Российский колокол № 1 (54) 2026

Звук слегка нарастал, как бы набирая обороты, ввинчиваясь, и всё сильнее давил на уши. Вадим Яковлевич не выдержал и подскочил к окну. На улице всё было спокойно, у мусорных баков привычно крутились знакомые собачонки, помелькивал снег, и мирно дремали припаркованные к забору машины. Гудеть с этой стороны явно было некому и нечему. Явилась мысль о трансформаторе во дворе, с другой стороны дома, куда выходили окна гостиной. Вадим Яковлевич прошёл в гостиную, там тоже подвывало, но гораздо слабее, чем в его спальне. Для чистоты опыта он отворил окно и окончательно убедился, что и трансформатор тут ни при чём. Звук отчётливо слышен был в коридоре, но сильнее всего – над его кроватью. А вот откуда он приходил – сверху, снизу, сбоку, – это нельзя было разобрать. Звук словно сочился со всех сторон или просто возникал ниоткуда, сам собой сгущался из воздуха.

На этот раз Вадим Яковлевич решился разбудить жену. Он пошёл в её комнату.

– Что не спишь? – встретила Алла Сергеевна вопросом, едва он приоткрыл дверь.

– Помнишь, я вчера говорил тебе о шуме? Вот и сейчас, пойдём-ка.

Жена послушно встала и пошла с ним.

– Слышно? Гудит. Вот здесь, вроде бы сверху… Нет, с той стороны.

Лицо Аллы Сергеевны в тусклом свете окна выказывало напряжённое внимание. Она оглядывалась, крутила головой, ходила за мужем то к кровати, то к шкафу.

– Нет, ничего не слышу. Извини…

В голосе жены Вадиму Яковлевичу послышалось недовольство. И это ещё больше раздражило его.

– Да вот же, вот! Как не слышать?! Гудение такое, как будто стиральная машина работает или пылесос… то тише, то громче, волнами…

Жена постояла ещё немного.

В его отсутствие наверху царила полная тишина, и только по возвращении с потолка валилась обычная звуковая дребедень, что ныне повсюду. Но всё это в меру, под вечер, а позднее стихало.

Почему же она не слышит? Вадим Яковлевич почувствовал раздражение против жены, какое возникало, когда они ссорились и она не понимала порой самых простых его доводов.

– Нет, я пойду, завтра первый урок. Да и ты ложись. Если и шумит, то негромко, не мешает.

Звук и в самом деле терпимый, не громовой, но очень надоедливый. Он есть, есть! Почему же она не слышит? Вадим Яковлевич почувствовал раздражение против жены, какое возникало, когда они ссорились и она не понимала порой самых простых его доводов. Вот и теперь – что бы ей прислушаться, быть повнимательнее, посочувствовать? А то получается, будто он всё придумал для своего развлечения. «Мне рано вставать на уроки!» У него, между прочим, тоже лекция первой парой (Вериков читал физику в университете). А теперь не заснёшь…

Вадим Яковлевич снова улёгся и стал ждать. Он уже знал, что пакостный звук длится недолго, минут пятнадцать-двадцать, а потом исчезает. От гудения ли, от разговора ли с женой участилось сердцебиение, дыхание затруднилось, стало чесаться в спине (явный признак перевозбуждения, знакомый ещё с детства, но тогда чесалось от радостных ожиданий завтрашнего дня, а теперь – от нервов). Лёжа, он перебирал возможные варианты происхождения звука. Действительно похоже на стиральную машину, но почему так поздно, а главное, в одно и то же время? Версия совсем отпала, когда он вспомнил, что в доме и воды-то не бывает с одиннадцати часов. Пылесос? Холодильник? Кондиционер? Всё сыпалось под напором самых простых рассуждений.

Ну вот, кажется, замолкает, словно невидимый дирижёр подаёт знак. При этом звук не выключается, не прекращается разом, одномоментно, а слабеет помаленьку, растворяется, уходит в ночную тишину как бы на цыпочках, озираясь. Не то у Верикова со сном – его приходится потом дожидаться долго-долго, а когда сон слетает, наступает время вставать.

Не любитель всяческих конфликтных ситуаций и разбирательств, Вериков всё же решился на другой день поговорить с верхними соседями, поговорить, конечно, деликатно, ни в чём не упрекая, а только чтобы выяснить, слышится ли и им нечто непонятное по ночам, а если слышится, то чем они это объясняют. Он даже не стал подниматься к соседям в квартиру, чтобы особенно не беспокоить (скажут: по пустякам!), а позвонил по телефону.

