Чувство сопричастности

Часть 2

Не может быть! вы лжёте мне, мечты!

Ты не сумел забыть меня в разлуке…

Я вспомнила, когда в приливе муки,

Ты письма сжечь хотел мои… сжечь!.. ты!..

Игорь Северянин

1

Домой я прилетел утром. Ещё спали и жена, и дочь. Жена спросонья спросила, голоден ли я… А я был голоден? У меня был труднейший перелёт, пересадка в Москве. Так был голоден я?.. Ответил, что нет… Она так и осталась в постели. Во времена, когда в наших отношениях ещё всё было хорошо, когда я находился в каких-то поездках или командировках, то при любой возможности спешил позвонить, услышать голос жены и детский писк дочери. И что?.. В ответ я слышал, что она спит, — имею в виду жену, — и что я позвонил не вовремя. Помню, как однажды позвонил из Москвы после долгого отсутствия и услышал всё то же самое. Вот из таких моментов и слагалось будущее наших отношений. Тогда меня закрутило возмущением так, что этот случай долго мною помнился. А может запомнился навсегда.

Так, «не вовремя» тогда, «не вовремя» потом, постепенно переросло в «не время» нашим отношениям?.. Я всё чаще задумывался над разводом и делал глупости, она — в ответ. Дальше шёл, отдалялся от неё, она платила тем же… В дебри, в глухие дебри отношений мы заходили всё дальше и дальше и дошли до момента, когда стало обоим понятно — пора разбегаться. Я подал заявление, а если есть ребёнок, то надо было проходить семейного психолога. Мы пошли… Не знаю, что произошло с ней: либо она испугалась, либо с кем-то советовалась, но у психолога сказала, что не хочет разводится и что ребёнку нужен отец — вспомнила. Тогда семейный психолог дал время на принятие обоюдного решения. И вроде бы поначалу всё складывалось хорошо, а потом всё покатилось, как и раньше. У неё не было внутреннего чувства ежедневного семейного долга, а потом и я перестал чувствовать себя обязанным ей… Нет, нет, пушистым себя не считаю, но знаю точно, что к семье был готов ещё тогда, когда её встретил. Полностью готов. А вот она, давая согласие, представляла семейную жизнь этаким забавным приключением.

— Всё по той же классической схеме у вас складывалось, — прервал я Алексея, — Отчуждение, измена, поиск на стороне… Хотелось бы остановиться на измене. Измена кому, чему? Супружескому долгу? Но это тогда, когда жизнь идёт по установленным законам семьи и вдруг он или она решают завести связь на стороне. А если всё летит к чертям собачьим? — это можно назвать изменой? Наверное, можно, но тогда у двоих во главе угла должны стоять хотя бы долг и элементарная честь… Причём честь обоюдная — мужская и, равно с ней, женская. Извини, что прервал. Продолжай!..

Скоро проснулась дочь, увидела меня и протянула свои ручонки. Произнесла:

— Папа мой!..

Вот он — простой миг, который меня вернул на землю, стёр глупый вопрос: «голоден ли я?». Я взял её, сонную, мягкую, пахнущую ребёнком, до бесконечности нежную… Она обвила мою шею своими ручками, положила на плечо кудрявую головку и, что-то бормоча, затихла. Я вдыхал её запах. Она удивительно пахла моим ребёнком. Да! именно моим ребёнком, потому что я брал на руки других детей, но они пахли по-другому. А чтобы понять, как сильно её люблю, я брал её пухлые ручки и слегка прикусывал, на что она всегда говорила: «Не кисяйся, папа, не кисяйся». Смешно, правда… Когда она болела, я носил её на руках и что-то тихо-тихо говорил ей. Так было и сейчас. Я не мог выпустить её из рук и стал ходить по комнате. В этот момент весь мир был у меня на руках… Этот мир всё менял. То, что ещё вчера казалось ясным и определённым, сегодня обрёло туманные очертания. Он привёл в порядок разбушевавшиеся чувства — и любвь, и страсть, и желания. С этим миром на руках ещё долго ходил по комнате, пока он не успел уснуть. Я аккуратно положил его на постель, прошёл на кухню готовить себе завтрак, вдруг ощутил в себе дикий голод.

