его брат, Бардия, вместо того чтобы жестоко подавить мятеж, готов возглавить его. Камбуджия вознегодовал. И недолго думая отправил Патизифу письмо с приказом тайно умертвить младшего брата. И в награду за это взять управление в свои руки. Но знать об этом не должен никто…

Гонец ускакал, но спокойствия у главы захватчиков не прибавилось. А корабль с послом достиг столицы Египта, Мемфиса, и там его захватила обезумевшая толпа. Посланника, его охрану, всех матросов жестоко убили и, мало того, разрубили судно на части и сожгли. Ярость и месть египтян за поражение под Пелусием не имели границ…

9

В середине месяца афаним (сентябрь), наскоро перекусив и по привычке старательно прикрыв густыми прядями оба обезображенных уха, Гаумата отправился во дворец. Поднявшись по лестнице главного входа и войдя в большую приёмную, он почти нос к носу столкнулся со старшим братом.

И победитель незамедлительно отправил своего посла к фараону Амасису с предложением сдаться. Он не знал, что престарелый владыка, сорок четыре года счастливо правивший крепколобыми подданными, внезапно скончался, был набальзамирован и похоронен в роскошной усыпальнице, возведённой заранее.

– Доброе утро, Патизиф. Наш повелитель уже проснулся?..

Вид у вельможи был заметно встревоженный, хотя тот старался это скрыть.

– Повелитель, мне кажется, приболел… – Патизиф вздохнул. – Я послал к нему лекаря…

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– А что с ним?..

Патизиф пожал плечами, как бы желая стряхнуть с них тяжёлое, мрачное предчувствие. Гаумата хотел направиться в покои захворавшего приятеля, но старший брат остановил его:

– Погоди. Лекарь ещё там…

Юноша недоумённо взглянул на него, давая понять, что никто не может помешать ему поздороваться с другом. Но Патизиф цепко ухватил его за локоть:

– Не ходи!.. Там что-то нехорошее…

Противиться старшему брату Гаумата попросту не мог. Этого не позволяли их строгие семейные привычки. В приёмной появился старичок лекарь, небольшой, седобородый, в высокой круглой чалме. Низко кланяясь, он просеменил к вельможе.

– Что с ним? – озабоченно спросил Патизиф.

Лекарь покачал головой в увесистом тюрбане.

– У господина наместника… – он понизил голос, – проказа…

– Что?! – ужаснулся вельможа, но ужаснулся как-то чересчур картинно, хотя произнёс это полушёпотом. – У него проказа?!

Лекарь скорбно опустил глаза. Гаумата впервые видел его, а по причине искалеченных ушей слышал не очень отчётливо.

– Что он сказал? – спросил брата юноша.

Вельможа сделал суровое, обеспокоенное лицо, давая понять, что ответит потом. Покровительственно положил руку на плечо лекаря, как бы благодаря его за службу и напоминая о чём-то тайном, известном только им. Гаумата был по природе наблюдателен, а невольное уродство лишь усилило эту привычку. И действия старшего брата навели его на тревожные мысли. Но тот, не говоря ни слова, отпустил старика лекаря и, заметив встревоженное лицо Гауматы, покачал головой:

– Пойдём отсюда…

Младший брат не посмел ослушаться. Они спустились в просторный двор перед дворцом. Прислужники и стража, попадавшиеся им на пути, низко кланялись обоим, ведь они были главными фигурами из окружения юного сатрапа. И наблюдательный Гаумата в растерянности даже не заметил, что старший брат держал себя так, будто он являлся главной персоной в далёкой провинции.

Войдя в собственные покои, Патизиф не таясь возвысил голос и сказал:

– У Бардии беда… он подхватил проказу…

– Проказу?! Где?! – недоумевал калека.

Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.

– Откуда мне знать? – Вельможа нахмурился. – Только бы об этом никто не пронюхал!..

– А лекарь? Он же всё знает!..

– Я ему строго-настрого приказал молчать! – В голосе Патизифа прозвучали угрожающие нотки.

– И как теперь быть?..

– Как быть? – Вельможа прошёлся по залу. – Придётся тебе перебраться туда…

– Куда? – не понял младший брат.