Трубку взял Борис. На все разъяснения и вопросы отвечал односложно: «Не знаю, не слышал, не представляю» («Ещё бы сказал “не участвовал”», – подумал Вериков), – но всё же пообещал следующей ночью напрячь внимание:

– Всё равно ложусь не раньше часа.

Назавтра сосед не позвонил, и Вадим Яковлевич решился сам напомнить ему об уговоре. Ответом было всё то же «не слышал». Ещё Борис высказал догадку, что это могут «петь» трубы отопления, резонанс, знаете ли. О резонансе Вериков сам мог прочитать целую лекцию, однако на другой день позвал к себе домового сантехника. Тот пришёл, посмотрел, покрутил вентили и ответственно заявил, что в обычном режиме трубы ведут себя тихо, а гудеть могут лишь при сливе воды по окончании отопительного сезона.

А покоя не стало. Звуковое наваждение донимало еженощно, без исключений, всегда около двенадцати. Оно возникало бледным унылым призраком, постепенно наливаясь плотью и силой, заполняло комнату и, пульсируя, сжимало голову, терзало сердце. Вадим Яковлевич понимал, что ему слышен только верхний слой сигнала, действительно не столь явный, чтобы разбудить дом или вызвать тревогу в городе, но основная, мощная, его часть работает в диапазоне ультразвука. Отсюда такое воздействие на организм, на психику, оттого ощущение боли в ушах и паники в нервах.

Вериков был человеком трезвым, нормальным во всех отношениях, в заговоры и тёмные силы не верил. Он не допускал, чтобы кто-нибудь просто так, без всякой причины мог облучать ультразвуком, например из противоположного дома, его квартиру. Чем мог заслужить такое внимание простой доцент? Кому он навредил? А может, пойти провериться у психиатра? Глупо, не поймут, да и звук-то оттого не исчезнет. «Если у вас установили манию преследования, это ещё не значит, что за вами действительно не следят», – вспомнилась старая шутка. Вызвать спецов санэпиднадзора? Но как их убедить прийти в полночь да и заставить ждать непонятное гудение, которое никто больше в подъезде не слышит, не исключая собственной жены?

– Ты стал в последнее время раздражительным, замкнутым, – говорила Алла Сергеевна. – Всё из-за пустяшных звуков! Неужели они так тебя раздражают? Придумал фонофобию. А у тебя, по-моему, элементарная фобофобия, страх перед фобиями. Смеюсь, конечно. Между прочим, зарегистрирована и такая болезнь – афобофобия, боязнь отсутствия фобий. Тебе она не грозит. Ты всегда был склонен видеть за простыми вещами какой-то скрытый смысл. Всегда придирался к словам, меня подозревал в секретах, в тайной, скрытой от тебя жизни. Помнишь, как из-за ничего повздорили с тобой на выставке? Тебе захотелось видеть в тех картинках какой-то «второй план», которого там из-за их простоты и быть не могло. А вообще-то тебе, я думаю, просто требуется воздух, смена обстановки. Поезжай куда-нибудь, как раз и от меня отдохнёшь.

Алла Сергеевна предложила поменяться комнатами:

– Тебе здесь будет спокойнее, а мне везде хорошо.

Но и в комнате жены Вадим Яковлевич проснулся точно в то же самое время, расслышав гудение, крадущееся к нему мягкими шагами по коридору. И на другой день вернулся спать обратно к себе.

Сосед снизу, видно набожный старичок, посоветовал позвать батюшку, отслужить в квартире молебен, окропить святой водой.

– Задали же вы мне загадку, Вадим Яковлевич, весь день думаю, слова ваши не выходят из головы. И давно вам оно слышится? Наваждение! Сущее наваждение! И надо же, в нашем доме. Я вам так скажу: дело нечисто. Дом наш, я это знаю документально, строили на месте старого кладбища. Конечно, «мир есть общая могила священная, на всяком бо месте прах отец и братий наших». Ещё мальчишками, до войны, бегали мы здесь, играли, прятались между деревьев и памятников.

Чем мог заслужить такое внимание простой доцент? Кому он навредил? А может, пойти провериться у психиатра? Глупо, не поймут, да и звук-то оттого не исчезнет.

– Ну так что же?

