Российский колокол № 1 (54) 2026

В имении Алексей был представлен соседям – генерал-губернатору и его домочадцам: дородной супруге и четырём отпрыскам. Старшая, Лиза, в играх с которой Вяземцев проводил все лета за неимением других товарищей, просто не могла не влюбиться в белокурого красавца Алексея. Да и как было не влюбиться, если его любили все? Младшие дети, заслышав его голос в зале, прибегали из комнат и висли на нём, умоляя рассказать очередную страшную историю или устроить представление в саду. Втроём с Лизой они разыгрывали сценки из известных комедий, чем потешали не только детей, но и губернаторшу, вновь начавшую спать на папильотках, и дворовых, видевших «спектаклю» только на ярмарках. Даже генерал-губернатор иногда выглядывал из окна и, попыхивая сигарой, наблюдал за представлением, радуясь, что супруга наконец перестала канючить, как ей тут скучно. Но если положительные перемены в супруге он заметил, то перемены, происходящие со старшей дочерью, вовсе остались без его внимания.

Как там у поэта: «Пришла пора, она влюбилась…»? Вяземцев, в отличие от невнимательного отца семейства, подмечающий всё, с интересом наблюдал за развитием нежных чувств двух дорогих его сердцу людей (сам он уже года три крутил шашни со вдовой графиней по соседству, а Лизу воспринимал, скорее, как сестру). Он показал Алексею любимое место Лизы у пруда, где были привязаны качели, на которых раньше катались они, рискуя слететь прямо в воду, а ныне Лиза качала младших сестёр и брата. Иногда они специально прогуливались там, чтобы дать возможность нашим Ромео и Джульетте обменяться парой слов, прежде чем младшие уговаривали друзей устроить с ними игру в салочки или покачать посильнее, а не так, как Лиза.

Между влюблёнными завелась тайная переписка. В дни, когда встретиться не удавалось, Алексей оставлял письмо в дупле вяза, к которому были привязаны качели. Пока дети были заняты своими ребяческими играми, Лиза украдкой исследовала тайник и, если находила послание, прятала его под лифом платья, чтобы прочесть в одиночестве перед сном и написать ответ при свете свечи. Так ей, выросшей на романах Шатобриана и Карамзина, казалось romantique.

Между влюблёнными завелась тайная переписка. В дни, когда встретиться не удавалось, Алексей оставлял письмо в дупле вяза, к которому были привязаны качели.

Двадцатилетний Алексей, терзаемый разлукой и любовью, решился просить руки своей Лизы. Но генерал-губернатор, прекрасно осведомлённый о средствах молодого человека, вернее, об их отсутствии, отказал.

Но каждое лето имеет обыкновение заканчиваться. Лиза с семьёй вернулась в N, а друзья – в казарму, располагавшуюся, к счастью, верстах в двадцати от города.

Двадцатилетний Алексей, терзаемый разлукой и любовью, решился просить руки своей Лизы. Но генерал-губернатор, прекрасно осведомлённый о средствах молодого человека, вернее об их отсутствии, отказал. Узнав об этом от maman, Лиза закрылась в комнате и проплакала три дня.

На балу графини *ейской Алексею удалось потанцевать с Лизой. Влюблённые договорились бежать и тайно обвенчаться. Алексей обещал всё подготовить.

Генерал-губернатор, заметив их шушуканье во время танца, решил поговорить с дочерью дома. Вызвав её в кабинет, он запретил Лизе впредь заносить имя Градецкого в бальную книжку. Расплакавшаяся Лиза осмелилась бунтовать, и генералу-губернатору ничего не оставалось, как наказать жене на время не принимать приглашений на балы, а лакею было велено следить за корреспонденцией дочери.

Накануне Нового года по традиции в доме генерал-губернатора состоялся бал-маскарад. Он лично перепроверил все приглашения и разорвал одно, адресованное князю Вяземцеву, – в его глазах виновнику всей этой истории с никчёмной влюблённостью дочери.

