Российский колокол № 1 (54) 2026

Жизнь моя стала нелепой. Придирки сыпались как из рога изобилия. Я поняла, что удавка затягивается всё сильнее вокруг моей шеи. Я стала сторониться Олега, не отвечала на его ласки. А однажды, когда он ушёл с друзьями смотреть футбол, я… не сбежала, нет. Просто ушла продышаться и долго не возвращалась домой. Я хотела этим показать, что между нами назрела проблема.

Олег меня тогда быстро нашёл. В три часа ночи мы уже были дома. Он гладил меня по голове и шептал извинения. Казалось, что Олег искренне раскаялся и всё осознаёт. Я растаяла, простила… И первое время опять всё было хорошо, будто я снова попала в сказку. Но закончилась она уже через месяц, и всё снова пошло как по накатанной: вечное недовольство, критика и тотальный контроль.

Я так истерзалась от всего этого унижения, что внушила себе: во всём виновата одна только я. Ведь, когда к нам приходили гости, Олег был само добродушие. Никто бы не мог заподозрить, что такой рубаха-парень может быть тираном. Я решила, что заслуживаю подобного отношения к себе. Жила в вечном страхе, только и думая о том, как сегодня меня унизит Олег. Я стала панически его бояться. Была тише воды, ниже травы, стараясь не отсвечивать. Даже Голди в своих поступках была свободнее, чем я.

Я тогда не понимала, что сказки не сбываются. Ведь если бы они сбывалась, то не умер бы Александр Грин от болезней и голода. «Алые паруса» – это одно, а реальность – совсем другое.

Она, кстати, меня игнорировала. Видела мой забитый вид, чувствовала, что я – слабое звено в этой квартире. Я осталась одна, и эта изоляция привела меня к чудовищной мысли: никому, кроме Олега, я не нужна, потому что я – жирная уродина. Поняв это, я забивалась в угол кровати и несколько часов просиживала там, уставившись в стену, размышляя над тем, что же мне теперь делать.

Каким же сейчас это кажется наивным, но я решила, что наши отношения с Олегом ещё можно исправить. И только я услышала скрежет ключа, как тут же бросилась ко входной двери, чтобы встретить хозяина. Я стала тереться о него, но он грубо отпихнул меня ногой, рявкнув, что из моей пасти воняет, как из помойки.

Потом я сделала ещё несколько попыток спасти наши отношения, но все они провалились и закончились тем, что однажды Олег ударил меня. Было больно, но, уверяю вас, психологическое насилие гораздо больнее. Просто от физического остаётся след. У меня опух нос, будто пчела его укусила.

Олег, конечно, опять начал извиняться. Волосы на себе рвал. Даже на колени упал, объясняя, что ударил меня из-за любви, мол, так проявляется его забота. И… я опять поверила. Хозяин опять смог меня обмануть. На самом же деле всё его раскаяние было только ухищрением. Так заботятся о ломовых лошадях. Сначала нагружают до полубессознательного состояния, а потом кормят, чтобы не сдохли. Я этого тогда не поняла. С Олегом у нас опять начался период сказки. Стоит ли говорить, что не прошло и недели, как рукоприкладство повторилось. А дальше – всё по кругу. И, поверьте, жить в таком колесе – это тяжкое испытание. Но привыкнуть можно ко всему, и я привыкла.

Следующие несколько лет прошли в постоянных издевательствах. Они бы так и продолжались до бесконечности, если бы не очередной скандал, который закончился трагически для… Голди. Олег настолько почувствовал себя безнаказанным, что в порыве ярости убил её. Сначала задушил, а потом для пущей убедительности перерезал ей горло.

Первой моей реакцией был ступор. Жестокая расправа над Голди превратила меня уже даже не в домашнее животное, а в пресмыкающееся. Месяц я провела как в горячке, выполняя все требования Олега. Даже самые безумные. Тот горячечный месяц я, по сути, не жила, а ходила по минному полю, нервно ожидая, когда же Олег сорвётся и прикончит меня. Я чётко понимала, что следом за Голди обязательно придёт и моя очередь. Рано или поздно. Выход из этого кромешного ада был только один. Бежать!

И вот сегодня я наконец-то решилась. Я выпрыгнула со второго этажа и благополучно приземлились на свои две ноги. Затем распрямилась, расправила плечи и, сделав глубокий вдох, полноценно почувствовала, что перестала быть домашним животным и опять стала человеком. Женщиной по имени Людмила. И это чувство переполняет меня до сих пор, потому что женщина – это звучит гордо.

