Чувство сопричастности

Алексей прислушался к словам песни, потом продолжил рассказ:

— «Счастье ищешь в пути…» Как похоже! Многое сходится, как видишь, чтобы рассказать об этой встрече. Так под осенним небом мы медленно подошли к её дому. Постояли… Скорое расставание было тягостно и мне и ей, как я понял. Она часто глубоко вздыхала. Мне вдруг совсем не захотелось продолжать путешествие сегодня, я ей сказал об этом. Она ничего не ответила, опять глубоко вздохнула. Попросил телефон её, сказал, что на обратном пути заеду, если она не против — она не была против… Вызвал такси и уехал.

Вокзал, как всегда, встретил своим шумом, громкими объявлениями, сплошной суетой. Массы пассажиров двигались: одни — в одну сторону, другие — в противоположную. Этот вокзал я помню ещё с тех времён, когда он строился, а все регистрации проходили в старом здании, которое теперь служило административным корпусом аэропорта. Я подошёл к доске объявлений о рейсах и — о чудо! — мой рейс был отложен на сутки в связи с метеоусловиями. Долго думал, позвонить или нет, ведь время двигалось к полуночи… Позвонил, сказал о задержки рейса, дальше она мне не дала говорить, быстро сказала:

— Бери такси и приезжай!..

Я приехал…

После всего, что внезапно обрушилось на нас, когда мы словно давно не видевшие друг друга отдали себя другому, не думая ни о чём. Потом долго приходили в себя, соображали как это получилось, что без слов и предварительных ухаживаний ринулись навстречу друг другу. А они нужны были эти ухаживания?.. Потом проговорили всю ночь. Давно очень давно, возможно, в другой жизни, я не был так спокоен, счастлив и радостен одновременно. Улыбка, что нашла меня, долго не сходила с моего лица. Нет не глупая — не подумай…

— А знаешь, это я наколдовала, чтобы твой рейс отложили, как видишь результат положительный, — с игривостью и задором сказала она…

— Так ты заговоры знаешь? — спросил я самым нарочито-встревоженным тоном, — Уж не заколдовала ли ты меня? А то знаешь, я самый что ни есть на свете бродячий пёс в тумане. Помнишь я говорил о себе? Посадишь на цепь, прибьёшь к конуре какой-нибудь и будет как у всех… Не люблю «как у всех».

Алексей прервался и сказал мне:

— Видишь, не любил «как у всех», оригинальничал, всё чего-то искал не «как у всех», а не понимал, дурень, того, что это «как у всех» и есть порой счастье человеческое, потому что только несчастье протекает у каждого по-своему.

— Да помню, что Толстой высказал подобное: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

— Да-да!.. Видимо у него когда-то снял эту мысль…

3

Наутро выпал снег. Такой чистый и воздушный — всё преобразил… Стало красиво! Недаром отложили рейс… Всё замерло в этом торжественном наряде, как бы в ожидании сказочной церемонии. Она выглянула в окно и ахнула от изумления. Снег лежал такой белый, такой нетронутый ещё. Быстренько позвала меня, чтобы я смог оценить всю красоту момента и порадоваться с ней.

— Смотрю и думаю, какие ничтожными бывают желания и каждодневная суета в сравнении с этим. Ищу моменты радости, а то одолевает усталость от всего привычного и мелочного, что окружает нашу душу, а мы так мало делаем для неё. Какая бесконечная красота и правильность формы снежинки, которая опускается на предметы, она быстро тает, как растает недолгая наша встреча с тобой.

Поэтическое сравнение — мне понравилось…

Весь день мы пробыли вместе. На работу она не пошла, взяла отгул. По её словам, отгулов скопилось немало. Раньше не брала — незачем было, а сейчас пригодился один.

