Водный барон. Том 2

Он снимет давление с иска. Я дам ему Савву.

Осталось довести план до конца.

Но где-то глубоко внутри память Глеба шептала — это опасная игра. Воевода не прощает ошибок. Одно неверное движение — и я мёртв.

Но другого выхода не было.

Только вперёд.

Я вернулся от избушки к рассвету. Шёл долго, обдумывая встречу с Воеводой, просчитывая следующие шаги.

Сделка заключена. Воевода снимет давление с иска. Я дам ему Савву через коллективную жалобу купцов.

Осталось организовать это. Быстро. Воевода не любит ждать.

Слобода ещё спала, когда я дошёл до Обители. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона.

Я подходил к своей комнате, думая о том, как лечь спать на пару часов перед началом работы.

И замер.

Перед калиткой, на стволе старой берёзы, что росла у входа, было что-то чёрное.

Я подошёл ближе, прищурился.

Ворон.

Мёртвый ворон, приколотый к дереву ножом.

Птица висела распластанная, крылья раскинуты, голова свисала. Нож прошёл сквозь грудь, глубоко вонзился в кору берёзы.

Я остановился в нескольких шагах, глядя на это зрелище.

Вестник смерти.

Память двух моих жизней подсказывала: ворон на Руси — символ тёмных сил, смерти, беды. Прибить мёртвого ворона к порогу — это проклятие, угроза.

Я подошёл ближе, рассматривая нож.

Грубая работа. Железный клинок, без украшений, простая деревянная рукоять, обмотанная кожей. Царапины на лезвии, следы долгого использования.

Похож на те, что были у ушкуйников в логове.

Память Мирона всплыла — когда я был в лагере ушкуйников, видел, как они точили такие же ножи, готовились к рейдам.

Я аккуратно вытащил нож из дерева. Ворон упал к моим ногам.

Я повернул нож в руках, изучая.

Не от Саввы. Савва играет в политику, использует суды, переговоры. Это не его стиль.

Это от криминала. От тех, кто действует напрямую.

Я посмотрел на ворона, лежащего на земле.

Сообщение. Демонстрация.

«Мы знаем, где ты живёшь. Мы можем подойти к самому твоему дому. Мы можем достать тебя в любой момент».

Егорка выбежал из соседней комнаты, запыхавшийся.

— Мирон! Я услышал шум... Что это?

Он увидел ворона, побледнел.

— Что... что это значит?

Я поднял нож, показал ему.

— Угроза. От ушкуйников.

Егорка уставился на меня.

— Ушкуйников? Но... но мы же уничтожили их связь с Авиновыми. Гракч арестован. Банда рассеяна.

Я покачал головой.

— Гракч арестован. Но их шайка «Чёрная Щука» больше, чем один человек. Остались другие. И они поняли, что я — тот, кто разрушил их схему.

Я посмотрел на нож.

— Савва, возможно, нанял их. Или они действуют сами, из мести. Неважно.

Я сунул нож за пояс.

— Важно то, что теперь у меня враг не только среди купцов и чиновников. Враг среди бандитов.

Егорка посмотрел на ворона, потом на меня.

— Мирон, это серьёзно. Ушкуйники не играют в игры. Они убивают.

— Знаю.

Я поднял ворона за крыло, понёс к краю участка, бросил в кусты.

Символ убран. Но угроза остаётся.

Я вернулся к Егорке.

— Нужно быть осторожнее. Не ходить одному по ночам. Держаться людных мест днём.

— А что насчёт Воеводы? Он может защитить нас?

— Воевода защитит себя. Не меня. Наша сделка не включает личную охрану.

Я посмотрел на дом, на калитку, где ещё виднелся след от ножа на берёзе.

Ушкуйники знают, где я живу. Они были здесь. Могли убить меня, если бы захотели. Но не убили.

Пока что это только предупреждение.

«Мы видим тебя. Мы ждём. Одна ошибка — и мы придём».

Я повернулся к Егорке.

— Иди, отдыхай. Днём начнём работу с купцами. Нужно организовать коллективную жалобу на Авиновых. Быстро.

Егорка кивнул, но не двинулся с места.

— Мирон, ты уверен, что мы справимся? Савва, Воевода, теперь ещё и ушкуйники... Врагов слишком много.

Я посмотрел на него, положил руку на плечо.

— Справимся. Потому что у нас есть то, чего нет у них.

— Что?

— Правда. И люди, которые готовы за неё бороться.

Я отпустил его плечо.