Первой моей реакцией был ступор. Жестокая расправа над Голди превратила меня уже даже не в домашнее животное, а в пресмыкающееся. Месяц я провела как в горячке, выполняя все требования Олега. Даже самые безумные.

05–10.11.2024, Реутов

Побег из душегубки

(рассказ)

Июль 2024-го в центральной России выдался грозным, как царь всея Руси Иван IV. Особенно напряжённая обстановка сложилась в Москве, где на улицах установился режим бесчеловечной душегубки. Тепловой воронок мог приехать за каждым и почти в любой момент, даже ночью было небезопасно. Люди стали бояться выходить из помещений, где есть кондиционер. Психика у многих не выдерживала. Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто как мог, так и спасался. Но вообще, строго говоря, жители и гости столицы разделились по отношению к душегубке на четыре категории.

Первые. Те, кому нравился африканский климат. Этих людей оказалось немало. По моим прикидкам, процентов десять-двенадцать. Я своими ушами слышал, как один парень восхищался душегубкой, утверждая, что для него это в чистый кайф: потеть и коптиться, преть и глотать литрами жидкость.

Вторые. Большинство. Они страдали от душегубки, но мирились с ней, как с печальной необходимостью. Кто-то старался меньше проводить времени на улице, другие просто не выходили из своей квартиры, батонясь круглые сутки под кондиционером.

Третьи. Эмигранты. Они покинули пределы Москвы, опасаясь за своё здоровье.

Четвёртые. Меньшинство. Партизаны. Они остались в Москве, но не подчинились душегубке, считая ниже своего достоинства ползать по асфальту, вывалив язык на плечо.

Впервые о партизанах я услышал в начале июня. Увидел репортаж по местному телевидению. Оказалось, что они собираются в соседнем от меня районе – в Крылатском. Отторжения или подозрения партизаны у меня тогда не вызвали. Обычные вроде ребята. Вот только я не понял, из-за чего они бунтуют. В чём смысл их протеста? Ведь душегубка в июне была ещё очень и очень умеренной, её, по сути, не было. Поэтому для себя я решил, что эти несчастные партизаны – самые обычные выпендрёжники.

Всё кардинально изменилось в начале июля, когда резко подскочила температура. Улицы Москвы опустели: власть на них захватила душегубка. Начались массовые тепловые репрессии, которые дали толчок двум явлениям: оттоку населения из столицы и укреплению внутри столицы антидушегубочного движения, то есть партизанщины, которая к середине июля вышла на пик.

Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто как мог, так и спасался.

Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал.

Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал. Вернее, выдержал сорок дней без выходных, а вот сорок первый – уже нет. Послал начальника на три буквы, добавив, что я – не слово из трёх букв. Я – не раб! Но, перестав быть рабом на складе, я попал в крепостную зависимость от душегубки. Вообще если так подумать, то работа и душегубка – во многом почти синонимы. Первый мой выходной за сорок дней оказался ничуть не легче трудовых будней.

Я по привычке встал рано и попил кофе. После него я обычно уходил, но теперь-то идти было некуда. Я остался дома и продолжил сидеть на стуле. Над столом тикали часы, отсчитывая время. Мне нравилось слушать эти щелчки. Работал непрерывный конвейер, выбрасывая на свалку секунды. Их гора нарастала, и чем выше она становилась, тем сильнее накалялась атмосфера вокруг меня. Душегубка крепчала с каждой новой-старой секундой. То была даже не душегубка, а душегубочные застенки, ведь в моей холостяцкой квартире отсутствовал кондиционер.

Около десяти меня пробил первый пот. Я принял душ, но душ толком не спас от душегубки. Он только смыл склизкий пот и немного взбодрил. ЗОЖ-энергетик. Хватило его ненадолго. Уже через пятнадцать минут душегубка снова взяла своё. Я попытался с ней бороться, но сквозняк не хотел со мной сотрудничать, а все вентиляторы в Интернете раскупили.

Я кое-как дотянул до обеда. Лежал на кровати, тупил в мобилу и смотрел канал «Россия 24». Аппетита как не было, так он и не появился. Только неуёмная жажда. Душегубка варила меня на медленном огне, как лягушку. Я отложил телефон в сторону, выключил телевизор и стал разглядывать потолок. Часа два или три я провёл за этим бестолковым занятием. Прел, потел и коптился, пока не понял одну простую вещь: или я – душегубку, или душегубка – меня.

