Подсказка прошлого

Испугавшись этого незнакомого, дикого ощущения, я резко отдергиваю руку. Сердце колотится так бешено, что в ушах стоит сплошной колокольный звон.

Незнакомец молчит, продолжая возвышаться надо мной в темноте. А затем тихо, почти не слышно, но с пугающей, стальной искренностью произносит:

— Я никогда не причиню тебе боль, Рейна.

И прежде чем я успеваю сообразить, откуда этот чужак знает мое настоящее, скрытое ото всех имя, он делает шаг назад и буквально растворяется в густой тени бетонных блоков. Исчезает.

Оставив меня стоять одну на холодной земле. С крупной дрожью в кончиках пальцев, горящей ладонью и оглушительным шумом в голове.

Кое-как собрав себя по кускам, я медленно возвращаюсь к свету фар. Звуки толпы снова накрывают меня удушающей волной — крики, пьяный смех, рев моторов. Но теперь всё это кажется бесконечно далеким, неестественным и фальшивым. Я иду на автопилоте, шаг за шагом, словно продираясь сквозь толщу мутного стекла.

Ария замечает меня первой. Она мгновенно отрывается от компании, быстро подбегает ко мне и тревожно заглядывает в лицо. Музыка за нашей спиной продолжает надрывно греметь, но я её больше не слышу. Мне до безумия, до крика хочется тишины. И покоя.

Подруге хватает одного взгляда на мои расширенные зрачки, чтобы всё понять.

— Пошли отсюда, — тихо шепчет она.

Глава 3

Я молча киваю. Мы быстро покидаем заброшенную промзону, пробираясь сквозь ревущую толпу к мотоциклу. Прохладный ночной воздух с ходу бьет в лицо, возвращая способность трезво мыслить. И это отрезвляет лучше любого крика.

Мы запрыгиваем на байк. Ария устраивается позади меня, осторожно обвивая руками мою талию поверх плотной ткани бомбера. Она едва касается меня, стараясь не задеть открытую кожу. Внутри разливается волна немой благодарности за её чуткость.

Мощный мотор раскатисто рычит, и мы срываемся с места, оставляя неоновое безумием позади. Ночная дорога практически пуста. Фары байка резкими мазками выхватывают из темноты куски серого асфальта. Минут десять мы летим в абсолютном молчании, слушая лишь свист ветра в ушах. А затем Ария вдруг утыкается лбом в мой затылок и произносит тихо-тихо, едва различимо сквозь гул двигателя:

— Я знаю, Рей, что ты сильная. Из чистого кремня, крепче многих мужиков. Но если когда-нибудь ты просто… устанешь быть сильной и захочешь упасть — помни, что я рядом. Я подхвачу.

Я судорожно глотаю ртом ледяной воздух. В груди от её слов что-то болезненно, до дрожи сжимается. Но я не отвечаю. Лишь сильнее выкручиваю ручку газа, заставляя мотоцикл лететь вперед на пределе возможностей. Пусть этот встречный ветер заберет все лишние слова. Пусть он скроет крупную дрожь, которая всё-таки пробивает мое тело вопреки всему.

В эту ночь я решаю не возвращаться в свою пустую квартиру — остаюсь у Арии.

Мы тихо, почти беззвучно крадемся по темному коридору их дома, отчаянно стараясь не разбудить Нэйта. Каждый скрип старых половиц в этой тишине кажется оглушительным взрывом. Мы испуганно переглядываемся, едва сдерживая нервный, судорожный смешок. Дверь в комнату подруги поддается с едва слышным вздохом, мы быстро проскальзываем внутрь и намертво прижимаем её за собой.

В помещении царит уютный полумрак. Бледный лунный свет ложится ровными серебряными полосами на деревянный пол. Здесь тихо. Спокойно.

Сбросив тяжелый кожаный бомбер на кресло, я разуваюсь и без сил опускаюсь на край кровати. Ария тут же плюхается рядом, привычно поджимая под себя босые ноги.