– А вы не понимаете? – говорил старичок сосед. – Я и сам по ночам кое-что слышу, много чего слышу, правда, не в одно время, а в разное. Проснёшься – и тишина. Такая тишина, будто уже умер. Потом пение начинается, разговоры, не соседей, нет, незнакомые голоса, и говорят, говорят… А понять ничего нельзя. На чужих говорят языках каких-то. Когда долго живёшь один и знакомых почти не осталось, то и всё вокруг уже чужое, постороннее. Идёшь по двору – и никто тебя не знает, не замечает, и ты никого не узнаёшь, словно уже на другом свете. Не оттуда ли доносятся звуки-то? Кто-то помнит о нас, вспоминает, зовёт…

– Прекрасно я вас понимаю, – сказал Вериков. – Я моложе вас, а иногда… так хочется тишины! Я вот всё чаще отключаю свой телефон. Не можется ни с кем разговаривать. Никаких обещаний и объяснений. Сколько в своей жизни бесполезных часов я провёл с другими! Сколько пустых разговоров! О какой ерунде спорили! Теперь, если встречаю знакомых, стараюсь их обойти. Говорю себе: «Он был знакомым когда-то, в то позапрошлое время… Сейчас я его не знаю. Того человека, которого я знал, больше нет, в настоящее время его не существует. Тогда был другой, осталась лишь оболочка». Хорошо чувствую себя лишь наедине с собой, когда никто не мешает думать.

– Нет, Вадим Яковлевич, – сказал сосед снизу. – Вот я бы поговорил иногда, с удовольствием бы поговорил, если б было с кем. Никого не осталось. Телефон не звонит, и отключать незачем. А ведь были жена Васильевна, сын, дочь… Дочь, правда, жива, только живёт далеко. Не пишет. И пойти мне некуда… Последнее дело, поговорить не с кем. А ведь есть что вспомнить, жил ведь. И куда все подевались? Иногда кажется, что я только за дверь вышел, в магазин сходить. Ну, может, разговорился с кем во дворе, задержался малость. Возвращаюсь – никого нет, все съехали, потерялись, жизнь прошла. Как-то на улице вижу: идёт моя Васильевна. Да ведь точно она! Пошёл было за нею, потом одумался… А про звуки я вам вот что скажу… Здесь было кладбище…

Вериков отмахнулся:

– Ну так что же? Мне коллега обещал привести специалиста по НЛО. Он тебе, говорит, в два счёта выгонит «барабашку».

– И это бы не худо. Вы учёный, вам лучше знать.

– Да что мы знаем?! – нервно заговорил Вериков. – Вот я знаю определённо, что звук является ночью, около двенадцати. Это факт. А что дальше? Почему возникает звук, кто его творит – неизвестно. Первопричина от меня скрыта. Может быть, она и вовсе отсутствует в цепочке причин, доступных нашему пониманию. Жена вот уверена, что звука этого вообще нет, есть только моё воображение, и это для неё – тоже факт. Значит, чтобы существовало истинное, должно быть что-то ещё, за пределами нами видимого и слышимого. Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует. Для тех, кто не верит, его нет. А уж в комнате шумит, на улице где-нибудь или у меня в голове – в принципе безразлично. Ведь и внешний звук тоже слышим мы головой…

Сама по себе истина существовать не может. Значит, истина – предмет веры. Верю я, что звук является в полночь, что он существует эти десять-пятнадцать минут – он и является, и существует.

Сжимая голову руками, Вериков отвернулся от старичка соседа и стал смотреть в окно.

Вечером приехал сын. Наедине, чтобы жена не внесла в разговор сумятицы, Вадим Яковлевич рассказал ему о своих мучениях, попросил совета. Артур, следователь по уголовным делам, как всегда, чем-то удручённый, непролазно занятый делами, слушал не очень внимательно.

Зато сразу же взял быка за рога:

– От меня что требуется? Могу установить наблюдение с улицы, для начала камерой, инфракрасной, в темноте видит. Телефон ваш на прослушку поставлю. Опрошу свидетелей.

– Каких свидетелей?

– Соседей, дворника, управдома. Кто-то хулиганит, не может же, чтобы никто ничего не видел. Свидетели всегда находятся. Что-то в видиках остаётся…

Вошла Алла Сергеевна:

– Извини, Артур, но не то ты говоришь, совсем не то! У отца, скорее, в голове шумит, возможно, из-за давления. Да разве его заставишь провериться!