Я тут же позвонил Виту. Он сочувствовал партизанам – это знала каждая собака на районе. Я попросил друга мне помочь. Он ответил, что вообще без проблем, и даже высказал желание тоже попартизанить пару дней, вот только у него сейчас нет инвентаря: отдал знакомым ребятам. Я заверил товарища, что это не проблема – у меня найдётся лишний комплект.

– Супер! – ответил Вит, и мы договорились с ним встретиться завтра в двенадцать около памятника красноармейцам.

Конец своего первого выходного дня я провёл между душем, холодильником и телевизором. Жалкое существование. Меня грызло ощущение того, что, уволившись, я совершил большую ошибку. Если бы я остался на работе, то мой сегодняшний день не стал бы таким мучительным и долгим. Скорее всего, он прошёл бы как обычно. Я бы отсидел его на складе под кондиционером, да ещё бы заработал нормально денег. А теперь ни денег, ни кондиционера. Вместо них – душегубка на полную катушку, которая, по прогнозам синоптиков, протянется ещё пару недель.

Спать я лёг рано, но так, кажется, и не уснул, ворочаясь в душегубочной дрёме. Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики. Поэтому с утра я чувствовал себя варёным, хотя голова вообще не варила. Парадокс. Я даже подумывал отказаться от партизанщины, но уже после первого пота решил, что нужно обязательно закончить с тем, что так энергично начал, иначе меня ждёт судьба пойманного речного рака.

В десять я позвонил Виту и спросил, всё ли у нас в силе. Он ответил, что да, но только на одну ночь. Ксю заболела, у неё то самое началось. Я понимающе угукнул, но про себя подумал, что они, наверное, опять поругались: у Ксю эти дни случались по три раза в месяц. Положив трубку, я принял холодный душ, собрал рюкзак и вышел из квартиры. На остановке висело объявление, что из-за душегубки расплавились провода и поэтому троллейбусов сегодня не будет.

Это во многом меняло диспозицию. Одно дело – доехать, и совсем другое – дойти. До памятника красноармейцам дороги было чуть больше двух километров. Оттуда – ещё примерно четыре до нужной точки. Итого плюс-минус шесть километров – примерно час десять интенсивной ходьбы. Далеко не каждый решился бы на такой переход. Душегубка не дремала и была очень коварна.

Я решил всё же рискнуть, ведь терять мне, по сути, было нечего, кроме своих душегубочных застенков. Я двинулся вперёд и уже минут через пять почувствовал, что тепловой воронок меня потихоньку догоняет. Пришлось зайти в магазин и купить минеральной воды. Когда я опять вышел на улицу, то бутылка чуть не выскользнула из моих рук. Она вся была покрыта конденсатом. Я вдруг подумал, что похож на эту бутылку точь-в-точь, ведь я тоже весь покрыт… потным конденсатом. Я поправил рюкзак на затёкшей спине. Он весил не меньше двадцати килограммов. От неудобных лямок немели плечи.

Примерно через километр я допил минеральную воду, но в организме ощутил материальный убыток. Очевидно, жидкости в меня добавилось меньше, чем покинуло вместе с потом. Баланс получался отрицательным, вот только поправить его было нечем: магазинов по пути больше не встречалось. Я просто брёл вперёд и хрустел пластиковой бутылкой. Чувствовал я себя при этом соответствующе: переломленным и смятым. На спину давил огромный рюкзак, а душегубка подавляла сознание, подтачивая силы, причём не только физические, но и моральные.

К концу второго километра я начал быстро сдавать позиции. Ещё немного, и я бы рухнул на обочину: рюкзак стал непомерной ношей. Но аллилуйя! Из-за поворота показался памятник красноармейцам. Справа от него в тени деревьев стоял Вит и копался в телефоне, не замечая моего приближения. Одет он был явно не по-партизански: на ногах – домашние тапочки.

Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг, вместо того чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики.

– Что за фигня? – крикнул я.

Вит ответил, что у него форс-мажор, и кивнул в сторону дома, намекая на то, что вины его тут никакой нет, это всё Ксю. Я сбросил рюкзак на асфальт. Голова у меня гудела и даже кружилась, спина тупо ныла, а потная плотная ладонь хрустела пластиковой бутылкой. Я со всей силой бросил её в мусорку.