Вот видишь, как перед, вроде маленьким препятствием, неожиданно, многое гаснет в тебе, что ещё вчера было ярким, прекрасным. Даже и не гаснет, я неправильно выразился. Скорее, как при проявлении фотографии, медленно проступают контуры реального, того, что в жизни есть основополагающее, за что ты несёшь полную ответственность. А для нас это дети!.. Сегодня ощутил себя не имеющим силы воли что-то кардинально поменять, с каким-то ощущением жертвы. И пока ещё не понял, кто она, эта жертва: я или кто другой. Я — в том числе, но и та, в которой поселил надежду. А ещё звучали во мне слова мамы, чтобы не оставлял дочери своей. Дело в том, что если она давала мне какое-то наставление, то я старался выполнять его неукоснительно. Срабатывала сила слова матери, а это почти закон. Его я старался соблюдать и в студенческие дни, и в годы армейской службы, и потом, и в последующие годы… И теперь, помня её слова, очень стараюсь выполнять их, когда её уже давно нет в живых. Сейчас они вспоминаются особенно остро, потому что сила их была подтверждена самой жизнью.

Понимаешь, на расстоянии, как многое видится более значительным, так и притупляется чувство к тому, кто отсутствует… Вот такое вроде взаимоисключающее, парадоксальное ощущение. Возможно, это только у меня так, но мы знаем сколько примеров подобному. Чувства, развившиеся внезапно, привязанность, близость — всё это должно чем-то подпитываться. Они складываются из совместных целей, дел, разговоров. Любящие друг друга люди должны общаться, делиться эмоциями и переживаниями, быть близкими друг другу. Является ли общение на расстоянии любовью? А может, оно лишь создаёт её иллюзию?.. Здесь ещё к расстоянию присоединяются время и невозможность встреч, которые медленно, шаг за шагом, убивают возникшие чувства. В разлуке любовь, как правило, чахнет. Но тогда была ли это любовь?.. Стоит ли затягивать такие отношения, на расстоянии? Не знаю… Кто может однозначно ответить на этот мучительный вопрос? Наверное, стоит, если они действительно что-то значат. Общение на расстоянии, как правило, не спасает чувства. Жизнь требует присутствия любимого человека рядом, чтобы они разгорались, крепли и жили.

— Или, наоборот, чтобы затухали они, — тихо вставил я, — Многие романтизируют отношения, а впоследствии сталкиваются с обыденностью. И уже тогда человек раскрывается совсем с другой стороны. Невозможно понять, какой человек на самом деле, ведь издалека все кажется идеальным. Согласен?..

— Всё так, тому в «истории мы тьму примеров слышим», [6] — кивнул мой собеседник, помолчал, потом возобновил свою повесть…

2

Так постепенно мы втянулись в переписку, и все строки были искренними, все чувства ещё пылали, ещё ощущался аромат близости. Я получал от неё страстные письма, а в них такие строки, которые могли восприниматься не только, как о любви, но и как укор моему отсутствию рядом: «Я не знаю, кто пишет тебе это письмо. Только могу сказать точно не разум, а моё непутёвое сердце, вышедшее из повиновения. Это оно предательски стучит часто-часто, заставляет бледнеть, мешает спать по ночам и будит не от моего будильника, а от прихотливого желания думать, думать… Заставляет залазить с головой под одеяло и вздыхать: „Ну сколько можно думать обо всём этом?“. Вот только нет ничего утешительного в этих раздумьях. Я больше запутываюсь, кляну себя за то, что не нахожу сил в себе не писать тебе… Ты улетел как бы в другой мир, в котором я не могу жить твоими мыслями и чувствами даже в представлении. В начале, живя чувствами недавней встречи хочется писать, думать каждую минуту, но это проходит и появляется другое чувство и знание, где-то там, далеко есть человек, который думает о тебе… Ты же понимаешь меня? Понимаешь!.. Господи, как же плохо-то без тебя…».