– Не знаю, кто из вас прав, – сказал Артур. – Если чьи-то показания не подтверждаются другими свидетельствами или вещественными доказательствами, суд не обязан им верить. Извини, отец, но похоже на депрессивную манию. В самом деле, пора тебе позаботиться о здоровье. Ты нас пугаешь…

– А ты – меня, – сказал Вериков, смеясь. – Я тебе не подследственный, чтобы снимать с меня показания. И вот что… зима прошла, самое время побывать на даче. Мне главное – проверить, увяжется ли звук за мной.

– Идеально! – сказал Артур. – В самом деле, надо тебе сменить домашний режим на дачный. А с привидения возьмём подписку о невыезде. Это у тебя в голове шумит, пап, следи за давлением.

И нежным движением прижал голову отца к своей, будто в самом деле надеялся таким образом услышать тот диковинный шум.

Пришла весна. Вериков почти привык к «посланцу иных миров», как он в шутку называл звуковое привидение. Он, правда, слегка изменил график жизни: спать ложился пораньше, а проснувшись в полночь, пару часов, чтобы успокоиться, работал в гостиной; когда удавалось, досыпал днём. Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Копание грядок на воздухе, купание в бане или что другое подействовало, но только первую ночь на даче Вериков провёл без просыпа и очнулся лишь на заре под истошные вопли лягушек. «Ну вот, а говорили, в голове шумит, – с удовольствием подумал он. – Нет, всё-таки на свете есть предметы, которых вам не сдать, аспирант Горацио!»

Пришло время навестить после зимы дачу. Вадим Яковлевич ещё и потому торопил поездку, что не терпелось проверить, увяжется ли звук за ним, явится ли там, на природе, у озера, в соседстве садов и полей.

Спустя неделю, воскресным вечером, вернувшись в город, Вадим Яковлевич не стал дожидаться «барабашку» и сразу же улёгся спать. Ближе к полуночи его как будто толкнули в бок. Он открыл глаза. Стояла полная тишина. Вадим Яковлевич замер в ожидании. Посмотрел на часы. Время пришло, но звук не являлся.

Вадим Яковлевич встал, подошёл к окну, побродил по квартире. Он не знал, как быть, что надо делать. К тишине трудно было привыкнуть, она давила пустотой и бесконечностью, будто время кончилось или весь мир перестал существовать.

«Да что это я, – думал Вериков, снова взглядывая на часы, – как будто жду чего-то… как будто волнуюсь… Не барабашку же я жду. Всё, спать! Я дома, я отдохнул, я здоров, никаких побудок, кругом тишина».

Он лёг на кровать, задремал. И тут же вскочил в испуге. Тот же звук! Нет, тихо… не слышно… приснилось.

Встал, начал ходить.

«И что теперь делать? – напряжённо думал Вериков. – Тогда я знал, что отзвучит десять-пятнадцать минут – и утихнет, можно идти спать. А к тишине трудно привыкнуть. Да и что тишина, что она, собственно, такое? На самом деле такого физического явления, как тишина, не существует. Тишина – отрицательное понятие, всего лишь отсутствие звуков, шума. Раздастся малейший скрип – и тишина исчезнет, её не станет. Громкость звука можно измерить. Тишина неизмерима».

Вериков смотрел в окно, на часы, снова кругами ходил по комнате. Остановившись, вслушивался.

«Да, пустота и бесконечность, – думал он. – Будто время кончилось или весь мир перестал существовать. Будто ледяное что-то прикоснулось вдруг к сердцу. Будто гнетёт воспоминание о чём-то мучительном и гадком, что случалось некогда в этой моей комнате, да и сейчас длится, только тайно. А что, если звук тот всё же есть, он здесь, гудит, как прежде, только я его больше не слышу? Не сломалось же что-то тайное в мире, не надорвался же какой-то механизм! Скорее, с собственным моим организмом что-то произошло – и он теперь неспособен слышать, воспринимать, как не слышала жена, как не могли слышать все остальные. Но я-то мог, мог! Я слышал. Каждую ночь. Я имел дивный дар, может быть, единственный. Что же теперь со мной? Или я оглох? Что-то во мне сгорело? Глухота страшнее побудок и бессонницы. Главное – теперь не узнать, являлся ли непознанный ночной гость на самом деле или мне только казалось… Может, не навсегда эта тишина?»

Вериков свалился в кресло и замер с открытыми глазами.