Друзья, узнав от модистки, что барышня заказала маску печального Арлекина, решили передать Лизе письмо с сыном графа Луцкого, единственным из училища, кто получил приглашение. Молодой Луцкий был детально инструктирован.

Искренне желая помочь Алексею, Луцкий всё выполнил в точности: найдя Лизу по маске Арлекина, он вежливо просил её о танце. А во время мазурки тайно передал ей записку, шепнув, что она от друга. В записке стояло следующее: «Мой милый Арлекин, всё приготовлено. Утром нас обвенчают. Буду ждать Вас с санями сегодня в полночь у заднего двора Вашего дома. Решайтесь! Навеки Ваш, Вас преданно любящий Алексей».

Алексей с Вяземцевым прождали до утра, заморозив и лошадей, и ямщика, и себя. Лиза не вышла… Наутро Алексей подал рапорт о своём переводе на Кавказ. За ним последовал и Вяземцев.

Лиза, узнав через несколько дней о неожиданном отъезде Алексея, сильно обиделась и, погоревав месяцев шесть, вышла замуж за человека хоть и немолодого, но искренне её любящего.

Но на этом повествование не заканчивается. Через пару месяцев замужества, подружившись с младшей сестрой мужа, Лиза узнала от той прелюбопытную историю. Семнадцатилетняя Наташа доверила невестке свою тайну: она влюблена в незнакомца Алексея, с которым танцевала год назад на балу в доме Лизы. Статный молодой брюнет в маске предлагал ей бежать и обвенчаться, но Наташа не решилась, а сейчас сильно жалеет и всё ещё надеется на новую встречу. Наташа с гордостью показала подруге письмо незнакомца. Узнав почерк Алексея, Лиза побледнела. Она успела отдать Наташе письмо, прежде чем с ней случился обморок.

Позже ей удалось успокоить перепуганную золовку, объяснив всё «интересным положением». Лиза просила показать ей маску, в которой Наташа была на балу. Немного удивлённая, та принесла маску Арлекина. Лиза чуть не расплакалась…

Точно такая же маска пылилась где-то в доме генерал-губернатора…

Лиза долго не решалась, но в итоге просила матушку князя Вяземцева переслать сыну её письмо, в которое она вложила одно для Алексея. В нём Лиза объясняла все обстоятельства той ночи и фатальную ошибку какого-то брюнета, перепутавшего арлекинов. Градецкий тут же захотел вернуться в N, так что Вяземцеву пришлось показать ему письмо матери, где та рассказывала о посетившей её Лизоньке, подруге его детства, сделавшей отличную партию и находящейся на сносях…

В следующем же месяце при защите крепости Градецкий бездумно бросился на вал и был зарублен горцами на глазах Вяземцева.

* * *

И ведь что удивительно, князь наверняка мог рассказать нам другие истории, напрямую связанные с его судьбой, с событиями на Кавказе, с русско-турецкой войной, но в его памяти эта история с другом как нельзя лучше иллюстрировала злые выверты судьбы, так часто играющей нашими жизнями…

В следующем же месяце при защите крепости Градецкий бездумно бросился на вал и был зарублен горцами на глазах Вяземцева.

Роман Клыч

Родился, но ещё не умер. Пишет о том, что у всех на уме, и о том, о чём никто бы не догадался.

Под колёсами шуршал снег. Старенькая «Тойота Ленд Крузер» замедлилась и остановилась на обочине.

За шишками

(рассказ)

– Чего так далеко от тропы встал? – спросил Сашка, сидящий на пассажирском сиденье.

– Не канифоль, не проедем дальше, грузовики колею набили ещё в начале осени, – ответил Мишка и с треском затянул стояночный тормоз.

Сашка вышел и с наслаждением втянул морозный воздух носом. По обе стороны долины высились тёмные с белоснежными прогалинами горы, словно гигантские куски шоколадного торта, политые сгущённым молоком.