Дома, естественно, я не мог писать письма, поэтому уходил на почту и там, среди скопления народа, отвечал на них. Потом привык, и шум, и гам посетителей главпочтамта мне уже не мешали. Благо стол был большой и стульев хватало. Была бумага, и ручка имелась с чернилами. Знаешь, как в первом классе, с пером? Макаешь и пишешь. Даже в этом было что-то романтическое, уходишь в себя, абстрагируешься от людей и входишь в особый мир, где есть «он и она», как пел Тальков…

Иногда я писал ей милые несуразицы, это я ещё со студенческих лет называю «упражнениями в глупости». Мол, у меня есть мишка плюшевый, что его я ей отправлю, чтобы не было скучно. Он будет звать её: «моя госпожа», а пока я с ним дружу и он у меня лучший слушатель. Мишка понимает меня, как никто. Не позволяет меня прерывать и никогда не грубит и не хамит мне. Привезёт письмо от меня в зубах: «Я приехал от А. Да будет благословенно имя твоё вовеки, госпожа моя. Дели со мною радость твою и печаль. Мои стеклянные глаза не моргнут, в них пляшет искреннее сочувствие и понимание. А когда тебе будет плохо, можешь ударить меня, если захочешь… Я не скажу ни слова, закушу свои плюшевые губы, чтобы не вырвались стоны моей ватной души…».

На что мне отвечала: «… Я так рада, что ты подружился с дядей Мишей. Он тоже говорит, что скучает по тебе, как и я. Его ватная душа полна всяких хороших качеств, и он с удовольствием своей плюшевой лапой пожал бы тебе твою руку (я не виновата, это ты меня заставляешь писать разные глупости). Ты лучше пиши про дочь, когда ты пишешь про маленькое голубоглазое создание, то сам становишься лучше, добрее что ли… Пиши чаще…».

Долго ли, коротко длятся отношения, они всегда приходят к какому-то завершению, об этом я знал точно… Вне дома своим сознанием я верил, что разведусь с женой, и тогда уж, тогда уж точно будет ясно, как надо поступить. Но тут же многое из этой ясности обрастало сомнениями: а смогу ли?.. Казалось, что вопрос уже решён где-то там, внутри меня, и разрешить его легко и просто. Но стоило придти домой, как меня затягивали нити всего, что окружало: привычка к жене — кто скажет мне, что это пустяк? Вряд ли поверю. Работа, обустройство быта, которое складывается не ежечасно, а годами. Потом приятели, друзья… Но самое главное меня приводило в ступор — я никак не мог оставить дочь. Это было всё равно что отказаться от неё. Часто вспоминал Гулливера. Помнишь, как его тонкими нитями связали лилипуты? Каждую из нитей он мог легко без усилий порвать, а их если много?.. Автор был тонким психологом и глубоким философом, если смог он в аллегориях передать такие явления действительности.

Если спросить меня, тешили ли моё самолюбие письма, которые я получал, отвечу без увёрток — тешили. Их я прочитывал не раз и не два, а разы… Они помогали мне находиться на какой-то высоте, если так можно сказать, на которую моя жена никогда меня не поднимала. Заслуживал я такую высоту? Даже если не заслуживал, она необходима для внутреннего подъёма. Здесь оговорюсь: это высота не самомнения, а та нужная высота, к которой человеку следует стремиться. Это важно для жизни, чрезвычайно важно. Моё самолюбие купалось в словах, которые мне писали в письмах. Много ли надо мужику? И много и мало!.. Из мест, где его не ценят, только помани пальчиком хорошенькой женщине, ласково помани — и мужик попал. Так ли было со мной? И да и нет!..

Не было такого, чтобы женщина делала меня своим, словно я предмет для её необходимостей. Ведь есть же такие!.. Из-за этого пришлось выдержать немало ссор, когда схожему противился. Пытался внушить своей жене — научиться ценить спутника жизни. Наивный… По молодости полагал, что хватит сил для перетолкования основных понятий, если есть искажения. А у неё свои понятия, и, с её точки зрения, именно ты страдаешь искажением. Вот попробуй здесь прийти к какому-то общему пониманию, чтобы оттолкнуться и зажить душа в душу. Постепенно происходит основательное остужение разгорячённых чувств. Их словно омывают прохладной водой, а иногда и вовсе окатывают ледяной. Это сказывается не только на отношениях в семье, но и на вновь вспыхнувших чувствах. Потом драмы, драмы…

Алексей остановился, задумался, что-то вспомнил, усмехнувшись опять заговорил…

Так вот про драмы… Знаешь, рассказываю тебе, а сам часто вспоминаю свою хорошо знакомую, которая умерла молодой. Она была, как и я, студенткой, но учёба не задалась. Что-то в ней отвернуло её от сессий, семинаров и прочих лекций. Так и осталась жить в общежитии нелегально, а вокруг неё часто крутились мы. В ней удивительным образом при довольно грубой внешности, сочетались внимание и доброта, не показные, а естественные, свободно разливавшиеся на всех нас. Потом она заболела и быстро угасла… Её лицо, уже отчуждённое от этого мира, выражало спокойствие и понимание того, что нам, живым, было не понять и что когда-то мы тоже поймём, когда придёт наш час.