Спрашивала меня:

— Скажи мне, что делать я буду, когда улетишь? Скажешь?.. В каком тумане мне бродить после тебя?.. Ты меня встряхнул, ритм жизни поднял, а каким образом мне его поддерживать без тебя?.. Реальный мир, где люди, как муравьи бегут гурьбой на работу, с работы, на собраниях трясут свой быт, чтобы платили больше, чтобы можно было построить дачу выше чем у соседа. И куча ещё самых ничтожных забот. От этого кому-то легче? Лучше?.. Пройдёт жизнь… Я не понимаю, что со мною. Люди стали раздражать меня. Вглядываюсь в лица, и редко какое вызывает во мне симпатию. Может злюка я, а?.. Как ты думаешь? Но ведь я хорошо к людям отношусь, хотя вижу ясно и даже слишком, что многие думают только о себе, делают только для себя… Но не отвечай мне — я часто задаюсь вопросом. Ты улетишь, и от этого у меня сегодня такое и радостное, и почти плаксивое состояние — прости! Сама не могу понять, ведь была противницей быстрых отношений. Это ты колдун!

— Ещё с детства осталось правильное или неправильное понятие: колдун — это что-то нехорошее, тёмное… Воздействие на людей и природу, чтобы добыть себе противоестественные знания и влияния. Не хочу быть колдуном, а вот добрым волшебником — да! Волшебник вроде сродни колдуну, но звучит по-доброму, а чародей зачаровывает своим звучанием. Вот!.. Хочу быть чародеем…

— Да! чародеем — это красиво, будь им…

Что я мог ответить ей на её рассуждения… Я и сам от своего радостного состояния потихоньку переходил к вопросам. Просто вида не подавал, а ей, женщине, нужны были ответы. Вопросы себе звучали приблизительно так: «А дальше что? Побудешь две недели у родителей, вернёшься на три дня к ней, но и тогда надо будет прощаться и ехать к себе. К себе, где живёт уже третий год на земле моя дочь». Да, семья уже почти развалилась, но мы пока жили вместе из-за дочери. Кстати, я ей рассказал об этом. Она ответила, что догадывалась и добавила: «Опять классика. Хоть садись и пиши повесть, печальнее которой нет на свете». Я начинал уже чувствовать себя виноватым, что нарушил её уклад жизни, сказал ей об этом…

— Ну что ты… У меня бывают минуты, часы, когда знаю точно что мне надо, чувствую себя уверенной и нужной. Тогда всё идёт прекрасно. Я столько успеваю сделать, всё ладится и в общении лёгкая и весёлая. А когда нет… Всё из рук валится. И сейчас было больше второго, а ты встряхнул мой застой. Так как мне не благодарить тебя?!.. А знаешь, я хожу на аэробику и успела потянуть мышцы — теперь болят. Вот и сейчас чувствую себя словно на аэробике, где тренирую не мышцы, а чувства, изменения своих ритмов и вообще взглядов на жизнь. Мне хорошо рядом с тобой. Вот как бывает… Хорошие и непередаваемые минуты. Да разве не стоят эти минуты многого в жизни?!.. Пусть многие и не поймут меня. Я сама такая была, пока не случилось это. Последние месяцы, особенно последние дни, я была подобно героини фильма — одинокой, уставшей, затравленной серыми буднями… Поэтому даже и не печалься, хорошо? Независимо от того, как сложится дальнейшее, я безмерно благодарна случаю, минуте, что встретила тебя. Банально, да? Знаю… Я знаю тебя одни сутки, а чувствую, что прошли столетия рядом с тобой, вот как! Понимаю теперь, что ради именно таких минут стоит жить!.. Это жизнь! Остальное существование, вернее, просто спокойное шествие к старости…

Я прервал Алексея вопросом или, скорее, в моём вопросе был виден ответ.

— Думаю, ты понимал, что вся ответственность за дальнейшее ложилось на тебя. С твоей стороны должен был быть ответ… Она свободный человек, состоявшийся, что касается работы, всё вроде шло так, как у многих, как должно было быть. И совсем по-другому у тебя, был бы один — всё было бы проще, гораздо проще. Была дочь, да и с женой отношения ещё не были развязаны. Есть такие мужики, и ты встречал таких, которые, не задумываясь бросают всё и рвут все отношения, даже с детьми…

— До этого я ещё дойду в своём рассказе, а пока покурю, соберусь с мыслями. Ты уже чувствуешь, что девушка была не для мимолётности — в ней было многое… Ты прав, она так и писала мне: «Мы не на равных, у тебя есть возможность выбора, а у меня нет, ты можешь перешагнуть порог или захлопнуть дверь, а я лишена такой возможности». Она сама была интересная и далеко не простая, не с розовыми мыслишками, а реально смотрящая на жизнь. От того и страдающая, что многое видела, чувствовала и анализировала. «… И зачем я встретила тебя, чтобы опять страдать? Ждать чего-то неосуществимого? Чтобы каждую минуту думать о тебе, мучаться, а на работе с тоской смотреть на часы — быстрей бы рабочий день закончился и бежать смотреть, не пришли ли твои письма, а их нет!..».