– Зачем я тогда всё это пёр?! – Мне захотелось пнуть рюкзак, но я сдержался, зато перешёл на крик: – Ты же обещал! Ведь я не знаю, как идти!

У Вита зазвонил телефон. Он сделал неопределённый жест рукой и отошёл в сторону. Из динамика послышалось недовольное женское «бу-бу-бу». Когда оно закончилось, Вит сообщил, что ему нужно срочно бежать домой: дела совсем плохи. Возможно, придётся вызывать скорую. Он вкратце объяснил мне дорогу до партизан и свалил, оставив меня наедине с душегубкой.

– Каблук! Тут никакая душегубка не нужна! – Я сел на рюкзак и стал думать, что мне делать дальше.

Доехать куда-либо не получится: троллейбусов нет. Такси – принципиально нет. Идти обратно – два километра, до партизан – не меньше четырёх. То есть в два раза больше, да ещё этот чёртов рюкзак. Опять же, силы – их оставалось не так уж много. За два километра душегубка здорово меня измотала. Если возвращаться домой, то в лучшем случае я доплетусь полуживым, а на завтра – всё сначала. Хождение по унылому кругу: холодильник и телевизор, душ и душегубка. И так пару недель. Я зажмурился и тряхнул головой: с меня, как с пса, полетели крупные капли.

– Возвращаться нельзя! – Моё решение было окончательным. Я даже притопнул ногой.

Но и дойти – почти не вариант. Это я тоже прекрасно понимал. Пришлось расстаться с теми вещами, что я брал для Вита. Я аккуратно сложил их под деревом. Не пропадать же добру. Кому-нибудь пригодится. Рюкзак при этом стал весить килограммов четырнадцать. Я прикинул в уме: легче на тридцать процентов. Неплохо! Это в меня вселило уверенность, что шанс дойти всё-таки есть. Я ещё раз встряхнулся, как пёс, закинул на плечи рюкзак и двинулся вперёд, в сторону партизан.

Дорога шла то через лес, то через одноэтажную застройку. Очень хотелось пить, но все магазины, как назло, обедали. Только через полтора километра я увидел бабушку, которая продавала землянику. Около неё стояла термосумка с прицепленной картонкой.

«Пломбир на палочке. 200 рублей».

Я немедленно его купил. Мне нужно было срочно взбодриться. Я чувствовал, что тепловой воронок ездит уже где-то совсем рядом со мной. Но вот только открыл мороженое я не сразу: меня отвлекла девочка-подросток, которая спросила дорогу до МФЦ. Я минут пять объяснял ей, как лучше дойти, но девочка, кажется, так ничего и не поняла. Моя речь была невнятной. Язык во рту еле ворочался, потому что слюна отсутствовала напрочь, а без смазки всё работает не слава богу. Это знает каждый образованный человек.

Я прикинул в уме: легче на тридцать процентов. Неплохо! Это в меня вселило уверенность, что шанс дойти всё-таки есть. Я ещё раз встряхнулся, как пёс, закинул на плечи рюкзак и двинулся вперёд, в сторону партизан.

Вдруг на ногу мне что-то капнуло. Я резко поднял голову: неужели дождь? Это было бы замечательно, но, увы, небо оставалось голубым и безоблачным, как на картине Верещагина «Апофеоз войны». Тогда я посмотрел вниз: чёрт, мороженое! Оно уже вовсю текло, протекало через упаковку. Я быстро её вскрыл.

– Бли-и-ин! – протянул я. – Отстой!

Внешний вид пломбира меня огорчил. Выглядел он сильно уставшим, подтаявшим и готовым вот-вот плюхнуться с палочки. Я понял, что если быстро его не съем, то мне вообще ничего не достанется, кроме шершавой деревяшки. Я начал жадно хомячить сладко-сливочный холод, а он в ответ обильно поливал меня каплями: на майку, шорты и чёрные кеды. Я весь измазался, как настоящий свинтус, но зато освежился, отогнав от себя хотя бы на время назойливый тепловой воронок.

На замороженной энергии я прошёл ещё примерно с километр, как вдруг почувствовал резкий упадок сил. Тепловой воронок всё-таки догнал, настиг меня, но ещё не затянул к себе в логово. Я держался из самых последних сил, почти полностью потеряв человеческий облик. Меня скрючило в три погибели, я постоянно моргал и начал сопеть, как маленький трактор. Шаги мои делались всё короче. Скорость ходьбы падала, а перспективы туманились, потому что до конца маршрута оставалось ещё немало – километра, пожалуй, полтора или даже больше.