– Во дворец… – Патизиф вздохнул.

Гаумата оторопел:

– А что скажет Бардия?..

– Он ничего не скажет, – твёрдо ответил вельможа.

– Как, не скажет? – Калека оправился. – А когда выздоровеет?..

– Проказа не лечится! – отрезал Патизиф.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец. Патизиф, поняв это, пошёл в наступление:

– Постой! Ответь-ка мне: кто изувечил твоё лицо?!

Гаумата чуть обмяк.

– Ну, что молчишь?.. Или ты всё забыл?! Забыл или нет?..

Юноша с трудом выдавил:

– Нет, не забыл…

– Ну тогда ответь!..

– Великий Куруш… – прозвучало еле слышно.

– А за что? – не отступал вельможа.

– Ты сам знаешь… – Калека не поднимал головы.

Старший брат осклабился в едкой усмешке:

– Разве это твоя вина, что ты и Бардия похожи как две маслины?..

– Но Бардия в этом не виноват…

– А ты? – Патизиф с трудом перевёл дыхание. – В чём твоя вина? За что тебя так жестоко наказали?! Безо всякой вины…

Несчастный юноша не находил ответа. В больших чёрных глазах его стояли слёзы. Брат, хмурясь и вздыхая, напомнил:

– Куруш приказал визирю сделать это…

– А зачем? – беззвучно произнёс Гаумата.

Патизиф пожал плечами:

– Думаю, затем, чтобы не случилось какой-то случайной путаницы… – И, видя недоумение в лице брата, добавил: – Вы были так похожи с Бардией, что главный евнух вас перепутал и вместо него привёл тебя, как будто ты – младший сын царя…

Судя по всему, несчастный калека до конца не понимал всех обстоятельств давней трагедии или не желал её вспоминать.

– Великий Куруш не любил неясностей… – Вельможа иронично усмехнулся. – Если у его сына появился двойник – значит, кому-то это может пригодиться!

– Как пригодиться? – не понял младший брат.

Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец.

– По-разному… – Вельможа выдержал многозначительную паузу.

– Я должен идти во дворец? – Гаумата не поднимал глаз.

– Не сейчас… – Патизиф вздохнул. – Завтра или послезавтра…

Калека взглянул на него. По выражению его лица вельможа понял, что в голове юноши роятся тревожные и опасные мысли, возможно, он даже готов постичь тайный замысел старшего брата. Тут Патизиф, даже неожиданно для самого себя, крепко обнял и прижал его к себе и ласково заметил:

– Не горюй. Всё будет хорошо. Помни: мы оба – маги…

10

На десятый день после взятия Мемфиса Камбуджия приказал своим слугам и телохранителям вывести за стены города фараона Псамметиха, всех его вельмож и усадить их прямо наземь. Посрамлённый владыка Древнего Египта, глава XXVI династии, переживший грозное нубийское нашествие и едва-едва обретший свободу и власть, правил родной страной всего полгода.

Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя. Впрочем, в те времена это было событием довольно привычным. Будь он сам на месте персидского царя, то поступил бы едва ли мягче и добрее.

Но, сидя на голой земле, под прямыми, палящими лучами августовского солнца, Псамметих и его придворные с тоскою думали о том, что их ждёт дальше. А народ, теснившийся поодаль, с любопытством, волнением и жалостью смотрел на бесславное поругание своих владык. (Персидский царь, по всей вероятности, затеяв всё, именно этого и желал – всеобщего позора.)

Только, судя по всему, простые «твердолобые» египтяне ничуть не отождествляли самих себя со своей бывшей властью, которой они безропотно подчинялись не одно столетие. Лишь теперь, видя фараона и его свиту не в роскошных парадных одеждах и не в безмерном удалении от себя, а в пыли и у своих ног, они потрясённо переживали увиденное…

Но тут из городских ворот появилась вереница молодых девушек, почти раздетых донага и наскоро обмотанных короткой повязкой вокруг бёдер. В руках у каждой был пустой глиняный кувшин. Псамметих низко опустил голову. Впереди шла его дочь, а за ней – дочери его придворных. В толпе пронёсся сочувственный, жалостливый ропот…

А бедные девушки, подобно жалким рабыням, понуро направились к реке, к благодатному Нилу, чтобы доверху наполнить кувшины. Толпа не сводила глаз с фараона, понимая, что сильнее унизить его уже невозможно. Однако Псамметих лишь молча вздыхал и не поднимал головы. Не мог же он стенать, вопить, бить себя по щекам и рвать волосы, взывая к богам и моля о пощаде. Его свита пока не роптала…

Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя.