— Чувствую себя школьницей, которая сбежала с уроков, — шепчет она, прыская в кулак.

На моих губах расцветает улыбка. Впервые за долгое время — не фальшивая маска для посетителей клуба, а настоящая, теплая улыбка. Небольшая, но искренняя. На душе впервые за эти безумные сутки становится чуточку легче. Не идеально, нет. Но эта свинцовая тяжесть в груди наконец отступает.

Я ложусь на подушку, натягивая пушистое одеяло до самого подбородка. Ария щелкает выключателем, погружая комнату в абсолютную тьму. Нас обволакивает живая, безопасная тишина.

Утро врывается слишком рано. Я чувствую, как настойчивый солнечный луч лениво крадется по моим векам. С тихим стоном поворачиваюсь на другой бок, с головой прячась под одеяло. Но насладиться покоем мне не дают.

— Девчонки, подъем! Хватит давить подушки! — раздается бодрый, звенящий голос.

Я щурюсь от яркого света и приподнимаю голову. В дверях, опершись о косяк, стоит Тания — мама Арии. На ней мягкий велюровый халат, светлые волосы небрежно собраны в пучок, а в руках дымится огромная чашка. Она смотрит на нас с такой невероятной теплотой, будто видит перед собой величайшее сокровище в мире.

Ария, сонная и взъерошенная, судорожно тянет одеяло выше, пытаясь забаррикадироваться от внешнего мира.

— Мам… ну еще пять минуточек, — жалобно бормочет она куда-то в подушку.

Тания тихо смеется, проходя в комнату.

— Ваши пять минут истекли еще полчаса назад. Вставайте, сони! Я уже вовсю колдую над завтраком.

Она аккуратно ставит чашку на тумбочку и исчезает в коридоре, оставляя после себя умопомрачительный, сладкий запах свежезаваренного кофе и ванили. Я зарываюсь лицом в подушку, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, щемящее чувство. Здесь я дома. В абсолютной безопасности. Среди людей, которым я действительно дорога. И пусть вчерашний вечер едва не сломал меня, сегодня — совершенно новый день.

Когда мы наконец выползаем на кухню, Ария ковыляет впереди — босиком, в безразмерной растянутой футболке и с вороньим гнездом на голове. Я плетусь следом, всё еще пытаясь окончательно проснуться.

В воздухе витают ароматы поджаренных тостов, спелых ягод и свежей выпечки. Тания суетится у плиты, что-то весело напевая себе под нос. На обеденном столе уже красуются тарелки с джемом, аккуратно нарезанные фрукты и внушительная стопка пышных блинчиков.

Заметив наше появление, Тания буквально расцветает в улыбке.

— А вот и мои красавицы! Живо за стол. Завтракать нужно обязательно, особенно после ваших ночных «подвигов», — она заговорщицки подмигивает.

Ария с тяжелым вздохом падает на свое привычное место, зевая на всю кухню. Я скромно опускаюсь на соседний стул, инстинктивно стараясь казаться как можно незаметнее. Но от хозяйки дома ничего не утаить. Тания с тихим стуком ставит прямо передо мной большую, увесистую кружку. Не кофе, не чай — горячее, ароматное какао с нежной молочной пенкой.

— Тебе сегодня нужно что-то сладкое, — тихо, понимающе произносит она, заглядывая мне в самую душу.

В горле моментально встает удушливый ком. Я лишь беззвучно киваю, боясь растерять остатки самообладания. Эта простая, безусловная забота трогает до глубины души.

— Мам, а папа уже уехал? Он нас... ну, не спалил ночью? — спрашивает Ария, потянувшись за тостом и настороженно косясь на дверь.

Я тоже замираю, крепко сжав пальцами теплую кружку.