Глухота страшнее побудок и бессонницы. Главное – теперь не узнать, являлся ли непознанный ночной гость на самом деле или мне только казалось…

Анатолий Сахоненко

Этого автора, представляющего город Мурманск, можно назвать начинающим, ищущим свой путь: его литературным поискам всего два года. Направление, в котором он пробует свои силы, – реализм с элементами мистики и драмы. Главным в творчестве автор считает гуманистическое начало, где человек и его место в этом мире находятся во главе угла, – именно здесь истоки его увлечения литературой XIX века. Среди любимых писателей – Достоевский, Л. Толстой, Чехов, Гоголь, Тургенев.

На данный момент в обойме автора несколько рассказов и одна повесть. Появились первые публикации: электронные – «Чтиво» (СПб.), альманах «Эдита»; бумажные – журналы «Подвиг», «Инвожо», «Уральский следопыт», «Все загадки мира» («Ступени»), «Смена», «Нижний Новгород», «Знание – сила», альманахи издательства «Перископ-Волга».

Осколок

(рассказ)

До

Ночь тяжёлым густым мазком художника ложилась на полотно города. Всего несколько минут – и серые вечерние тени растворились в этой кромешной темноте, только на парадных улицах и площадях неоновые вывески и ослепительная декабрьская иллюминация бросали вызов неизбежному её приходу. Там бурлила кипучая предновогодняя деятельность: сияли витрины работающих допоздна магазинов; зазывалы в причудливых одеяниях норовили, невзирая на статус и возраст прогуливающихся, завлечь их в свои увеселительные заведения; у бесконечных баров и рестораций, эпатирующих своими названиями, толклись вышедшие на перекур. Вдоль проспекта стремительно неслась человеческая толпа, разделённая на две части направлением своего движения. Бывало, люди не могли разминуться, врезались друг в друга – чаще это заканчивалось грубыми, но всё же взаимными извинениями. Но стоило отойти в сторону буквально на сто метров, как ты оказывался в другом мире. Здесь реклама светилась не так ярко, заманчивых мест было совсем немного, а редкие прохожие, искренне недоумевая, что они здесь забыли, старались быстрее проскочить туда, куда их так влекло праздничное настроение. Здесь ночь вступала в свои права гораздо раньше.

По заснеженной улице большого северного города, с трудом переставляя ноги, медленно брёл старик. Количество и своеобразие надетых им вещей могло поразить неискушённого наблюдателя. Для сохранения тепла ему приходилось жертвовать скоростью движения и укутываться во всё, что удалось раздобыть к сезону холодов. Зима выдалась с обильными снегопадами – снег был везде! Он падал на его старую кроличью шапку, отчего она разбухала от влаги и совсем не грела, на рукава куртки – их приходилось постоянно отряхивать. Снег налипал на обувь, превращая каждый шаг в маленький подвиг. Улицы, по которым передвигался старик, были плохо почищены, на них зачастую оставалась только узенькая тропинка, и ему требовалось держаться с краю, чтобы случайно не помешать прохожим – любой из них мог легко отпихнуть его прямо в сугроб. На центральных улицах, наоборот, тротуары убирались тщательно, но и свидание с полицией было гарантировано. Почему он так боялся полиции, старик и сам точно не знал. За время своих скитаний он не попадал к ним ни разу, но что-то, навеянное рассказами его соратников, не имевших, как и он, крыши над головой, подсказывало избегать таких встреч. Полицейские же относились к бездомным равнодушно, и если тех не заносило в центр города, то просто не обращали на них внимания: не лезешь туристам и уважаемым гражданам под ноги, не занимаешься попрошайничеством – бродяжничай сколько хочешь, пока сам не подохнешь.

Осенью, с наступлением первых заморозков, основное правило: «Двигайся, чтобы жить» – теряло свою актуальность. Тут уже одного движения становилось мало – необходимо было найти место, где можно переждать холода, изредка выбираясь на поиски еды. Приходилось искать открытые подвалы, караулить у подъезда, да не нарваться при этом на агрессию со стороны жильцов. По счастью, те брезговали прикасаться к бездомным, поэтому, делая ставку на своё социальное превосходство, использовали ненормативную лексику и оскорбления, чтобы выгнать их обратно. Зимой самой большой удачей считалась ремонтируемая теплотрасса: там можно было, дождавшись ухода рабочих, согреться и переночевать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Oflag (офицерский лагерь) – тип лагерей для военнопленных офицеров.

2

Умер (нем.).

3

Шарфюрер – унтер-офицер войск СС в фашистской Германии.