Мишка всю дорогу весело болтал о своих любовных похождениях. Хвастался, что встречается с двумя, причём одна из них замужем, а в августе за неделю сменил семь девиц, каждую ночь проводил с новой. Сашка слушал о похождениях казановы да молча кивал. Не заткнёшь же старого друга, с которым давно не виделись, вот и терпел. А заткнуть очень хотелось: в делах любовных у Сашки не ладилось. Жена ушла. Любил он её всем сердцем, как говорится, до гроба любил.

Хлопнула дверь машины.

– Боты у тебя модные, Санька.

– «Лова». Прикупил вчера, старые запропастились куда-то, не нашёл.

– Э, друг, в новых попёрся?

– Дома потоптался. Не жмут, не трут. Сидят как влитые.

– Уж лучше берцы, чем эта твоя «Льово», – на французский манер проговорил Мишка.

– Ага, – не желая спорить, согласился Сашка.

Дорога, истерзанная колёсами грузовиков, теснилась между сизыми кедрами. Глубокие рытвины, словно следы гигантских гусениц, присыпанные снегом, тянулись вглубь тайги. Мишка шёл впереди. Снег под ногами хрустел, будто свежая вафля. Сашка остановился и, задрав голову, разглядывал игольчатые ветви.

– Идёшь? – крикнул Мишка.

– Шишку здесь ободрали подчистую!

– Дык ноябрь уже, а идти надо было в октябре.

– Занят был.

– Три осени подряд?

– Чё, три года не ходили?

– Ну даёшь, Санька! Променял ты нас с тайгой на свою Ксению.

– Не мою, разбежались мы.

– Слава те господи. Блудный сын вернулся. Чего разбежались-то?

– Я и сам не понял. Расстаться надо, говорит. Сперва не поверил, а она пакует чемоданы. Я налил кружку пива, включил телик, развалился на диване, потягиваю пенное, рыбкой закусываю. Сижу, каналы щёлкаю. Думал, поигнорю, она и успокоится, как обычно. Так нет же! Всё серьёзно – смотрю: чемоданы на пороге, шубу уже надела, обувается. Тут-то у меня забрало и упало.

– Натворил чего?

– Схватил её за плечи и тряхнул со всей дури. В чувство хотел привести. А она – в крик, визг, «помогите!» орёт. Меня как холодным душем ошпарило. Стою и понимаю: вот до чего дошло. В груди ком, сердце ноет. – Сашка постучал себя в грудину и скривился. – Хоть здесь ложись в колею да помирай.

– Не кисни, диагноз ясен. Будем лечить. Фартовый ты перец, Саня.

– Ты каким задом слушал?

– Перед тобой, – Мишка обвёл себя рукой, – врачеватель разбитых сердец, Эрос, Амур и Купидон, триединый бог любви.

– Бог совращения и лжи.

– Лжи? – переспросил Мишка, его брови выгнулись дугами от искреннего удивления.

– Лжи, вранья и обмана. А ведь вы с ней похожи. Она тоже: «Люблю-люблю, я навсегда твоя, ты навсегда мой, детей от тебя хочу». Так говорила, а потом – на!

– Никого я не обманываю, – серьёзно проговорил Мишка.

– Мне-то сказки не рассказывай, – усмехнулся Сашка.

– Теперь понятно, почему она тебя бросила.

– За базаром следи, – прошипел Сашка.

Мишка хмыкнул, прибавил шагу и скоро потерялся из виду. Сашка плёлся в одиночестве. Лишь хруст снега под подошвой да издевательское карканье ворона нарушали таёжную тишину.

«А ведь неправда, не похожа она на Мишку ни капли, – думал он, нехотя переставляя ноги. – Ксюша от трудностей никогда не убегала, наоборот – не раз пыталась поговорить, достучаться. Жаловалась, что после работы сил не оставалось заниматься готовкой, уборкой, просила помочь. Умоляла бросить пить каждый вечер».