— Иди. Отдохни. Впереди тяжёлый день.

Егорка кивнул, ушёл.

Я остался стоять у калитки, глядя на след ножа на берёзе.

Метка. Знак смерти.

Память Глеба подсказывала — криминальные структуры не прощают тех, кто разрушает их бизнес. Ушкуйники потеряли схему с Авиновыми, потеряли деньги, потеряли лидера.

Они будут мстить.

Вопрос только — когда.

Я сжал рукоять ножа за поясом.

Два фронта войны. Савва и Воевода — политическая битва. Ушкуйники — физическая угроза.

Нужно закончить с Саввой быстро, пока ушкуйники не нанесли удар.

Потому что если они нападут сейчас, когда я ещё не добил Авиновых, всё рухнет.

Я вошёл в дом, закрыл дверь, запер на засов.

Сел за стол, положил нож перед собой.

Мёртвый ворон. Предупреждение.

Игра стала смертельной. Не переносной, не метафорической.

Реально смертельной.

Я посмотрел в окно, где рассвет разгонял тьму.

Только вперёд. Нет пути назад.

Либо я уничтожу всех врагов, либо они уничтожат меня.

Глава 5

Утро было серым, тревожным. Сквозь маленькие оконца комнаты пробивался тусклый рассвет, освещая стол, на котором лежал нож — тот самый, которым был приколот ворон.

Я сидел, глядя на него, обдумывая план действий.

Один день. Может, меньше. Нужно организовать коллективную жалобу купцов, довести дело до Воеводы, получить официальную защиту.

До того, как ушкуйники нанесут удар.

Дверь скрипнула. Я обернулся.

Агафья стояла на пороге. Её лицо было серым, застывшим, как будто окаменевшим от шока. Глаза сухие, без слёз, но в них была такая боль, что я почувствовал, как внутри всё сжалось.

Она вошла, не говоря ни слова, прошла к ларю в углу комнаты. Открыла его, начала доставать вещи.

Я встал.

— Мам...

Она не обернулась. Её руки двигались методично, механически. Она достала узелок, развернула его на полу. Положила туда краюху хлеба, завёрнутые в ткань монеты, маленькую икону Богоматери.

Она собирается.

Я подошёл ближе.

— Мам, что ты делаешь?

Агафья наконец обернулась. Её голос был ровным, без надрыва, отчего звучал ещё страшнее:

— Сборы займут час. Я схожу к Серапиону, возьму благословение и немного денег на дорогу. Уходим сегодня же.

Я замер.

— Куда ты собралась?

Агафья продолжала складывать вещи.

— Не знаю. В другую слободу. В деревню. Куда угодно. Подальше отсюда.

Я покачал головой.

— Мам, нас везде найдут. У Авиновых руки везде. Бегство — это признание слабости. А в дороге мы будем просто беззащитны.

Агафья остановилась, выпрямилась, повернулась ко мне. В её глазах была холодная, абсолютная решимость.

— Мне плевать, найдут они нас или нет. Но здесь они придут прямо в дом.

Она подошла к столу, указала на нож.

— Я видела этот знак, Мирон. Это не просто угроза. Это метка. Они показали, что им плевать на Воеводу и на твой суд. Им плевать на закон. Им нужна наша жизнь.

Её голос задрожал, но она сдержалась.

— Мы — не бояре! У нас нет дружины, чтобы защищаться от ушкуйников! Ты думаешь, что можешь воевать с ними? Они убийцы, Мирон! Они режут людей, как скот!

Я смотрел на неё, чувствуя её страх, её боль.

Она права. Мы беззащитны против банды. Если они придут ночью, мы не выживем.

Но память Глеба подсказывала — бегство не решение. Бегство — это смерть, только отложенная.

Агафья вернулась к узелку, продолжала собирать вещи. Её руки дрожали.

— Я не для того молилась, чтобы ты жив остался! — впервые в её голосе прорвалась злость, сильная, материнская. — Я не для того видела смерть, чтобы ты снова лез в петлю, только уже не за долги, а за свою гордыню!

Она повернулась ко мне, в её глазах были слёзы.

— Я не переживу, если ты останешься здесь и с тобой что-то случится! Ты понимаешь? Не переживу!

Она опустилась на лавку, закрыла лицо руками.

Я подошёл к ней, присел рядом. Положил руку на её плечо.

— Мам, послушай меня.

Она подняла голову, смотрела на меня сквозь слёзы.