Помню её голос, говоривший мне при жизни:

— Милый, симпатичный дурачок, опять страдаешь, опять влюбился, и тебе это надо? — потом добавляла задумчиво, — Наверное, надо… Без этого ты — это не ты. Так и будешь скитаться, пока не соберёшь на себя ворох переживаний и драм.

И вот я, глядя на её лицо — уже фарфоровое, где-то восковое, подёрнутое неземной красотой, — с особой остротой почувствовал отсутствие её простых слов, от которых веяло материнской заботой: «Что же вы не видели красоту мою при жизни? Она не в теле физическом…». Вспомнил о драмах, о которых она говорила. Как, не задумываясь и со смешком, многое в ней воспринимали. Запросто принимали от неё заботу о нас, товарищах, какие окружали её при жизни, как что-то естественное. Часто подшучивали над ней, но вот главное — мы её любили. Любили негласно, часто кружились возле неё, словно согревались от её полной, мерно покачивающейся фигуры. Возле неё постоянно кто-то находился, надоедая ей своим присутствием, а она и не замечала этого. Почему в ней было много терпения, понимания, участливости? Наверное, потому, что уже надвигалось на неё Вечное, какое знала душа её, а она спешила, как можно больше отдать…

Потом с товарищами несли гроб с её телом. Был не тяжёлым, а почему-то лёгким. Видимо болезнь иссушила физическое тело, оставив только часть его, чтобы ещё какое-то время в нём цеплялась душа до самой кончины. Пробежали годы… Среди тех, кто нёс гроб, среди моих товарищей, уже есть такие, кого нет в живых. Как странно, как странно… Она многое видела во мне, «симпатичном дурачке», что со мною будет. Знаешь, она не была мне особо близка, и тем не менее, я часто её вспоминаю…

Глаза его опять стали влажными. Глядя на него, я испытывал особое уважение за эти слова. Они были редки в наше время, а потому особенно ценны…

3

К столику подошла знакомая официантка и спросила.

— Мальчики, что-нибудь закажите?

Как это мило звучало — «мальчики». Мы улыбнулись, и седые «мальчики» заказали ещё по чашке кофе. Она удалилась…

Клиенты приходили и уходили, а мы всё сидели в углу кафе и смотрели в окно на всё ещё шедший дождь. Он моросил, не переставал, увлекал на землю вместе с каплями отжившие листья. Они устилали жёлто-зелёным ковром тротуары и газоны. Там, где росли рябины ковёр был темно-бурым. Хорошо было, красиво!.. Шли под дождём люди, держали над головой разноцветные зонты и всё шли и шли куда-то. Странно это: все куда-то идут и идут — им надо! Это как автомобили: всё куда-то мчат. Куда, зачем? одни в одну сторону, а другие в противоположную. Всегда ли надо куда-то мчать?.. Надо! Но не всегда!.. Это я по себе знаю, всё спешу, всё боюсь опоздать, а спроси меня, какая такая важная причина заставляет меня спешить — не отвечу, только скажу: «Мне надо!».

Нам принесли новые порции кофе, и опять его аромат приятно распространился в нашем углу. Алексей вновь закурил, отпил кофе и продолжил рассказ.

— Переписка затягивалась, её письма были неоднородными, если так можно сказать, неравнозначные по силе чувств и по жизни, заключённой в них. Сомнения, которые всегда присутствуют в таких отношениях, качелям подобны — взмах маятника в одну сторону, потом в другую. Я, конечно же понимал её, вернее я пытался понять все её метания и сомнения. Нет, я не ублажал её слух своими обещаниями, но писал на отвлечённые темы, чтобы отвлечь от дум тяжких. Они тоже жили и во мне, но я мог переключиться на дочь, когда мы гуляли. Она своим беспрестанным говорком меня отвлекала на свои детские потребности и увлечения. Я даже с уверенность могу сказать, что тогда я к ней был более внимательным, чем раньше. Выучил с ней множество детских стишков, наподобие:

Тут сучок и тут сучок, Между ними паучок. Разместился на рябинке, Дом его из паутинки.

