Чувство сопричастности

«… В голове неразбериха, даже страшно за свои чувства. А ещё больше я боюсь за тебя. Со мной всё ясно и понятно — всё, как у всех. А ты совсем другое дело. Знаю только, что ты ко мне хорошо относишься, а сама живу только чувствами. Хорошие чувства к другому человеку делают его лучше и я сама это чувствую, что изменилась…».

Или вот ещё: «… Целых два дня я тебе не писала и старалась не думать о тебе… И так соскучилась!.. Хочу понять и не понимаю, почему я так много думаю о тебе. Начинаю себе твердить, что нельзя так, что человека можно узнать только в трудной ситуации. Начинаю искать в тебе плохое, и ты мог убедиться по предыдущим письмам».

Она под воздействием своих чувств и сомнений выискивала повод изменить ко мне отношение, найти зацепочку, чтобы увидеть отрицательные мои качества, убедить себя себя в том, что ошиблась во мне, и успокоиться. Писала, что в любом человеке можно найти и хорошие и плохие черты, и понимала, что идёт такое от неопределённости, от большого расстояния друг от друга. Это сейчас набери какой-нибудь мессенджер и тебе услышится и увидится тот, кто на другом конце провода. А тогда были только письма и редкие разговоры по межгороду. Может я был из тех, кто хочет жить легко и красиво? Такие вопросы она задавала мне. Я улыбался и отшучивался в ответ. Но шутки не всегда рождались. Порою какое-то недовольство начинало шевелиться во мне. Я его придавливал, а оно, таясь, уже поселилось в закоулке моих потаённостей. «Может от того, что чувства, которое испытываю не приносит радости, а всё больше и больше переживаний», — писала мне она.

— У тебя самого были чувства или они уже стали тиной покрываться? Это неимоверно трудно — дать в себе чёткое представление о том, что творится внутри и насколько это отвечает действительности. Что тобою двигало продолжать переписку, ты понимал, что рано или поздно она должна придти к логическому завершению, — остановил я его, когда он вновь слегка задумался, — извини, что прервал твой рассказ.

— Ничего страшного… Уверенно могу сказать, что чувства были. А были ли сомнения? И это присутствовало. Но если я не писал ей несколько дней, то начинал места себе не находить. Мне нужно было ей что-то сказать, о чём-то поведать, описать природу, состояние своё, рассказать о том, что прочитал. Под рукой была своя огромная библиотека, и в ней я находил своё успокоение, а также многое схожее в романах и повестях. А ведь, как верно писали!.. Отношения между мужчиной и женщиной всегда интересовали творческих людей, которые талантливо описывали их. Читая их, чувствовал, что подобное испытываю сам, находил в строках писателей страдания, схожие с моими и напряжённо искал в них выход, то есть, как поступить. Глупец… Забыл поговорку: «чужую беду руками разведу, а свою и в толк не возьму». Так и здесь — надо было самому всё решать. А я всё ждал чего-то, ведь где-то всё равно теплилась какая-то надежда.

5

О моих отношениях с ней, о моей переписке, конечно же, узнала жена. Это стало дополнительной нагрузкой в наших отношениях. «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу», [10] — помнишь слова из Евангелия. Не помогали и отсылки к её отношениям. Ведь она — это она, а я — это я… Конечно, её отношения — сама невинность по сравнении с моими. Каким образом узнала? А я зеванул и оставил полученное письмо в своём пиджаке. Она и проверила, а увидев — прочитала:

«Милый, дорогой мой человек, здравствуй! Ты мне задаешь вопросы, на которые не решаешься ответить сам. Что хочешь от моих ответов? Ты же знаешь, что я не отвечу тебе так, чтобы было лучше мне и тяжелее другим. Или я сама себе должна вынести приговор? Так я вынесла его ещё в самые первые дни нашей встречи. А ты взвалил то, что вынести тебе не под силу. О, только я не осуждаю тебя за твою слабость. Трудно очень и это я понимаю. И совсем, совсем не хочу, чтобы ты страдал и мучился, а потом страдала твоя семья… Чтобы ни кому не было больно — я должна уйти из твоей жизни. Моя боль будет гораздо безобиднее — она только моя. Смирись с тем, что у тебя есть. Лучше иметь синицу в руках, чем искать журавля в небе. Мне не легче от осознания того, что тебе плохо — я об этом итак знаю, потому что во мне все твои и свои переживания…».