Я плохо помню свои письма к ней, но письма мне — хорошо. Даже некоторые строки почти наизусть. Так что не удивляйся, что я дословно цитирую её слова.

Странно, но мне песня Талькова проводит ассоциации с ней. Есть в этой песне что-то такое, какое сравнивается с её образом. Ты слышишь? Слова — «несвоевременность — вечная драма, где есть он и она»… Это ведь о ней и конечно обо мне. Вдумайся, какие глубокие слова песни, как протяжно-ноюще отзываются они во мне, как хочется многое вернуть на своевременность. Нет не для меня — вообще для всех… Сколько же в мире таких «несвоевременностей», где гнездится драма между ей и им. Драма, драма… И отчего такое происходит? От наших несовершенств. Мы встречаем её, единственную, неповторимую, женимся, а жизнь ставит всё на свои места, показывая, кто где должен быть и какое место заслуживает. Почему не почувствовали, не угадали, что это не то, не та, не тот. Мы не распознали этого и тем самым сделали чью-то жизнь несчастной, да и свою тоже. А в итоге — драмы, драмы…

Алексей замолчал. Глаза наполнились влагой, стали щемяще-грустными, так что мне захотелось его успокоить, хотя он вряд ли хотел бы этого. Мне нравилось, что он никого не винил, кроме себя. Я промолчал, я думал о своём, о своих драмах, которых было несть числа. Был слишком увлекающимся, быстрым, скорым на решения, а они не всегда были правильными. Но куда уж деваться?.. Они были… Уже не отстранишься, не отгородишься, а несёшь по жизни пусть небольшую, но точно ношу греховную. Впрочем, не моего ума это дело. Это дело Высших сил, и мне пред ними держать ответ… Они, драмы, тоже временами накидывали на меня своё покрывало грусти, и память отсылала то в далёкую юность, то в уже состоявшуюся молодость, а были драмы и в годы, совсем зрелые. Они, наверное, где-то и сформировали меня таким, какой я есть сейчас, думами и переживаниями подвели к тому, чтобы описывать и свои, и чужие драмы. Драмы, драмы…

4

Вечером улетал к родителям… Первый снег растаял, чуть показалось солнце — и заиграли краски неглубокой осени. Водою сбежало снежное покрывало, природа оживилась, небо раздвинулось и взлетело синевою далеко-далеко вверх. Оно прощалось своей прекрасной синью, чтобы вернуться уже после долгой зимы — весной. День быстро-быстро пробегал. В этой быстроте есть грусть невозвратности момента, когда каждый миг пробегает, пробегает и дальше, а из них строятся целые часы, потом дни, месяцы… Так и этот день растаял, как первый снег, оставил синеву отношений двух одиночеств, которым предстояло окунуться в драму, как и сказала она, — классическую…

У родителей было хорошо, спокойно… Веяло тем уютом и той атмосферой дома, когда даже запахи ставшие давно родными, теперь успокаивали. Я впитывал их, и не мог надышаться. Всегда хотелось, в те короткие возвраты домой — пусть это длится вечно. Всегда считал, что там, где мои родители, там мой дом, там мир огромный и простой, там тепло и свет — «уютно-ламповый» в окне. Понимаешь, у меня порой всё внутри разрывается от желания, рассказать — какой это был мир! Мир моего Дома. Знаешь, дом, который я создал со своей семьёй, — в нём я не чувствовал такой силы даже в счастливые свои моменты. Видимо, у меня не хватило силушки и умения, чтобы её построить. А может, так всегда складывается, чтобы мир у моих детей был свой и им казалось, что сила их дома была не менее значимой.

Сегодня слова Талькова являются каким-то откровением. Помнишь, в его песне «Чистые пруды» есть слова:

У каждого из нас на свете есть места, Куда приходим мы на миг отъединиться, Где память, как строка почтового листа, Нам сердце исцелит, когда оно томится.