И вдруг – отрезвляющая мысль, будто вылитый на голову ковш ледяной воды, даже не мысль, а осознание прошибло его: это он не шёл навстречу, не откликался на просьбы, отмахивался. Он после каждой ссоры дарил одни и те же, пусть любимые, белые розы и уверял, что всё будет хорошо. И всё было хорошо, но не двоим, а только ему одному.

И вдруг – отрезвляющая мысль, будто вылитый на голову ковш ледяной воды, даже не мысль, а осознание прошибло его: это он не шёл навстречу, не откликался на просьбы, отмахивался.

Мишка ждал под размашистым кедром, сидел на замшелом стволе поваленного дерева и курил сигарету, отпуская облачка дыма.

– Так кого я обманываю? – прищурившись, спросил он.

– Женщин своих.

– Вот те на, приплыли. Разве я обещаю кольца с бриллиантами и сдохнуть в один день? Что там выдумывают бабы – это их дело. Я отдаю любовь и получаю любовь.

– Получаешь любовь и бросаешь любовь.

– Не мы такие, природа такая.

– Какая?

– Жестокая. Думаешь, меня ни разу не динамили? Алинка ушла молча. Ни ответа ни привета. Звоню – маты, агрессия, брошенные трубки. И что? Себя гнобить? Не, брат. Претензии, недовольства – первый признак того, что любви конец.

– А поговорить ты не пробовал?

– Пробовал. Бабы же так устроены: им один раз покажешь слабину, сядут на шею и уже не слезут.

– Ага, – вырвалось у Сашки.

– Смотри, следы копыт. Косуля проходила.

Все эти мысли о Ксюше, о равнодушии к её просьбам так заняли Сашку, что он только сейчас заметил отсутствие ружья на плече у Мишки, без которого тот по завету отца никогда в тайгу не совался.

– Миха, где ружьё?

– Не брал я его.

– С дуба рухнул? А как же «мужик должен охотиться»?

– За шишкой идём? Вот и идём, – ответил Мишка, бросил окурок в снег и тяжело так, прерывисто вздохнул, будто на грудь ему положили двухпудовую железную гирю.

– Ох и выдал мне твой батя тогда, – вспомнил Сашка. – Я первый раз на охоте. Сидим в засаде. Валерий Саныч шепчет: «Подпусти ближе, стреляй в сердце, чтоб не мучилась». У меня руки ходуном: вот она, изящная, глядит по сторонам, ушками трепыхает. Ну я не выдержал, шмальнул поверх – косуля в кусты, только копыта сверкнули. Матюков выучил на полжизни вперёд. Если батя узнает, что ты в тайге без ружья…

– Не узнает, – тихо сказал Мишка и посмотрел задумчиво вдаль, будто пытался рассмотреть кого-то среди кедров.

Где-то далеко в долине взвыл волк. Затянул с ноткой обиды и печали.

– Зря ты ружьё не взял, Миха.

– Не боись, они нас как огня – ближе не пойдут.

– Тоскливо завывает. Будто жалуется на свою волчью судьбу. Или скорбит по кому-то? Как думаешь?

– Да жрать он хочет, косулю заловит и успокоится. Чё, мож, по одной, а?

Все эти мысли о Ксюше, о равнодушии к её просьбам так заняли Сашку, что он только сейчас заметил отсутствие ружья на плече у Мишки, без которого тот по завету отца никогда в тайгу не совался.

– На голодный желудок? Не. Дойдём до места, перекусим, там и накатим.

– Здесь сворачиваем, – сказал Мишка и свернул с дороги.

– В гору?

– Минут десять-пятнадцать до перевала. Или полдня в обход?

Сашка отрицательно мотнул головой и покорно последовал за другом.