Тания лукаво усмехается, пряча глаза за краем своей чашки:

— Не знаю, девочки… — протягивает она с наигранным сомнением. — Но он уехал на работу час назад и просил передать, что с нетерпением ждет вас обеих на смене.

Мы с Арией синхронно переглядываемся. Подруга забавно округляет глаза, а я прикусываю губу, из последних сил сдерживая рвущийся наружу смех.

— Значит, всё-таки спалил, — обреченно шепчет Ари.

Тания лишь невинно пожимает плечами, не в силах скрыть веселые искорки в глазах:

— Сами с ним разбирайтесь. Моя хата с краю.

Спустя полчаса мы, наспех приняв душ и натянув первые попавшиеся джинсы и футболки, буквально вылетаем из дома на бегу. Нью-йоркские улицы еще хранят ночную прохладу, а бледное солнце только-только начинает пробиваться сквозь рваные серые облака.

Я привычно паркую байк на нашем постоянном месте в переулке возле заброшенного склада. Стоит нам снять шлемы, как мы утыкаемся взглядом в монументальную фигуру.

На крыльце служебного входа стоит Нэйт. Скрестив мощные руки на груди, он сурово взирает на нас из-под густых бровей.

— О нет… — тихо выдыхает Ария мне в плечо. — Мы попали. Нас окружили.

Я заставляю свои губы растянуться в самой невинной, ангельской улыбке, на какую только способна. Ария мгновенно копирует мое выражение лица.

— Привет, папочка! — радостно воркует она, подлетая к отцу и крепко обнимая его за шею.

Я тоже подхожу ближе, вежливо кивая:

— Доброе утро, Нэйт.

Босс смотрит на нас с таким выражением, будто видит насквозь все наши тайны вместе взятые. Он медленно, с наигранной, суровой серьезностью произносит:

— Значит, девичник у вас был, говорите? Под секретным кодовым названием «нелегальные гонки, разбитые байки и ночные тусовки»?

— Пап, я вообще понятия не имею, о чем ты сейчас говоришь! Какая клевета! — тут же идет в отказ Ария, округляя глаза с таким искренним возмущением, что не поверить ей просто невозможно.

Я едва сдерживаю громкий смешок, отворачиваясь в сторону. И вовремя: к бетонным блокам переулка с оглушительным ревом подкатывает знакомый мотоцикл Ника.

Парень глушит мотор и слезает с седла. Выглядит он так, будто его собственная ночь тоже выдалась экстремальной и безумной: каштановые волосы растрепаны во все стороны, одежда слегка примята, а на лице блуждает сонная, но чертовски обаятельная улыбка.

Нэйт картинно закатывает глаза к серому небу.

— Ну замечательно. Вот и еще один сторонник ночных приключений пожаловал, — ворчит босс, переводя суровый взгляд на припарковавшегося парня.

Мы с Арией синхронно прыскаем в кулаки, обмениваясь быстрыми, заговорщицкими смешками. Нэйт грозно сдвигает брови на переносице, но в глубине его карих глаз уже вовсю пляшут теплые, смешливые искорки.

— Живо все трое за мной, — бросает он через плечо, разворачиваясь на каблуках и открывая тяжелую железную дверь служебного входа. — Будете отрабатывать свое ночное самоуправство. Наказание я вам уже придумал.

Мы, словно банда провинившихся щенков, послушно бредем вслед за ним в прохладную глубину коридора, из последних сил сжимая губы, чтобы не рассмеяться в голос на весь клуб.

Нашим «жестоким» наказанием в итоге оказался мешок грязной картошки. Нет, не так. Целый мелища. Огромный, пыльный холщевый мешок, будто предназначенный для пропитания целой пехотной дивизии, а не для скромной кухни нашего подпольного бара.

Спустя десять минут мы уже сидим на закрытом заднем дворике за старым, щербатым деревянным столом. Перед нами красуются глубокий таз с ледяной водой, три тупых ножа и бесконечная, удручающая гора грязных земляных клубней.