Как я с ними справился, понятия не имею. Видимо, включился автопилот. Помню только, что в руке у меня была палочка от пломбира и мне всё казалось, что эта палочка – это я. Никому не нужная беспломбирная сухая деревяшка. А раз я – сухая деревяшка, то зачем мне балласт?

В голове что-то перещёлкнулось, и я автоматически скинул рюкзак на обочину. Идти стало легче, но сознание туманилось всё сильнее. В какой-то момент я решил, что у меня смертельное обезвоживание. А тут ещё и кто-то рядом бибикнул. Я был абсолютно уверен, что это тепловой воронок подаёт мне знак: мол, залезай – поехали. Пора! Меня охватила животная паника, и, видимо, на этом адреналине, на этих морально-волевых усилиях я и пёр вперёд, пока не встретил говорящую лошадь.

– Сержант полиции Волгин! – представилась она. – Это ваш рюкзак?

Я оцепенел, уставившись в глаза лошади. Мне вспомнился Маяковский: «Подошёл и вижу глаза лошадиные». Вдруг с неба упал мой рюкзак, а с лошади соскочила фуражка. Я не сразу понял, что эта фуражка и есть сержант Волгин. Я приветственно ему кивнул, а он стал пристально меня разглядывать.

– Почему выкинул рюкзак? – спросил полицейский, перейдя на «ты».

Я молча показал палочку от пломбира. Волгин нахмурился и обошёл меня кругом.

Я оцепенел, уставившись в глаза лошади. Мне вспомнился Маяковский: «Подошёл и вижу глаза лошадиные». Вдруг с неба упал мой рюкзак, а с лошади соскочила фуражка. Я не сразу понял, что эта фуражка и есть сержант Волгин.

Но мне было уже плевать на допрос. Ко мне вернулось ощущение реальности, и я осознал, что нахожусь около места партизанского крещения. Я просто банально его увидел.

– В чём это ты измазан весь? Что со зрачками?

Но мне было уже плевать на допрос. Ко мне вернулось ощущение реальности, и я осознал, что нахожусь около места партизанского крещения. Я банально его увидел.

– Мне удалось, удалось, – прошептал я и встал на колени, не веря своим глазам. Но как подтверждение мимо прошлёпали два партизана в шортах и расстёгнутых рубашках.

– Ты что, наркоман? Лечь! Лечь на землю! – рявкнул Волгин и вытащил дубинку. – Быстро лечь!

Я попытался объяснить полицейскому, что я – никакой не наркоман, а самая обычная жертва московской душегубки.

– Только чудо меня спасло от теплового воронка! Он почти меня сграбастал! Честное слово!

Но сержант ничего не хотел слышать. Он пообещал, что применит силу, если я не выполню его требование. Пришлось подчиниться. Волгин тщательно меня обыскал, проверил даже интимные места, для чего мне пришлось раздеться. Пусто. В рюкзаке полицейский тоже ничего не нашёл.

– Показывай телефон! – распорядился сержант. Это была его последняя зацепка.

Я показал, но ничего противозаконного в моём телефоне не обнаружилось: ни переписок, ни фотографий, ни уж тем более координат закладок.

– Приношу извинения! – смущённо произнёс Волгин и потоптался на месте. – Тебе это!.. М-м-м… ну… в общем, место нравится это?

– Конечно.

– Ну, тогда оставайся тут.

– Тут? Но ведь тут нельзя! Объявление вон висит.

– Тебе можно! Я предупрежу своих, чтобы они тебя не трогали. Да и рюкзак у тебя здесь уже разобран. – Волгин стыдливо хохотнул. – С моей помощью.

Вещи из рюкзака были раскиданы по всей поляне. Четыре пачки макарон, две – гречки, десять «Роллтонов», семь «Дошираков», один спальник, одна пенка, разная посуда, газовая горелка, мешок с палаткой и ещё всякое другое походное.

– Спасибо! – смущённо ответил я. – Очень приятно и… неожиданно!