Конечно, это краткое «отсоединение», но такое желанное…

Мама, всё видевшая и многое чувствующая, внимательно поглядывала на меня. Всё расспрашивала о дочери моей: какая она, да как я живу с её мамой. Я не стал закрываться рассказами о счастливых семейных днях, притворяться — рассказывал как есть… Она качала головой, вздыхала, потом как-то сказала:

— Ты себе найдёшь жену, найдёт и она себе, а вот чтобы дочь свою ты не смел оставлять, если разведётесь. Это случится, я уже вижу. Живи недалеко, будь рядом… Сейчас она маленькая, она только входит своим миром в твой мир, а будешь жить в другом городе — всё забудет, и ты для неё будешь просто папой, но не будет связи вашей такой, какая должна быть. Слышишь меня?.. — я слышал её. Сам думал передумал об этом, ночами не спал. Это был тот ещё барьер, непреодолимый.

Две недели пролетели быстро в хлопотах по хозяйству. Надо было привезти дрова, потом наколоть их, потом сложить, а для меня это было, по старой привычке, пустячным делом. Вечерами мы сидели с мамой и пили чай, долго сидели и много говорили. Мне уже совсем никуда не хотелось идти от родителей, как это бывало в годы моего студенчества. Отец прибаливал, надо было и с ним помочь маме… Я подсаживался к нему, немощному и уже высохшему. Было больно на него смотреть, как старость забирает его от нас. Всегда статный, аккуратно одетый, причёсанный, большой любитель шуток. Когда его очередная шутка удавалась, он и сам заливисто смеялся.

От силы былой так немного осталось. Я с грустью смотрю на отца своего. И прячу печаль, И смеюсь беззаботно, Стараясь внезапно не выдать себя… [4]

Да! не жалеют годы и болезни никого. Помочь ему было не в моих силах, а скорая разлука щемила наши сердца, моё и его.

Сколько раз я приезжал в родительский дом — и во времена студенчества, и в уже более зрелые годы, а без боли и грусти не уезжал ни разу. Всё чувствовал, как в последний раз вижу их. Где-то внутри меня виноватость волновало сердце. Оно билось, как птица в клетке. Почему-то всегда было ощущение, что не наговорился. Надо было сидеть и сидеть, говорить и говорить, чтобы уж совсем на всю жизнь, а всё остальное подождало бы. Казалось, не сказал им чего-то важного, такого, что они должны были знать от меня. Что?.. Да то, как бесконечно я их люблю, как безмерно благодарен им не только за то, что родили меня. Это да! — без слов… А ещё есть нечто такое, чего нет на поверхности, но оно самое важное, без чего нет вообще ничего на земле. И они смогли без слов подать мне и сёстрам, передать и каждый день подтверждать. Да! выразить это невозможно, оно не имеет слов, это как святой дух — не произносится вслух… С детства мы не привыкли слышать про то, что нас любят и говорить в ответ, как мы их любим. Учить такому нас никто не учил и не научил попусту бряцать словами. Это чувствовалось, понималось без лишних слов. Родители всегда были в хлопотах, всегда в делах — больших и малых. Решая одну задачу, тут же переходили над выполнением другой, а мы, в силу своих детских возможностей, включались в помощь им.

Вот с такими думами я уезжал всякий раз из родительского дома. Потом в поезде или самолёте медленно приходил в себя. Но я был молодым!.. Что значит молодость! она брала своё — я отходил от тяжких дум и снова пускался в жизнь. Теперь я понимаю всю силу того, что было подано родителями, отдано ими. Многое было отдано просто, без слов, своим тяжким примером. Они не зная космического закона жертвы, несли свой крест и с честью выполнили его…

5

Она меня ждала…

Заранее сообщил, когда мой рейс, — встречала в аэропорту. Среди встречающих, я сразу увидел её лицо, радостное, сияющее. Оно на фоне многих десятков лиц выражало счастье и ожидаемую радость, лицо молодой, красивой женщины. Невольно залюбовался им: так оно светилось неподдельным счастьем в этот момент. Она обняла меня и заговорила, защебетала, как будто жила до меня на необитаемом острове. Взяли такси и уехали к ней…