Такое прочитать женщине, какое писала другая женщина… И кому? Её мужу?.. Да как она посмела разрушать её семью и смеет писать ему… До этого жена чувствовала, что со мною что-то твориться «не то», что я где-то «витаю в облаках», а теперь я предстал пред ликом жены во всём своём развращённом облике. «Russo turisto-oblico morale», [11] — помнишь из фильма восклицание торгующей собой женщины. Вот-вот… Теперь окончательно поблёк мой «облико морале» в глазах жены. Ну что поделаешь? Такова селяви…

Я смотрел на свою жену и мучительно думал, откуда это равнодушие взгляда на неё? Ну ничего не чувствовал к ней. Куда делись та симпатия и желание, которые ещё два-три года назад были. Как можно было растратить все чувства?.. Значит можно было. А сами чувства были? Да были!.. Но днями, месяцами шло «разбазаривание» их, причём с двух сторон, а в итоге простое сожительство под одной крышей. Так причём уже здесь моё «облико морале»?.. Долго ещё я слышал из уст моей жены слова о той, которая мне писала, как о чём-то падшем и совсем пропащем. Возмущению не было пределов. Это она «синица в руках», а та что пишет «журавль в небе»? Да как она смела такое написать!.. Чем окончательно добивала наши отношения, которые и держались на дочери, на простых человеческих чувствах. С моей стороны точно на ответственности. Можно с этим спорить, но это так!..

В жизни заметил одну странную вещь, понять которую не могу до сих пор, несмотря на свои седые волосы. Как это меня хорошего и красивого, я не про себя — обобщаю, поменяли на человека ничтожного во многих смыслах. Что сподвигло? Как можно было?.. А оказывается можно было… Забыть свои высокие человеческие отношения в угоду чему? Кому?.. Что двигало?..

— Эта странность только в наших глазах, — ответил ему на его вопрос в пространство, — Но не в глазах её — девушки, женщины. Да, возможно, она спохватится со временем, осознает свою ошибочность, но потом. А тогда в её представлении, тот, на которого поменяла своего близкого, обладал более выразительными чертами и был способен на более решительные поступки. Это в твоих глазах он — «ничтожное» нечто… И идёт это от нашего уязвлённого самолюбия, от самомнения, а никак иначе. Чехов просто высказался по этому поводу: «Если хочешь понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай и чувствуй…». Так вот наблюдение — есть первое, потом анализ и в конце надо обязательно включать чувствование. Вот только не спорь, не для этого я тебе сказал, просто выразил своё мнение, — быстро добавил я, заметив явное возражение, а может и поправку, — Лучше продолжай, а то утонем в спорах о собственных мнениях.

— Да и не собираюсь спорить. Хочу чувствование поставить на первое место. Думаю, что в нём и заключается первая наша реакция, просто не всегда можем правильно расставлять приоритеты. Страдаю этим, к сожалению своему, подошедший к седым годам. О чём я? А о том, что когда-то, ещё будучи молодым, глядя на людей пятидесяти, шестидесятилетних, мне они казались такими, какие поняли что-то важное в этой жизни. Поняли такое, какое мне молодому хотелось понять, но ещё годы были не те, чтобы осилить. А подойдя сам к этим дням, я с печалью понимаю, что во многом так и остался тем молодым человеком. И многое, многое не просто не постиг, а даже не приблизился к пониманию и осознанию очень важных истин земной жизни. Не всех конечно, но многих… Ну, слушай дальше.

6

Со временем в её письмах ещё более усилились противоположные настроения. Нет не отчаяние, а понимание того, что мы в скором времени не будем вместе. Я её понимал, чувствовал её настрой, но сказать ей что-то конкретное не мог, не мог… Я писал ей об этом, я ей писал о многом, чтобы отвлечь, но не писал того, что могло поселить надежду. Нехорошо?.. Нехорошо!.. Знаю.