Подъём по крутому склону давался тяжело. Ноги не слушались. Он с трудом выталкивал себя наверх, цепляясь за шершавые стволы кедров и тоненькие ветви рябины, увешанные гроздьями красных ягод. Сашка остановился и сорвал одну, отправил в рот, но ягода оказалась невкусной, кислой. Накатила на него вдруг слабость, даже не слабость, а приятное бессилие, и потерял он всякое желание двигаться; не хотел ни шишек, ни тайги, ни Мишкиной рожи с раскрасневшимися щеками, ничего не хотел. Его счастье столько лет было рядом, под боком, стоило только протянуть руку, поговорить, выяснить, договориться, сделать шаг навстречу, откликнуться. На душе стало паршиво. Теперь хотелось как следует напиться, опрокинуть залпом целый стакан, залить в горло чего-нибудь покрепче да попротивнее, а затем ещё один и ещё, до беспамятства.

– Ну, друг, – заговорил сам с собой Сашка, – совсем ты раскис. Сейчас возьмёшь себя в руки – и вперёд. Понял меня?

Первые шаги дались с трудом, будто ноги налились свинцом, будто жалость к себе осела там ядовитым металлом. Сашка, борясь со слабостью и болью в мышцах, ожесточённо, с презрением к себе поднимался по склону; набирал обороты, пыхтел, как паровоз, что много лет гнил под открытым небом, а теперь в его топке разгорелся настоящий пожар, в котле закипела вода, двинулся поршень, тяги со скрипом заходили и вращали ржавые колёса, набирали обороты.

– Второе дыхание? – спросил Мишка на перевале и подмигнул.

– Или третье, со счёта сбился.

Сашка стянул лямки, бросил вещи к корням – на ковёр из рыжих иголок, уселся на рюкзак и привалился спиной к стволу кедра. С перевала открывался вид на соседнюю долину, простирающуюся до гряды гор на горизонте. В голубом небе кружила пара орлов.

– Ты знаешь, – сказал Сашка, – наша жизнь чем-то похожа на тайгу. Шишку находит тот, кто не боится трудностей. Любви достоин тот, кто готов трудности преодолевать.

– Кислород в башку ударил?

– Получается, тайга – это как бы изнанка жизни, – продолжал Сашка. – Мы вроде приходим за шишками, но на самом деле приносим в тайгу свои, взбираемся по склону, чтобы оставить наши шишки здесь и взамен набрать кедровых. Пройти испытание и доказать себе, что мы чего-то стоим и достойны таёжных даров.

– Эк тебя завернуло. Хорош болтать, идём, солнце уже высоко.

– Мих, сладкого очень хочется. У тебя шоколадки случаем нет?

– Сахар упал. Потерпи пять минут. Спустимся к реке, перекусим.

Мишка впереди, Сашка следом, они спускались по рыхлому, как взбитый крем, снегу, будто на лыжах, по диагонали, меняя направление, зигзагом. Под снегом шуршали хвойные иголки. Кедры здесь встречались вековые – не обхватить и вдвоём. Только шишек всё не было.

Его счастье столько лет было рядом, под боком, стоило только протянуть руку, поговорить, выяснить, договориться, сделать шаг навстречу, откликнуться.

Крутой склон сменился пологим. Идти стало легче. По тайге разносились звуки журчащей воды. Запахло смолой. На поляне у оврага высились бурые кучи перемолотых и выпотрошенных кедровых шишек.

– И здесь побывали. Ладно, на той стороне что-нибудь соберём, – сказал Мишка.

В низине между валунов струился напористый ручей.

– Место верное, вот и пень… только бревна нет, – удивился Мишка. – Да и хрен с ним, так перемахнём.

– Гонишь? – спросил Сашка, подошёл ближе и оценивающе осмотрел возможную переправу. – Камни как глазированные.

– Плавки взял?