Три дня, какие был у неё, мы гуляли по городу, ходили в кино, наслаждались солнечными днями, когда они замечательно хороши перед надвигающейся зимой. Была она счастлива и казалась беззаботной, но были моменты, когда я замечал, что тревожная дума набегала на неё и, тогда она хмурилась, как хмурилась природа в ожидании скорой зимы. За две недели, что меня не было, осень основательно уступила место смене времён года. Листья почти все опали, и чувствовалось, как на смену малочисленным тёплым дням, уже двигается холод. Всё больше и больше чувствовалось приближение скорого снега, который ляжет и останется уже на всю зиму, а ещё прихватит и один из весенних месяцев. Здесь так — скорой весны не ожидалось. Ночами поднимался ветер, срывал оставшиеся листья, бился и завывал в слегка приотрытой форточке. При завывании его она вздрагивала, теснее прижималась ко мне, и мы забывались осенними ночами под тревожным звуком неусыпного ветра… Звёзды поблёскивали, заглядывали в окно. При наших разговорах вольно или невольно и она, и я поглядывали в тёмное небо. Там можно было найти ответы на вопросы, их было много, но мы не знали язык звёзд и получали только загадочность и тревожное предчувствие будущего.

Удивительна жизнь во всём её разнообразии, удивительна своим умением заставить нас остановиться и задуматься, полюбоваться моментами и насладиться ими. Однако в ней есть и омрачительные минуты, когда нас охватывает тревога за своё будущее и за того, кто рядом. Да! за того, кто рядом… Если такого нет, то кто ты?.. Вот эти-то минуты и стали посещать меня ещё чаще после встречи с ней. Ты рождаешься для каких-то задач, решаешь их или пытаешься это делать. Пробираешься на ощупь, в потёмках собственного невежества, по давно данным нам законам построения жизни, [5] по духовно-нравственным указателям — и не видишь их. Не видя, не исполняешь, а значит — отвергаешь… Отвергая, невольно вызываешь на себя поправку от линии своей судьбы, и такая поправка часто сопровождается страданием. А законы стучаться в каждую дверь: примите нас, следуйте нам и будет вам счастье… Казалось бы, ну чего проще… Но нет, проще следовать собственному невежеству, вредным привычкам, которые гроздьями словно виноград висят и облепляют нас. Эх! племя наше греховное…

— Ох извини, заговорился, как-то задумался, — обратился он ко мне.

Когда я улетал в Москву, чтобы дальше из неё следовать к себе, она провожала. Тягостные минуты были, когда мы всё осознавали. Я не мог дать ей твёрдые обещания, а она не могла их требовать. И в этом понимании расставание становилось ещё более грустным… Момент прощания помню скудно, отрывочно. Но слова её при прощании запомнил хорошо, она сказала:

— Чувства проверяются временем, вот и проверим. Не правда ли, как многое из книг, читанных нами теперь проверяется на нас.

Точно сказала… Меня удивляет вот что, смотренное в кино, теперь коснулось меня в полной мере. Я, такой сильный и уверенный, что влюблённые должны, обязаны быть вместе, во чтобы то ни стало, а как столкнулся сам, то жизнь улыбнулась мне своей гримасой, повернулась ко мне стороной, какая мне была известна лишь теоретически. Все мы мастаки саблей махать, геройски побеждать, а как сталкиваемся с реальностью, с непреодолимыми барьерами, то сникаем, как слоны надувные.

— Понимаешь, — обратился Алексей ко мне, — Я иногда задумываюсь о том, зачем я, будучи несвободным человеком заводил романы?.. Встряхивал и свои чувства и выводил из обычного бытового равновесия другого человека. Она мне писала: «Ничего не осталось от прежней жизни — весёлой, беззаботной… Порою восклицаю: «Боже мой, ну на что мне так убиваться?.. Утешать себя нереальным и далёким призрачным счастьем?..».

Чтобы потешить себя? Плоть свою ублажить? Но ведь нет же… Это не было моей целью. Нет, конечно, было такое, когда я был свободным человеком, таки тешил себя встречами. А здесь было другое, не то… Я писал ей письма, она писала мне, и была в этом какая-то потребность, более высокого уровня… Что?