«Что тебе делать подскажут только твои чувства, их сила и глубина поможет понять тебе, как жить дальше. И я согласна, что время поставит всё на свои места. И нет в жизни безвыходных ситуаций — к какому-то выводу человек всегда приходит. Согласен? Просто знай, что как бы жизнь не распорядилась нашими судьбами, я буду очень благодарна ей за встречу с тобой… Звучит банально, но это правда, а как по-другому? Сразу тебе почему-то не могу отвечать, только через два-три дня. В промежутке, перечитываю десятки раз твои письма. Хитренький ты, ты пишешь интересные письма… А ещё, я много уже раз решала не отвечать тебе, то есть не писать вообще, но… Дня через три у меня мои решения рассыпаются в прах и я усаживаю себя поудобнее, представляю тебя рядом и веду разговор. Знаешь, это хорошо, ты меня не перебиваешь и никуда не в состоянии смыться…».

Потом писала о выставке Ильи Глазунова, которая проходила в её городе. Она знала, что я люблю этого художника и что сам видел большую выставку его работ в тогда ещё Ленинграде. Его цикл работ «Русь Великая», цикл работ к стихотворениям Блока, произведениям Достоевского меня в своё время потрясли. Делилась со мной, что большое впечатление произвела одна работа — малая по своим размерам, «почти неприметная». И что эта работа, которую она назвала «Жизнь». Правда я видел её тоже. Она называлась «Лестница».

«…Есть ли слова, что могут передать то впечатление, какое я вынесла с выставки. А на выходе меня остановила почти неприметная работа. Она написана углём: длинная, длинная лестница вверх к горизонту, занесена снегом, деревянная и „ветхая“. Где-то ближе к середине человек. Следы его на нижних ступенях словно нерешительные, как броски в разные стороны, а чем дальше, тем увереннее его шаг, но сам он словно уставший».

Я помню, с каким великим вниманием сам её рассматривал. Тогда был поражён тем, как просто углём, без цвета и дополнительных художественных изысков, художник смог передать всю суть нашей жизни. И она тонко уловила всю нерешительность и робость первых шагов путника по полям этой жизни… Ах! как тонко она подметила. Пробежал по жизни уже более полвека я и должен с горечью заметить, что ни одна из спутниц моих, такого бы не заметила. Я был очарован синими бездонными очами блоковской «Незнакомки». Помнишь у Блока стихотворение это? (Я кивнул).

И очи синие бездонные Цветут на дальнем берегу.

Как я бы хотел вновь постоять возле глазуновских работ и быть сопричастным им. Конечно, как зритель, но и зритель может быть сопричастным.

«Цикл „Русь Великая“ поражает взглядами персонажей, заставляет сосредотачивать внимание на глазах их… Они такие!.. Кажется наполняются каким-то внутренним светом. Сама история глядит с его картин… Вдумаешься — оторопь берёт… Мне нравятся такого характера картины, которые не просто пленяют красотой изображения, а которые заставляют задуматься». Здесь я сам подписываюсь под всеми этими словами, а их написала девчонка, да взрослая, но по сравнении с нами теперешними, седыми, прошедшими «крым и рым», — просто ребёнок.

То шутила в письмах: «А я хочу тебе опять присниться и снится всю ночь, чтобы ты запутался и заплутал, где находишься. Утром проснулся и ошарашенно озирался вокруг: „Где это я?“. Представила, как это будет выглядеть, а если борода, всклокоченная, в пуху от подушки — одна умора… Тогда ты слабым голоском скажешь „Господи просвети…“ и всё исчезнет… А? Как тебе такое? Получил? Сам научил глупости писать, а я хорошая ученица».

Ты всматривался когда-нибудь в цветы, любые? Они все обладают красотой. Нет некрасивых цветов!.. Было время, когда я специально ходил и всматривался в них, желая найти себе возражение, — не нашёл… Это поразительно!.. Так вот нет некрасивых глаз у девушек. Все они обладают своей неповторимой красотой. Остальные черты либо подчёркивают красоту глаз, либо дают эффект некрасивости его. У неё были красивые глаза, внимательные, пытливые, какие-то непоседливые, если к глазам вообще можно подобрать такое определение. В одном из писем сообщала, что её портрет хотел написать один сотрудник, хорошо рисующий: «…Один наш сотрудник хорошо рисует и на семинаре он пытался нарисовать мой портрет. Он рисовал и злился, что у меня постоянно прыгает выражение глаз. Нарисовал некрасивую, но с красивой шеей, потому что она оставалась неизменной».