Сержант резко вскинул плечи, всем видом показывая, как несправедливо моё второе наречие. Ничего неожиданного в его поступке нет, он такой же человек, как и все. У него тоже есть совесть. Я протянул Волгину руку, чтобы сгладить неловкую ситуацию. Волгин пожал её и сказал:

– Да ты и сам уже готов к труду и обороне! Чего одеваться лишний раз? Иди!

– Точно! – Я рассмеялся.

Ведь и правда: после обыска на мне были только трусы.

– А вы… не хотите со мной? – поинтересовался я, больше в шутку, чтобы поддержать душевный разговор.

– Я? – Глаза полицейского округлились, но всего на мгновение. – Хм. А почему бы и нет? Смена закончилась. Да и жарища эта уже в печёнках!

Ровно через сорок пять секунд Волгин, как и я, стоял в одних трусах. Его конь по кличке Палыч пасся рядом, пощипывая зелёную травку.

– С богом! – Сержант перекрестился.

– Э-ге-гей! – крикнул я.

Мы одновременно сорвались с места и побежали вниз по крутому склону. Раз шаг, два шаг, три шаг – мои ступни сошлись вместе. Колени согнулись, а руки вытянулись вперёд. Я оттолкнулся от земли и полетел вверх. Справа от меня летел сержант Волгин.

– А-а-а! – орал он во всю глотку.

Я посмотрел на московское небо – там висело жаркое тяжёлое солнце. Подо мной текла Москва-река. Я закрыл глаза и всем телом собрался в кулак, предчувствуя победу. Нужен был последний, нокаутирующий, удар по душегубке. И я нанёс его.

Бултых! Брызги в сторону!

20–27.07.2024, Реутов

Геннадий Литвинцев

Родился в 1946 году в Китае в семье русских эмигрантов. Десятилетним с родителями переехал в Россию. Окончил исторический факультет Уральского госуниверситета (Екатеринбург). Работая журналистом, представлял в Прибалтике газеты «Советская культура» и «Известия». В настоящее время живёт в Воронеже.

Пишет прозу и публицистику. Публикуется в журналах и интернет-изданиях. Издал книгу стихов, четыре книги прозы. Член Союза писателей России. Лауреат ряда литературных конкурсов.

Темы повестей и рассказов разнообразны, порой экзотичны. Так, повесть «Молодым не ходи в Гуандун. Записки юноши-конфуцианца» погружает читателя в китайский мир времён опиумных войн. Рассказ «Поэт и султан» посвящён древнеперсидскому поэту Фирдоуси. Рассказ «Ужин с танцами в Метехи» показывает настроения и болевые точки нынешней Грузии.

Г. Литвинцев первым в России перевёл на русский стихи основателя современного Ирана аятоллы Хомейни, составил комментарии к ним. Но главными темами его творчества остаются внутренний мир современников, драматические коллизии российской жизни.

Каждой ночью, в двенадцать

(рассказ)

Твоя мечта – исчезновенье,

Где смерть лишь жертва тишине.

Анна Ахматова. «Полночные стихи»

Проживающий в трёхкомнатной квартире на шестом этаже кирпичного дома в центре Вадим Яковлевич Вериков проснулся от невнятного звука. На часах было двенадцать. В такое же время, ни раньше, ни позже, сон прерывался и вчера, и позавчера, и третьего дня, и всё по причине гудения. Из-за того, что гудение это было не особенно громким, а каким-то тусклым, размытым, не удавалось установить его источник и даже месторасположение. Но механический монотонный звук, слегка вибрирующий, с лёгким подвыванием, давил на уши и моментально лишал организм счастья сна. Больше всего он раздражал среди тишины ночи своей неопределённостью, непонятным происхождением.

Первым делом Вериков подумал на верхних соседей, вселившихся в дом около года тому назад. Люди, судя по всему, не бедные, они купили сразу две квартиры, на седьмом и восьмом этажах, соединили их внутренней лестницей, месяцев девять что-то ломали, долбили, канителились, не давая покоя всему подъезду, оснастили жилище всевозможной бытовой, световой и развлекательной техникой. Но после вселения особых неудобств не доставляли. Сам Борис, долговязый детина лет сорока, дома, кажется, бывал редко, добывал средства где-то за границей. В его отсутствие наверху царила полная тишина, и только по возвращении с потолка валилась обычная звуковая дребедень, что ныне повсюду. Но всё это в меру, под вечер, а позднее стихало. Этажом ниже проживал одинокий старик-вдовец, обнаруживавший себя лишь временами замечательно громким чиханьем.