Ария обреченно стонет на весь двор, драматично закатывая глаза к небу:

— Всё, официально заявляю: мой свежий маникюр обречен на мучительную смерть, — она вздыхает с видом великомученицы, аккуратно, двумя пальчиками подцепляя первую картофелину.

Ник в ответ зевает так широко и заразительно, что мне на мгновение кажется — он сейчас случайно проглотит собственный нож. Он принимается за работу лениво, медленно, с таким видом, будто каждое движение лезвия дается ему ценой титанических, героических усилий.

Я же просто молча и сосредоточенно работаю. Мои руки двигаются на чистом автопилоте, несмотря на ноющую боль в потянутом во время ночного тарана плече. Срезать кожуру. Опустить в миску с водой. Взять следующую. Срезать. Смыть грязь.

Тонкая стружка послушно летит на стол. Глядя на ровные, чистые клубни в воде, я неожиданно для самой себя нарушаю воцарившуюся тишину:

— Знаете… а ведь я когда-то безумно любила готовить.

Пальцы Арии замирают. Подруга тут же откладывает нож в сторону и смотрит на меня из-под растрепанной челки с высоко вздернутыми бровями:

— Ты сейчас это серьезно говоришь?

Ник, судорожно подавив очередной зевок, тоже удивленно приподнимает голову, с интересом разглядывая меня:

— Погоди, Рей. Ты реально умеешь готовить что-то сложнее тостов с джемом?

Я коротко усмехаюсь, чувствуя, как к щекам приливает непривычная, смущенная краска:

— Да. Раньше, еще в той… прошлой жизни, я готовила почти каждый день. Мне нравилось смешивать специи, искать новые вкусы. Это успокаивало.

Ник весело подмигивает мне, и его сонная маска моментально слетает:

— Ну всё, огненная девочка, теперь ты просто обязана это доказать на деле! Вызов принят. Либо ты кормишь нас шедевром, либо мы с Ари официально считаем это наглой ложью!

Подруга восторженно подхватывает его идею, громко захлопав в ладоши прямо над ухом Ника:

— Точно! Устроим сегодня после смены мини-шоу на кухне Нэйта! Только сразу всех предупреждаю на берегу: я занимаю почетное место главного и самого неподкупного дегустатора!

Дворик оглашается нашим дружным, искренним хохотом. И в этот момент, уворачиваясь от брызг воды, которыми в нас шутливо запустил Ник.

Глава 4

Ренайра, 15 лет.

Я живу в этом чужом, холодном доме уже две недели.

Хозяин почти не бывает здесь. Изредка он возвращается глубокой ночью, молча закидывает на кухонный стол пакет с каким-нибудь безвкусным фастфудом и коротким, немым кивком приказывает мне сесть. Мы едим в абсолютной тишине. Расправившись со своей порцией, он уходит вглубь коридора, с грохотом захлопывая за собой дверь. После той первой ночи, когда он в ярости разбил свой телефон о стену, я больше не слышала его голоса. Нас разделяет только его тяжелое, гнетущее молчание.

Но я устала. Я не создана для вечной тишины. Даже когда я жила с матерью-наркоманкой и её бесконечной вереницей грязных ухажеров, я никогда не сидела тише воды, забившись под плинтус. А еще я до тошноты устала от покупных бургеров, вечного сквозняка и этой звенящей пустоты вокруг.

Сделав глубокий вдох, я решаюсь. С меня хватит. Я должна поговорить с ним. Хотя бы узнать, как зовут моего надзирателя.

С трудом наскребя по сусекам остатки растраченной храбрости, я направляюсь к его комнате. Стучу в массивную деревянную створку. Тихо. В ответ — ни звука. Стучу настойчивее, но ответа снова нет. Поддавшись глупому порыву, я медленно толкаю дверь от себя.