А то вдруг они загорались смешком, какая-то хитринка пробегала в них, и тогда она с юмором мне что-нибудь говорила, когда мы были вместе, или писала: «А-а, забыла спросить, как поживает твоя бабушка Луна?.. Забавный ты, когда одушевляешь такие космические тела. Так как она поживает?.. Меня удивляет, что вот только не давно она была молодым красавцем месяцем, а уже бабушка. Ты ничего не путаешь, разве бывают такие превращения. Когда говорила недавно „Здравствуй, мой месяц ясный!“, он был золотой и красивый. Не понимаю, когда успел потолстеть и постареть? Чудеса да и только!».

«Опять долго не писала тебе… Совсем не оттого, что не о чем или не хочу. Наверное от того, что время что-то приносит, а что-то безвозвратно отнимает. Накапливается столько недосказанного, недоговорённого — то, о чём невозможно говорить в письмах. И в то же время эта недосказанность тяготит, мешает писать свободно. Последнее время закрутила работа: и общественная, и и производственная, и… весна! Она, весна немного отступила, уступила метелям, заставила одеть надоевшее зимнее».

Письма, как ты видишь, действительно были неоднородными. О них и о нашей переписке можно ещё говорить и говорить, но этого уже достаточно. Говорил уже, что всему есть своё время. Письма стали приходить реже, а потом и вовсе она замолкла. Однажды она прислала мне такие строчки:

«…Ты стал неразлучен со мною всюду, где бы я не была, во всём, чтобы я не делала. Это для меня не требует доказательств, от этого ещё больше страданий. Старо, как мир! Правда?.. Ты мне поразительно близок. А ещё больно осознавать, что мне не суждено быть рядом с близким душой человеком. И как жить дальше, я не представляю… И писать не буду, вот допишу это письмо и всё… А ты? Как мог ты так зажечь меня, столько хороших умных слов написать, заставлял своими письмами смеяться, радоваться, плакать, сомневаться, искать и читать, то, что ты читаешь. Хотя в чём твоя вина, только лишь в том, что умеешь красиво написать и выразить словами то, что я хотела бы услышать, в этом?.. Знаешь то, что многие перенесут спокойно — для меня кровоточащая рана. Счастья тебе!.. Прощай!»

Нет, на этом письме, которое процитировал, она не прекратила писать, но однажды это случилось. Что произошло со мной? ровно ничего, я не ощутил никакой боли, а должен был… Не любил я её что ли? Не согласен с этим, не согласен. Я её помню и теперь… Так почему я ничего не почувствовал?.. Почему?.. Вот такая моя история, ну на сегодня достаточно нам с тобой говорить и так перевыполнили план по сотрясению словами прошлого и пространства. Будет продолжение. Когда? Не знаю… Но обязательно доскажу тебе её…

7

Мы вышли из кафе, осень дохнула своим дождём, прохладой и уже вечерней порой. Дышалось хорошо, как-то свободно и полно. Атмосфера помещения слегка поднапрягла, оттого и дышалось с особым удовольствием. Дождик ещё моросил, и влажность плотной стеной окружила нас. Тёмное небо не радовало ни единой звёздочкой, а откуда-то из пространства глядело на нас зловещей далью. Мы пошли по аллее, не раскрывая зонтов.

Под ногами валялись большие листья стоящего рядом клёна. Они осыпались и шапкой лежали на тротуаре. Листья каштанов уже стали насыщенно-ржавые, листья дуба приобрели глубокий буро-коричневый оттенок. С ними соседствовали тополиные — более зелёные. А немного далее уже ноги наступали на медно-красные, огненно-рыжие листья рябины, словно на остывающие угли осени. Всё было устлано ковром, какой при дожде немного поблёк и ноги не шуршали по листве. Хорошо было, чисто, омыто водою и, как всегда, немного грустно. Но я об этом писал в начале. Мы какое-то время шли вместе молча. Никто не хотел нарушать свой мир разговором, да и уже не говорилось. Чуть погодя разошлись каждый в свою сторону.