В письмах писал о дочери, о её метких словечках, про мишку косолапого, про Хрюшу. А ещё, конечно, я делился своими скромными познаниями в области поэзии и получал от неё такие строчки в письмах: «Милый мой, дорогой друг! Хочется ещё и ещё повторять эти слова… Только получила твоё письмо, а в нём стихи Лорки. [7] Умеешь ввернуть нужное в письма, знаешь как я люблю настоящую поэзию. Странные у тебя письма, словно ты прерываешь, а потом продолжаешь, но уже в следующем письме. Я не встречала такое. Ты хитренький, заставляешь ждать… Да?.. Ну что за прелесть слова:

Без тебя и птица высохнет от горя, и не брызнет соком виноград зеленый. [8]

Ты не представляешь, как становишься дороже и ближе. Даже осознание долгой разлуки не омрачает той радости, которую испытываю сейчас…».

Ох уж эти женщины! Они могут враз поднять настроение и опустить его в одну минуту. Они — загадка, которую пытались разгадать многие великие писатели и поэты. Да что там — поэты и учёные не в состоянии. Кроме физиологических причин, на них влияют и внешние обстоятельства. То испытывают грусть, то повышенную эмоциональность и раздражительность, то бросаются в «телячий восторг», когда вдруг, без причин, поднимается настроение, и они щебечут, говорят, говорят — только слушай… А если не слушаешь, то может вновь настроение упасть до нуля.

Занимает меня и такой вопрос: что влечёт людей друг к другу? Ведь не только внешность причина, а ответы на это сидят гораздо глубже. Может быть, дело в энергетике любого человека, которую он источает в пространство. На всё ведь действуют законы физики, и в отношениях между людьми также, только энергии, какими владеют люди, более тонкого характера и более высокой степени чувствительности. Замечал ты или нет: посмотришь на человека, а он в ответ посмотрит на тебя, хотя до этого момента он совсем не смотрел и даже, наверное, не знал вообще о твоём существовании. Я читал о силе человеческого взгляда. А здесь он сам источает в пространство свою энергетику и получает в ответ другую — почти мгновенно. Не знаю в какой степени мгновенность происходит эта мгновенность, как быстро он анализирует принятую информацию и посылает свою реакцию в ответ. Происходит такое помимо сознания. Это на более высоких уровнях человека, на подсознании, что ли…

— Ты прав!.., — включился я, — Мне особенно нравятся слова из одного Учения, которое я читаю и перечитываю, где можно найти ответы на многие вопросы, которые ставит перед тобою жизнь. Так вот эти слова: «Что же такое человек? Человек — это живой двигающийся магнит, постоянно и непрерывно привлекающий к себе из окружающей сферы, или пространства, энергии, соответствующие его психомагнитной природе». [9] И здесь, в твоём случае, действует закон созвучия или соответствия. Жизнью, знаниями себе доказал и утвердил, что ничто не стирается в памяти, но здесь говорю не личностной памяти, а памяти души, которая накапливается многочисленными воплощениями, жизнями. И хранится в ней всё разнообразие человеческих душ и ценностей. Интересная мысль прослеживается: встречи, происходящие в этой жизни, есть следствие встреч и отношений, какие случились в предыдущих жизнях. Так можно объяснить внезапное, порой непонятное влечение к тому или иному человеку или, наоборот, отторжение.

Этим объясняется и то, что к некоторым особям мужского пола, я по-другому не могу сказать, липнет немалое количество красивых девушек. Однородность и схожесть энергетик притягивают их к своему источнику. Замечал? Конечно, замечал… Ну вот, почти лекцию прочитал, отвлёк тебя, извини.

— Не, нет, всё нормально, спасибо! Согласен со всем, что ты сказал. И, конечно, объяснить такое трудно человеческим языком — слишком скуден он для объяснения многих процессов и понятий.