Кое-как набрав воды, несчастные девушки, спотыкаясь, проливая потоки слёз и громко рыдая, с трудом возвращались назад, еле ступая мимо посрамлённых отцов, открыто выставляя им свои нестерпимые страдания и жгучий стыд. И те, не выдержав, горько заплакали. Но и тут фараон не изменился в лице…

Камбуджия не видел всего этого, однако, продумав всё заранее, приказал своим слугам внимательно следить за происходящим, отмечая любую мелочь и подробность. И те старательно следили за всем, ничего не упуская из виду. Поза и действие, вернее, бездействие фараона приводили их в недоумение. А когда мимо Псамметиха провели его старшего сына, осуждённого на смерть, отец даже глазом не моргнул!..

Вот тогда персидский царь решил прекратить постыдное зрелище, не принёсшее ему ничего желаемого. Телохранители, подняв фараона с его свитой на ноги, повели их к городским воротам. И здесь случилось то, что привело главу персидских захватчиков в полное недоумение. Псамметих вдруг остановился вблизи полуголого нищего старика, усердно просившего подаяние, и горько, взахлёб, ни от кого не таясь, расплакался. Нищий тоже разрыдался…

Когда персидскому царю донесли об этом, он не раздумывая приказал доставить к себе плачущего фараона. Телохранители привели Псамметиха в его бывший дворец и хотели поставить на колени перед новым хозяином. Но Камбуджия сделал знак рукой, дав понять, что в этом нет нужды. Бедный египетский владыка всё ещё не пришёл в себя после необъяснимой сцены.

– Почему ты, – спросил его победитель через толмача, – не пролил ни капли слёз, видя своих униженных дочерей и сына, ведомого на казнь, а горько расплакался, встретив жалкого попрошайку? Это твой близкий родственник?..

– Нет, – искренне ответил Псамметих, шмыгая носом, – это мой давний близкий приятель…

Царь скупо улыбнулся:

– Вы с ним вместе охотились и славно воевали?..

– Нет, – фараон подавил вздох, – мы сидели с ним за одним столом, когда пировали…

Камбуджия недоумённо взглянул на бывшего владыку Древнего Египта:

– Тогда почему ты так расстроился и лил слёзы?! – Он правда ничего не понимал.

Псамметих попытался объяснить:

– Мне до глубины души стало жаль его… – Он сочувственно вздохнул. – Теперь он – хозяин огромного состояния – дотла разорён, гол, бос, голоден и вынужден униженно просить подаяния, словно последний побирушка!.. Как же ему не сострадать?!

И тут персидский царь, вопреки ожиданиям, неожиданно растрогался. А бывший владыка павшей Лидии, сказочный богач Крез, стоя поодаль, даже пустил слезу.

Подавив вздох, Камбуджия пристально всмотрелся в лицо египетского владыки: гладко выбритое, чуть одутловатое, с мешочками под слезящимися, подкрашенными тушью глазами и скудной, приклеенной к дрожащему подбородку бородёнкой, оно вызывало смирение и жалость. А на голове у Псамметиха вместо гордой двойной короны была скромная синяя повязка, охватывающая лоб и завязанная на затылке, а два конца её лежали на плечах фараона.

И тут персидский царь, вопреки ожиданиям, неожиданно растрогался. А бывший владыка павшей Лидии, сказочный богач Крез, стоя поодаль, даже пустил слезу.

Камбуджия понимал, что в этом наряде не было ничего случайного. Бывший фараон из последних сил пытался хотя бы внешне сохранить облик и значимость недавнего властелина. Насколько всё ему удалось, трудно сказать. Но он сам, будучи сыном Великого Куруша, строго чтившего и сохранявшего чужую власть, дал знак слугам увести поверженного монарха, подарив ему жизнь. Однако покойному отцу Псамметиха – фараону Амасису – победитель не думал ничего прощать.