Я шёл под осенним небом и думал, как многое у людей похоже и, вместе с тем, как многое своё, неповторимое… Отчего Алексей не остался с этой женщиной? Была недостойна его? Да нет же! Судя по рассказу, она была и интересна, и красива, и не без таланта. Так что же? И вообще, зачем такие встречи случаются? Чтобы что? Не может такое вмещаться лишь в похоть и временное влечение. Где-то в пространстве такие отношения оставляют свои глифы, свои нестираемые временем следы. Значит, они предопределены и вписываются в судьбы будущих жизней. Не уничтожается ни временем, ни пространством чувство, которое мгновением, по космическим меркам, промелькнуло между мужчиной и женщиной, а затем родилось нечто более серьёзное — то, что называют любовью. А иначе зачем же всё это, зачем жизнь, зачем все сложности её…

Мы ходим не только по земле, но и под далёким небом, под звёздами. Это ноги наши ходят по земле, а голова ближе к звёздам, а значит — ближе к мечте и надежде.

Часть 3

Всё повторимо на земле,

Всё на круги свои стремится.

Сто тысяч раз, в земной тоске,

Любовь в разлуку превратится.

Katerina Maksimova

Пробежало несколько месяцев, прежде чем мы вернулись к продолжению разговора, который происходил осенью. Уже наступила зима, прошли новогодние праздники, приблизились Святки, которые по православной традиции, охватывают период около двенадцати дней — от Рождества Христова до Крещенского сочельника, от Вифлеемской звезды до святой воды Крещения, или, в народе просто называют: «от звезды и до воды»…

Встретились на том же месте, в нашем любимом кафе «Фонтан». Здесь варили хороший кофе, заваривали в турке на песке, потом подавали его в чашечке, от которой струился тот неподражаемый аромат, который кофе приобретает в результате обжарки. Хорошие языки говорят, что в образовании кофейного запаха участвует около восьмисот веществ. Да! я не оговорился — около восьмисот… А те же языки утверждают, что любовь к нему, к кофе, напрямую зависит от генов. Как и почему — не знаю, но так говорят.

Итак, мы заказали кофе, нам его принесли и мы в удовольствие отпили по нескольку глотков. Он пробежал по нам, освежил, и стало совсем хорошо. Я напомнил Алексею про незаконченность нашей давней беседы и, вроде как, пора её продолжить.

— Да, да, помню, что не закончили… А ты что? Что-то пишешь по этому поводу?

Я уклонился от прямого ответа, сказал, что сделал кое-какие записи, а придёт время — напишу повесть.

— Ну ты обобщи, а то негоже конкретно обо мне, хорошо? — я утвердительно кивнул.

Дело в том, что свои произведения не писал точно с «натуры» кого-то, всегда собирательно, привнося в поле рассказа, повести художественный вымысел. Так немного, для аромата. Как в напитке кофе участвует множество оттенков запаха, чтобы он обрёл неповторимый вкус.

Так и в художественном произведении: для достоверности добавляешь по капле разных историй, чтобы настоялся аромат повествования.

Алексей откинулся на спинку стула, достал сигареты и закурил. Я посмотрел на него. Он сосредотачивался, пытался убежать сквозь время и сделать пространственный скачок в то место, где происходили события нашей повести. У него отросла борода, лицо стало походить на лицо мудреца. Да и я обзавёлся своей. Своим взглядом цепко схватил меня, собеседника, потом отпил кофе, затянулся сигаретой и немного погодя продолжил…

1

— Прошло более двух лет. Я уже развёлся с женой и первое время жил с ней под одной крышей. Не могу сказать, что мы устраивали друг другу скандалы, нет… Надо отдать ей должное, она как-то смогла достойно существовать под одной крышей со мной и сохранила перед дочерью уважение к её отцу. Дочь подросла. Вместо маленькой говоруньи выросла этакое беспокойное, вертлявое существо, с которым не соскучишься.