4

Наша переписка длилась уже месяцами, и мы как-то незаметно начинали понимать, что вместе нам быть «не светит», а не писать друг другу — уже немыслимо. Немыслимо!.. Здесь всегда задаёшься вопросом — как долго? И себе отвечаешь, что ровно столько по времени, сколько будет нужно… Кому? Нам!.. Письма были всякие, полные надежды и оптимизма, нет! не на наши отношения, а вообще, относящиеся к жизни. Однако были и такие, в которых её настроение падало почти до нуля, и она проводила параллели с героями её любимых фильмов. Как-то в ответ на одно письмо, где я описывал Москву и пытался шутить, она написала мне: «… Алёша, я ни на что не надеюсь и ничего не жду. Все эти переживания — моё личное… Пересмотрела фильм „Осенний марафон“ и совсем не думала, что попаду своей жизнью в роль одной из героинь. Я не выдержу этого, прости… Прости, если резанула по больному месту, а у меня-то как болит…».

Так она металась из одной крайности в другую, сама себя накручивала и уставала от этого, часто плакала, долго, надрывно… Зачем? — так было ей легче… Она сама мне писала об этом, обзывая себя влюблённой барышней, для которой слёзы пустить — первое дело… Но это были искренние переживания и искренние слёзы. Я чувствовал её боль, где бы ни был, потому что думал о ней постоянно…

Наряду с письмами, в которых чувствовались её боль и отчаяние: «Другим везёт, им каждый день письма пишут, а тут пишу в какую-то неизвестность и опять злюсь на тебя… Наверное потому, что думаю постоянно о тебе, а ты где-то там, в неизвестности…», я получал и добрые, отзывчивые: «… Наконец-то пришли твои письма. И всего три, а остальные? Ты же знаешь, что я жадная и люблю много твоих писем читать… Они такие ловкие, что их читаешь, читаешь и кажется, что ты совсем недалёкий, а протяни руку и дотронешься до тебя. Я попыталась это сделать, а ты, хитренький, ускользнул…».

Чтобы отвлечь себя, она мило описывала «зимушку» — так ласково обзывала она зиму. У неё был и вкус, и умение образно описывать то, о чём хотела написать. Это я заметил ещё тогда, когда мы близко общались, гуляя по городу, где она жила: «… Утрами морозец шалит и хватает спешащих на работу за всё что ему под „руку“ попадёт: руки, щёки, носы. Все пытаются бежать, да куда там — пока добежишь до тёплого места, то совсем дрожью прошибёт. Днём эта зимушка отдыхает, засыпает — устала от погони за носами. Уже дышит теплотою, и от неё рождаются сосульки. Днём они глядят на ослепительную белизну и начинают плакать — громко, безнадёжно — под лучиками солнца. А знаешь, как я жду твоих писем! От них я свечусь радостью…».

Я ей верил. Для меня она была понятной и такой, какую запомнил и держал её образ мысленно. А вот сам себе стал каким-то новым. Не могу хвастануть, что был наполнен хорошими чертами, но сторону нерешительности, я увидел в себе впервые. Покончить с семейными отношениями оказалось непростым делом, когда они уже туго завязаны не развязывающимся узлом — ребёнком. Здесь я сталкивался, уже говорил тебе, с непреодолимой преградой… И покончить с отношениями с той, далёкой, тоже не мог. Мог ли я не писать ей? Не мог! Мне самому необходимо было писать ей письма и получать её письма, любые: и те, где она жалуется на разлуку, и те, где благодарит жизнь и восторгается ею. В первом случае во мне была потребность высказаться понимающему человеку, а во втором — услышать этого человека и как-то принять участие в его жизни. И леший поймёт, что творилось во мне. Её письмами я лучше понимал себя, утверждал себя, читая такие разные по настроению строки. Вот послушай:

«… А ещё со страхом думаю, что ты для меня становишься каким-то нереальным… Иногда думаю, что я сама придумываю тебе какие-то черты, которые хотела бы видеть. Просто с каждым письмом ты становишься ближе, понятнее и дороже. Когда тебя долго не слышу в письмах, возникает ощущение, что то, что происходит со мной — это мираж. Я хочу, да я хочу! чтобы ты всегда оставался таким, как в письмах и то, что я тебе приписываю — было не сказкой, а на самом деле. Милый мой, дорогой, напиши мне быстрее своё хорошее письмо!».