— Ты меня спрашиваешь или себя? — спросил я его и тут же ответил, не задумываясь, — Любви не было, а всё просило её… Вот и шляемся, мы мужики, по сторонам. Как если б была, то никуда, мы родные, не бегали бы… Не шлялись бы от суженой. Суженая — невеста сужденная Богом. Одна из основных добродетелей жены — это быть «славой мужа». Так высоко поднял её апостол Павел.

По жене можно узнать, кто сей муж её и каков он… Помнишь у Блока: только влюблённый имеет право называться человеком. А ведь это верно. Не было у тебя любви меж тобой и женой — отсюда пресловутое «шляться на стороне». Это мне знакомо, знакомо… Это всё те же драмы о которых выше говорили. Любовь должна быть обоюдной, только тогда можно говорить о верности. Конечно, есть единицы, у которых присутствует понятие верности долгу, но таких семей мало. Их было бы больше, если бы вера у них была истинной, как сказал Иисус: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно». Тогда и верность долгу крепилась бы верой, и связь супругов была бы не менее прочной.

— Да, наверное, ты прав… Спасибо! Ну ладно, продолжу…

По приезду в Москву я не изменил своим правилам. Говорил уже тебе, что не любил находится в зданиях вокзалов. Я уходил смотреть город, благо в столице было где разгуляться. Посетил Третьяковскую галерею — это стало почти законом. Будучи в Москве посетить Третьяковку, а если в Питере — то в обязательном порядке Русский музей. Я был в Эрмитаже, и обилие экспонатов после нескольких часов нахождения там, мне закружили голову и я больше там не был. Другое дело с Русским музеем, народу меньше, можно посидеть, сосредоточиться на какой-нибудь картине, скажем моих любимых Левитана или Васильева, и предаться длительному созерцанию прелести их гениальных полотен. Нет, конечно, я люблю и другие работы, особенно передвижников, но есть те, какие мне ближе до души, что ли… Скажем, на берёзки Нестерова могу смотреть часами. Что в них?.. Как смог талант художника с такой трепетностью изобразить прелесть худеньких, дрожащих на ветру деревцов? Восхищаюсь и диву даюсь изобразительному искусству. Живопись всегда ставил на первое место среди видов искусств… Не в обиду тебе, пишущему…

— Да за что можно обидеться? Для меня литература, для тебя живопись — главное. Всё это творения рук человеческих. Вот Солоухин говорит: «Всякое искусство есть диалог между художником и публикой». Просто и как правдиво!

— Также побывал в на территории Кремля, давно хотел воочию увидеть Царь-колокол и Царь-пушку. Посмотрел кремлёвские храмы. Я с особым чувством отношусь к старине. Порою кажется мне, что если я дотронусь до древних стен, то услышу гул многих веков, какие пронеслись на Русью. Или мне просто хочется так думать, но я всегда благоговейно «притрагивался» к истории. Есть в древности многое такое, что нельзя обожествлять, не всё творилось со светлыми мыслями, но относиться к прошлому надо доверчиво и трогательно.

Осматривая достопримечательности, музеи, я всё время думал о ней, о своей семье. Думал, думал… И ни к какому конкретному итогу придти не мог. О, эти колебания, эти своего рода качели… Всё имело своё значение, но кроме всех этих важностей, перевешивала важность моей дочери, которая как-то странно не вписывалась ни в какую их них — она была вне всяких сравнений, она была самой важной! Из Москвы я дал телеграмму той, от которой только что улетел, где написал лишь одно слово: «Здравствуй!» — и всё. Тогда ещё женщина на почте, принимавшая телеграммы, спросила: «Это и всё? Ну как-то неопределённо… Не хотите ещё что-нибудь прибавить?». Я ответил, что нет, этого достаточно… Впоследствии она написала: «Прошло то всего два дня, как ты улетел, всего два дня, а ощущение вечности уже. А тут пришла телеграмма от тебя, а в ней просто написано: „Здравствуй!“ — и больше ничего, я даже ничего не поняла сначала, а потом подпрыгнула от радости, сердце еле удержала в себе, вот какой ты?.. Ты точно одинокий и в тумане, как мне рисовал себя».