Не успев ответить на подколку, Сашка вдруг поскользнулся и, размахивая руками, грохнулся в воду. Он тут же вскочил на ноги и, поскользнувшись снова, едва не упал, но вовремя поймал баланс и навалился грудью на заснеженный берег. Мишка подал руку и помог выбраться.

– Миха, у меня ботинки полные воды, замёрзну.

– А я говорил: берцы надёжнее. Значит, так, сейчас по-бырому накатим для согрева и костёр разведём, – со знанием дела заключил Мишка.

На срубе пня экстренно организовали подобие стола: разложили полураскрытые пакеты с квашеными огурцами и грибами, сало, лук и чёрный хлеб. Из-за пазухи Мишка вынул блестящую фляжку с гравировкой, оскалившейся волчьей головой, крутанул крышку и разлил горячительный напиток по металлическим кружкам.

– Будем.

– Хорошо пошла, – прохрипел Сашка и с хрустом откусил огурец. – У Валерий Саныча точь-в-точь такая же фляжка.

– Да его это. Его, – ответил Мишка задумчиво.

Сашка снял ботинок, вылил воду и надел обратно.

– Как батя, кстати?

– Нет его с нами, месяц как нет.

– Миха… я не знал…

– Ещё бы. Всё со своей Ксюшей тусишь.

– Тусил, – поправил его Сашка. – Почему не позвонил?

– Ты же занят постоянно.

– Не гони, я бы приехал. Ты-то как?

– Держу свой стакан наполовину полным.

Сашка подвинул кружки. Мишка плеснул из фляжки.

– Земля пухом.

Выпили залпом. Помолчали.

– Как он? – спросил Сашка.

– Что?

– Как умер?

– Умер и умер, нечего тут сопли жевать.

Не успев ответить на подколку, Сашка вдруг поскользнулся и, размахивая руками, грохнулся в воду. Он тут же вскочил на ноги и, поскользнувшись снова, едва не упал, но вовремя поймал баланс и навалился грудью на заснеженный берег. Мишка подал руку и помог выбраться.

– Ладно… Если захочешь рассказать, выплеснуть всё, что накопилось, я рядом. Важно, чем именно стакан наполнен, понимаешь?

– Философ хренов.

– Миха, от себя ведь не убежишь. Выговорись – легче станет. Правда. Я про Ксюшу никому, кроме тебя, не рассказывал, а как рассказал, сразу всё понял. Права ведь она была.

– Слабак. Не зря она тебя бросила.

Слова резанули по живому. Сашка сдёрнул ботинок, взял за подошву и перевернул над импровизированным столом. Вода струйкой полилась в Мишкину кружку.

– Ну что, силач, – вытаращился Сашка, – наполовину пустой или наполовину полный?

Мишка набычился и секунды три сопел молча.

– Пошёл ты! – выкрикнул он и смахнул кружки.

Брызги разлетелись веером, и пустые кружки упали в снег. Мишка закинул рюкзак за плечи и устремился обратно к перевалу.

– Миха, стой! Погоди. Прости меня!

Тот замедлился и остановился, развернулся вполоборота и посмотрел другу в лицо, затем скинул рюкзак, расстегнул и выудил оттуда запасные носки.

– Бери. Расчисти место для костра, я за дровами. Просушим твои «Льово» и обратно двинем.

– Жаль, что шишек так и не нашли.

– Ничего, завтра вернёмся. Принесём свои и кедровых соберём.

Слова резанули по живому. Сашка сдёрнул ботинок, взял за подошву и перевернул над импровизированным столом. Вода струйкой полилась в Мишкину кружку.

Сергей Конышев

Родился 10 июня 1986 года в г. Владимире. В 2009-м окончил МГТУ им. Н. Э. Баумана, факультет «Энергомашиностроение», по специальности «Компрессорная техника».

По окончании института остался в Москве. Проживает в г. Реутове. Разведён. Работает инженером. С командировками объездил все республики СССР, два года жил в Казахстане. Некоторое время работал и жил в США.