Мрачнее места я в своей жизни не видела. Наглухо темные стены, угольно-черная мебель, тяжелые портьеры на окнах. Но при этом здесь царит идеальный, почти маниакальный порядок — каждая вещь лежит на своем строго отведенном месте, словно солдат на посту.

Осторожно переступаю порог, оглядываясь по сторонам. В этот самый момент за моей спиной с резким щелчком распахивается дверь смежной ванной комнаты. От неожиданности я испуганно вздрагиваю, и сердце со свистом ухает куда-то в пятки.

Он стоит в проеме, окутанный клубами белого пара. Из одежды на нем — лишь тяжелое темное полотенце, перехваченное на бедрах. Мокрые черные волосы небрежными прядями падают на лицо. На его мощном, тренированном теле нет ни единой татуировки, но вся кожа иссечена множеством старых, побелевших шрамов.

— Какого черта ты забыла в моей комнате? — его голос утробно рычит, буквально взрывая тишину помещения.

Я застываю на месте, как вкопанная, но из последних сил заставляю себя не отводить взгляд:

— Прости… Я хотела попросить…

Он бесшумно сокращает расстояние между нами, вырастая вплотную. Слишком близко. Мне приходится сильно закинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами. В его темных зрачках внезапно вспыхивает опасный, хищный азарт.

— И чего же ты захотела, колючка? — его тон падает на несколько октав, становясь зловеще низким.

Я до боли сжимаю кулаки в карманах, пряча дрожь в пальцах:

— Я устала жрать эту пластиковую фигню из доставок. Купи нормальные продукты. Я буду готовить сама, — выдавливаю я, упрямо глядя ему прямо в глаза.

Его губы кривятся в хищной, опасной усмешке:

— Маленькая, миленькая бестия решила покачать права?.. А может, мне стоит просто оставить тебя голодать в подвале, чтобы стала шелковой? — он наклоняется, и его горячее, пахнущее мятной пастой дыхание опаляет моё ухо.

Я судорожно сглатываю вставший в горле ком, но удерживаю голос ровным:

— Я всего лишь попросила продукты.

Мужчина долго, невыносимо долго молчит. Его тяжелый взгляд намертво цепляется за мое лицо, сканирует зажатые кулаки и этот мой прямой, упрямый, предсмертный взгляд. Я стою, боясь сделать даже микроскопический вдох. Внутри всё заледенело от ужаса, но опустить глаза сейчас для меня равносильно полному поражению.

Наконец он тихо, зло усмехается:

— Хочешь готовить, значит?

— Хочу, — твердо отзываюсь я.

Парень на секунду склоняет голову набок, словно крупный лесной зверь, изучающий добычу перед броском — стоит ли нападать или забава того не стоит. Затем он резко разворачивается и проходит мимо, едва не задев меня крепким плечом.

— Одевайся, — бросает он на ходу. — Едем в супермаркет.

Я продолжаю стоять посреди его спальни, растерянно хмурясь:

— Но у меня… у меня нет сменной одежды. Только то, в чем меня привезли.

Он даже не оборачивается, направляясь к шкафу:

— Шкаф открой. Возьми мою любую футболку, накинь сверху.

Я не двигаюсь с места, чувствуя себя глупо. Парень замирает, берется за край полотенца на бедрах и оборачивается через плечо с издевательской ухмылкой:

— Ты что, серьезно стоишь и ждешь, пока я начну переодеваться прямо перед тобой?

Вспыхнув до корней волос, я разворачиваюсь и пулей вылетаю из его комнаты.

Спустя полчаса я уже сижу на пассажирском сиденье его массивного внедорожника. В салоне царит мертвая тишина. Он молчит, уверенно сжимая руль, и эту изоляцию нарушает лишь утробный рев мощного мотора да шуршание асфальта под колесами. Дорожные огни Нью-Йорка размываются перед глазами в сплошные неоновые полосы, словно мы на полной скорости несемся куда-то в никуда.