Взломав вход в его просторную усыпальницу, расписанную красочными, яркими фресками, повествующими о славной жизни и деяниях покойного, дерзкие налётчики разбили саркофаг и извлекли из него мумию, размотали бинты, расхитили все бесценные священные амулеты, сопровождавшие усопшего в загробный мир, и старательно надругались над ним. Яростно бичевали, остервенело кололи мёртвое тело ножами, мечами и вконец изгадили. А потом сожгли… (Так сообщает Геродот, но многие учёные считают это досужим вымыслом египетских жрецов.)

Возможно, сжигая мумию на костре, Камбиз хотел почтить прах бывшего властителя, но для египтян, в отличие от персов, всё это представлялось вопиющим святотатством и кощунством. Они не считали огонь божеством и символом очищения. Зато персидский царь был всем вполне удовлетворён и решил отправиться далее: в поход на карфагенян, аммониев и эфиопов…

– Никто не должен этого знать!..

Камбуджия понимал, что в этом наряде не было ничего случайного. Бывший фараон из последних сил пытался хотя бы внешне сохранить облик и значимость недавнего властелина. Насколько всё ему удалось, трудно сказать.

Татьяна Демихова

Филолог по первому образованию (ВГУ, Россия), литературовед и педагог – по второму (университет г. Карлсруэ, Германия), сценарист.

Работы входили в шорт-листы «Сценарной ярмарки», конкурса «Уральский книгоход» (2025), курсов от CWS и Band. Роман «Шесть месяцев Заката» привлёк внимание издательства «Эксмо».

C 1998 года живёт в Германии, работает в школе. Специализируется на литературе XIX века и пишет в традициях русской классической прозы. Готовит к публикации сборник рассказов, выдержанный в эстетике той эпохи. Уверена, что и сегодня есть читатель, которому близка эта стилистика.

Ожидание почтовой кареты затягивалось. Станционный смотритель, время от времени заглядывавший в комнату, горестно разводил руками: свежих лошадей покамест не было. Кроме меня оказии ожидали ещё двое: молчаливый князь Вяземцев, имя которого, если не ошибаюсь, нередко мелькало в сводках русско-турецкой войны и войны на Кавказе, и титулярный советник Пётр Михалыч Кобелев, путешествующий по казённой надобности. Между последним и мною завязался привычный для случайных попутчиков разговор. Но чем дольше длилось наше невольное соседство, тем более доверительные вещи рассказывал Пётр Михалыч о своей многострадальной жизни: дожив до седин, он так и не удосужился ни семьи создать, ни выше чина «титуляшки», как он сам уничижительно выразился, подняться.

Маска Арлекина

(рассказ)

– Да что вы знаете о судьбе! – неожиданно вспылил князь Вяземцев, чем удивил нас обоих этой непонятной грубостью.

Чтобы сгладить впечатление, как мне думается, он предложил нам иранского табаку. Раскурив трубку, князь поведал нам историю, которая полностью объясняла его несдержанность.

Спустя пару лет, услышав несколько таких поразительных историй, я решил записать их для потомков. Тешу себя мнением, что кому-то из них будет интересно узнать, как жили и любили их предки.

* * *

Летом 1816 года, будучи ещё студентом военного училища, Николай Вяземцев пригласил сокурсника из обнищавшего, но благородного рода Градецких провести отпуск в своём имении.

С первого момента появления Градецкого в кадетском корпусе оба стали, как говорится, не разлей вода. Алексей Градецкий обладал, по словам Вяземцева, тем природным обаянием, жизнелюбием и весёлостью, которые невольно заражали и не давали хандрить ни при каких обстоятельствах. Для Вяземцева, от природы не склонного к учению и муштре, новый друг был глотком свежего воздуха, что отвлекал от ненавистных казённых стен и мог развлечь в любой, даже самой неподходящей, ситуации. Вяземцев не желал расставаться с ним и на время отпуска.