Писать начал в 2019 году. В 2022-м вышла первая книга – роман «ОК», рассказывающий о жизни автора в Оклахоме, Алма-Ате и Москве. В 2023 году издана вторая книга – сборник прозы «Альбом», посвящённый городу Владимиру. В 2024-м вышла третья книга – роман «Счастливая сколопендра».

Публиковался в журнале «Российский колокол» и в литературном приложении к «Независимой газете» НГ-Exlibris. Финалист XXIV общенациональной литературной премии им. П. П. Бажова (2023). Финалист Российской литературной премии (2023) в номинации «Писатель года», в подноминации «Малая проза». Победитель конкурса короткого рассказа Интернационального Союза писателей (2024). Победитель в номинации «Роман» Московской литературной премии-биеннале – 2022–2024.

Привет, меня зовут Люся, и я – домашнее животное Олега.

Анонимное домашнее животное

(рассказ)

Познакомились мы с ним пять лет назад на выставке кошек. Я была там участницей, а вот Олег, как выяснилось потом, зашёл туда случайно. Он, конечно, выделялся на фоне кошатников. Молодой и красивый парень. Симпатичный, обаятельный, с широкой улыбкой. Я стала наблюдать за ним, и вдруг наши взгляды встретились. Олег подошёл ко мне и улыбнулся. С выставки в итоге мы ушли втроём: я, Олег и кошка Голди, которую Олег купил, чтобы я не скучала. Мне тогда это показалось очень милым.

И первое время наши отношения действительно складывались замечательно. На день рождения Олег подарил мне прелестный чокер. Он и сейчас на мне, хотя я несколько раз порывалась его сорвать, но так и не решилась. Уж больно вещь эта красивая. Что-что, а вкус у Олега был. Этого отрицать никак нельзя. Одевался он стильно. Прямо настоящий принц. Ему только белого коня не хватало для полного комплекта. Но и без этого белого коня я чувствовала себя как в сказке. Я тогда не понимала, что сказки не сбываются. Ведь если бы они сбывалась, то не умер бы Александр Грин от болезней и голода. «Алые паруса» – это одно, а реальность – совсем другое.

Тучи начали сгущаться незаметно. Олега уволили с работы, и он долго не мог найти другую, отчего стал раздражительным. Я пыталась его успокаивать. Пыталась приласкать и приободрить. Садилась к нему на колени и мурлыкала что-нибудь весёлое. Но Олега это только ещё больше распаляло. Он спихивал меня и шёл на кухню, где заедал свой стресс всем, что находил в холодильнике. Мне было, конечно, обидно, но всего лишь чуточку. Я отгоняла от себя дурные мысли: мол, недостатки есть у всех, а мелкие конфликты – это всего лишь притирка друг к другу.

Но притирка затянулась. Лучше не становилось, только хуже. Олег из милого парня превратился в капризного хозяина. Он стал постоянно выражать недовольство тем, что я не ем вместе с ним. Скрывать не буду, такая настойчивость, пожалуй, мне тогда даже льстила, и я тоже начала по вечерам набивать пузо, что, конечно, быстро сказалось на моём весе.

На этой почве произошёл наш первый серьёзный конфликт. Олег упрекнул меня в том, что я потолстела. Представляете, сам есть заставлял и сам же теперь обвиняет в полноте. Меня это взбесило. В голове что-то перещёлкнулось, и я начала нечленораздельно шипеть. В ответ Олег рассмеялся и, погладив меня, сказал, что злиться не надо – он просто пошутил. Ругаться мне тогда совершенно не хотелось, и я проглотила обиду, чем ещё сильнее развратила начинающего тирана. С тех пор Олег превратился уже не просто в капризного хозяина, а в ядовитого. Он взял моду обращаться ко мне в уничижительной форме. В какой-то момент дошло до того, что он запретил мне играть с Голди. Якобы наши забавы мешают ему смотреть телевизор.