Внезапно — резкий скрип тормозов. Мы останавливаемся у огромного круглосуточного гипермаркета. За стеклом витрин горит холодный, безжизненный люминесцентный свет.

Мой конвоир коротко кикает в сторону входа:

— Иди. Выбирай всё, что посчитаешь нужным.

Я нерешительно замираю, боясь открыть дверцу. Он повторяет жест — на этот раз более резко, властно: «Иди».

Вылезаю на прохладный воздух. Парень бесшумной тенью следует прямо за мной. Его тяжелые, мерные шаги за спиной ощущаются как неподъемный груз, который мне никогда не сбросить с плеч. Внутри магазина пахнет свежим хлебом и ледяным пластиком. Я застываю перед первыми же полками, абсолютно растерянная. Смотрю на бесконечные ряды упаковок и не понимаю, с чего вообще нужно начинать.

Вдруг его низкий голос раздается у самого моего уха:

— Я сказал: бери всё, что надо. Любые продукты.

Я вздрагиваюсь так сильно, что едва не выронила из рук пластиковую корзинку. Парень даже не думает извиняться за то, что напугал. Просто монолитом высится рядом, словно персональный конвой.

Пытаясь унять внутреннюю дрожь, я принимаюсь лихорадочно скидывать в корзину всё, что всплывает в памяти: свежее мясо, овощи, зелень, специи, крупы. Набираю только самое базовое, необходимое для сытного ужина. На кассе он молча достает толстую пачку купюр и расплачивается, даже не глядя на итоговый чек. Перехватив все тяжелые пакеты одной рукой так легко, словно они весят не больше пуха, он направляется к выходу.

Мы выходим на парковку. Ночной воздух колючим ветром бьет в лицо. Я машинально перевожу взгляд вдаль, туда, где темное шоссе растворяется в ночной глуши. Наверное, в моих глазах проскальзывает слишком явная мысль о побеге.

Потому что его ледяной голос мгновенно режет пространство над ухом:

— Только подумай сбежать от меня, колючка — и я лично тебя сломаю.

Он бросает эти страшные слова абсолютно равнодушно, как непреложный, давно доказанный факт. А затем спокойно проходит мимо, даже не удостоив меня мимолетным взглядом, и укладывает пакеты в багажник. Захлопнув дверцу, он открывает передо мной пассажирский вход. Я сажусь в салон в полном молчании, чувствуя, как внутри всё окончательно каменеет от этого первобытного страха.

Вернувшись в дом, я сразу же забиваюсь на кухню и принимаюсь за готовку. Парень усаживается на стул в углу, скрестив ноги, и просто молча наблюдает за каждым моим движением. Тихо. Без единого слова.

Пытаясь абстрагироваться от его тяжелого взгляда, я мариную стейки в специях, ловко нарезаю овощи для гарнира, расставляю баночки по местам. Мои руки двигаются быстро, почти механически, но в этой кухонной суете я внезапно нахожу какое-то странное, спасительное успокоение.

— Ты бы хоть имя свое назвал для приличия, — бросаю я как бы невзначай через плечо, искоса наблюдая за его реакцией.

— Обойдешься, — лениво прилетает в ответ.

— Ну и зануда, — бурчу я себе под нос, переворачивая мясо на сковороде.

Он едва заметно усмехается самым уголком губ, не сводя с меня глаз:

— Где ты научилась так управляться с ножом?

Я тяжело вздыхаю, не оборачиваясь к плите:

— Кулинарные передачи по телеку смотрела, когда делать было нечего. Матери вечно было не до меня, у нее свои интересы в жизни имелись. Приходилось самой выживать, чтобы с голоду не сдохнуть. Иногда её очередные ухажеры приносили нормальные продукты… Один из них был ничего, — добавляю я совсем тихо, тише шепота. — Жалел меня. Подкармливал.

Парень молчит несколько секунд, переваривая услышанное, а затем резко, безжалостно бьет вопросом наотмашь:

— Твоя мать — шлюха?