В один день прекрасный я вспомнил о ней, о той, с которой переписывался. Нет, конечно, я и раньше всегда помнил, но тут как-то беспокойно стал думать и чаще и чаще вспоминать её. Почему? Не знаю, но позже я попытаюсь порассуждать в этом направлении. Подошёл мой отпуск, и я всё равно собирался двигаться в сторону тех мест, где она жила. Отца уже не было в живых, маму забрали к себе мои сёстры. Я взял билет на самолёт до её города, чтобы потом поездом вернуться к родным — благо, было недалеко.

Прилетев в этот город, добрался до дома, где жила… Я тогда запомнил дорогу, по которой ходила она на работу и на обед. И что?.. Знаешь, я скоро увидел её. Она шла красивая, уверенная, радостно внимая весне. И правда, всё вокруг оживало, преображалось, как это бывает весной, когда всё вокруг зеленеет, греет солнце и воздух становится особенный. Словом, всё было противоположно тому времени года, в котором мы впервые встретились впервые. Птицы пели по-весеннему. Осенью многих из них уже не было, а в этот день всё будто слилось в один хор: и природа, и солнце, и птицы. Снега не было, деревья выпустили свои клейкие листочки, и вот-вот должны были взорваться цветы всей своей красотой. Как тут не радоваться? Только самые закоренелые злюки могли не улыбаться окружающему миру.

Она шла по аллеи, я окликнул её. Волновался ли я? Конечно! Она словно споткнулась, остановилась и сначала смотрела в землю, уж не послышалось ли ей. Голос мой хорошо знала. Потом медленно подняла голову и стала смотреть по сторонам. Я стоял недалеко… Она увидела меня… Постояла, как бы соображая, уж не привиделось ли ей. И что ты думаешь?.. Она бросилась ко мне. Теперь уже я опешил, не ожидал, что попаду в объятия. Но она не дала мне долго предаваться недоумению. Засыпала вопросами, взяла за руку и увела к себе… Многие диву бы дались, глядя на эту картину и зная предысторию. Вот такая неожиданная встреча случилась у нас спустя почти три года.

— А у меня было какое-то предчувствие встречи. Я почему-то думала последнее время о тебе чаще, чем следовало. Вот так, Алёша, на каком ты облачке приплыл ко мне? Это тебя бабушка луна прислала? Чудеса и только… Знаешь, а ведь я научилась у тебя всяким глупостям и когда у меня нет желания прямо отвечать, то я включаю всякую словесную пургу — помогает. От меня быстро отстают. Мне это помогло развязать свои отношения с человеком, который был, вернее оказался дрянным. Ну не буду об этом. Я сказала ему просто, что он никогда не дарил мне пушистые облака. Он выпучил глаза и повертел пальцем у виска. Мне этого стало достаточно!..

— У меня отпуск. А так как мне не надо лететь дальше, как раньше, то я отсюда вернусь к своим родным поездом, — и я рассказал изменения в жизни родителей, не упомянув пока о своей личной жизни.

— И у меня почти ничего не изменилось. Разве что едва не выскочила замуж, да слава Богу! — отвёл меня от этого человека. А в остальном: дом, работа, родня, поездки к родителям. Я говорила тебе, что живут они совсем рядом. Так же, как и раньше, обо мне беспокоятся родные, подруги переживают, на работе всё хорошо — там я в большом почёте. Ну а ты? Как семья, как дочь? Словом быстренько расскажи о ней, этом голубоглазом существе.

Я всё рассказал… Она внимательно поглядывала, пробегали в её глазах искорки шутливого взгляда, словно говоря: «Ну вот видишь, ты сам пришёл к какому-то результату, а раньше?.. Да-да, помню! — дочь…».

2

Алексей замолчал, пил кофе, курил сигарету, поглядывал на посетителей.

— Знаешь, — обратился он ко мне, — Вот здесь, после своего рассказа, я попал в капкан дальнейших объяснений: для чего я здесь. А действительно, для чего?.. Сказать, что прилетел проведать, — было бы неприлично. Сказать, что просто пролетал мимо, — выглядело бы слишком тривиально. Как было объяснить своё появление рядом с ней? А я просто сказал, что забыть её не забыл и что в последнее время часто стал вспоминать. Сказал без жара в словах, без трагедии в голосе. Я знал, что она не поверит пафосным объяснениям.