Я резко замираю и вскидываю голову, разворачиваясь к нему всем телом:

— Мог бы и не выражаться так уродливо! — холодно бросаю я, сжимая в руке лопатку.

— Я ведь не тебя так назвал. Только её, — он даже не моргает под моим гневным взглядом.

— Всё равно паршиво это слышать, — грубо отрезаю я, с грохотом отправляя противень с овощами в разогретую духовку. — Родителей, знаешь ли, не выбирают.

Он откровенно ухмыляется, забавляясь моей реакцией:

— Успокойся, колючка. На правду глупо обижаться.

— Мне плевать на твою «правду»! — зло бросаю я, с силой вытирая влажные ладони о кухонное полотенце.

Мужчина неожиданно смеется. Не той пугающей, злой усмешкой, а легко, искренне, по-настоящему.

— А мне нравится, когда ты злишься, — протягивает он, подавшись вперед. — С тобой тут хотя бы скучно не будет.

— Я тебе не комнатная игрушка.

— Ошибаешься, девочка. Ты — именно моя игрушка, — спокойно констатирует он, словно озвучивает прогноз погоды.

— Лучше молчи, — фыркаю я, разворачиваясь обратно к плите. — Знаешь, ты мне гораздо больше нравился, когда изображал немого.

— Значит, ключевое слово — всё-таки «нравлюсь»? — в его низком голосе отчетливо сквозит откровенная, наглая насмешка.

— О-о-очень, — драматично растягиваю я гласные, выразительно закатывая глаза к потолку. — Просто с ума схожу от твоей вечно недовольной физиономии.

Он снова коротко смеется, явно получая колоссальное удовольствие от нашей пикировки:

— Чертовски приятно это слышать, колючка.

Я принимаюсь лихорадочно убирать со стола лишние приборы, лишь бы больше не встречаться с ним взглядом.

— И как мне в итоге к тебе обращаться? Или самой кличку придумать?

— Цербер, — без тени шутки отзывается он из полумрака кухни.

Я замираю на месте и удивленно вскидываю бровь:

— Хорошо придумал. Прямо под твой характер, подходит идеально.

Парень лениво откидывается на спинку стула, заложив руки за голову:

— Это не кличка. Это мое настоящее имя.

Я растерянно моргаю, в полном недоумении уставшись на него:

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно, — равнодушно бросает он, будто называет цвет кухонного гарнитура.

В этот момент аппетитный запах запеченного мяса окончательно заполняет кухню. Я аккуратно выкладываю сочные стейки на тарелки, щедро добавляю обжаренные овощи и ставлю одну порцию прямо перед ним. Вторую забираю себе и опускаюсь на стул напротив.

Цербер молча принимается за еду. Я следую его примеру, стараясь смотреть исключительно в собственную тарелку. Воцарившаяся между нами тишина кажется невероятно тяжелой, но на удивление — больше не враждебной. Скорее... пустой, выжидающей.

Я уже почти заканчиваю с ужином, когда кожей чувствую на себе его пристальный, неподъемный взгляд. Медленно поднимаю глаза. Вилка застывает в моих пальцах.

Цербер внимательно всматривается в мое лицо. Но сейчас в его глазах нет прежнего оценивающего холода или издевательской насмешки. Он словно мысленно проводит какие-то сложные расчеты. Взвешивает что-то, известное ему одному.

— Ты странная, — роняет он наконец, нарушая тишину.

— Спасибо за комплимент, — сухо отзываюсь я, поспешно опуская глаза обратно в тарелку.

Он едва заметно ухмыляется, но на этот раз без капли привычной злости:

— Ты не ломаешься.

Эти слова звучат на удивление тихо, почти с искренним, затаенным удивлением. Будто он озвучил мысль, которую адресовал самому себе, а не мне. Я лишь крепче поджимаю губы, совершенно не представляя, что на такое нужно отвечать.