Я говорил спокойно, логично, как учил Глеб:

— Если мы уйдём сейчас, они выиграют. Они заберут дом, причал, лодку. И они будут знать, что ты прячешься, а значит — ты уязвима. Бежать — это подарить им победу.

Агафья покачала головой.

— Мне всё равно,что будет с домом. С причалом. С лодкой. Мне важно, чтобы ты был жив.

Я сжал её плечо.

— Я буду жив. Потому что я знаю, как их ударить.

Агафья уставилась на меня.

— Как?

Я встал, прошёлся по комнате.

— Ушкуйники — бандиты. Они сильны, когда действуют в тени. Когда никто не знает, кто они, где они, что делают.

Я повернулся к ней.

— Но если я выведу их на свет, они потеряют силу. Потому что Воевода не может позволить бандитам открыто угрожать людям в его волости. Это подрывает его власть.

Агафья нахмурилась.

— Ты хочешь пойти к Воеводе?

— Да. Я попрошу его прилюдно объявить о защите меня и тебя. Дать нам охрану. Сделать так, чтобы вся Слобода знала: мы под защитой высшей власти.

Я посмотрел на нож.

— Когда ушкуйники поймут, что мы не беззащитны, что к нам приставлены стрельцы, они отступят. Потому что нападение на нас означает войну с Воеводой. А этого они не хотят.

Агафья молчала, её лицо было напряжённым.

— Ты уверен, что Воевода согласится?

— Согласится. Потому что ему выгодно. Я помогаю ему уничтожить Авиновых. А в обмен он даст мне щит — прилюдную защиту.

Я подошёл к ней, присел на корточки, взял её за руки.

— Мам, дай мне один день. Сутки. Я сделаю так, что бояться будут они, а не ты.

Агафья смотрела на меня долго, изучающе. В её глазах была борьба — страх за сына и вера в него.

Наконец она медленно кивнула.

— Один день. Если к закату ты не решишь это, и я не увижу, что они отступили... уходим. Без разговоров.

— Договорились.

Агафья сжала мои руки.

— Обещай мне, Мирон. Обещай, что будешь осторожен.

— Обещаю.

Она отпустила мои руки, встала, пошла к узелку. Развязала его, начала складывать вещи обратно в ларь.

Я смотрел на неё, чувствуя облегчение.

Она дала мне не оправдание, а ультиматум. Один день.

Она права. Но я не могу бежать. Значит, нужно сделать так, чтобы бояться стали они.

Щит должен быть публичным.

Я встал, взял нож со стола, сунул за пояс.

— Иду к Воеводе. Сегодня же.

Агафья обернулась.

— Сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше. Каждый час промедления — это риск.

Я подошёл к двери, остановился, посмотрел на неё.

— Закрой дверь на засов. Никого не впускай, кроме меня и Егорки. Я вернусь к вечеру.

Агафья кивнула, её лицо было бледным, но решительным.

Я вышел, закрыл дверь за собой. Услышал, как она заскрипела засовом.

Один день. До заката.

Нужно получить щит от Воеводы. Публичную защиту. Чтобы ушкуйники отступили.

А потом — нанести удар по Авиновым. Быстро. Пока враги не успели опомниться.

Я пошёл прочь, сжимая рукоять ножа за поясом.

Щит и меч. Защита и атака.

Так выигрывают войны.

Я встретился с Егоркой в старом сарае за Обителью — нашем обычном тайном убежище.

Он уже ждал, сидел на ящике, лицо встревоженное.

— Мирон, что случилось? Ты выглядишь... напряжённым.

Я сел напротив, достал бересту и уголь, начал рисовать схему.

— Мать хочет бежать. Дала мне один день — до заката. Если не решу проблему с ушкуйниками, уходим.

Егорка побледнел.

— И что ты будешь делать?

Я рисовал круги на бересте, связывая их стрелками.

— Анализировать угрозу. Находить активы. Использовать их.

Я написал в центре: УШКУЙНИКИ.

Вокруг — три круга: САВВА, ВОЕВОДА, МИРОН.

— Смотри, — сказал я, указывая углём. — Ушкуйники — это исполнители. Они не действуют сами по себе. Кто-то платит им. Кто-то заказал угрозу.

Я нарисовал стрелку от Саввы к ушкуйникам.

— Савва. Он нанял их. Чтобы запугать меня. Может, даже убить, если переговоры не сработали.

— Понятно. Но как это помогает?

Я нарисовал вторую стрелку — от ушкуйников к Воеводе.

— А вот здесь интересно. Ушкуйники платили Воеводе. Десять серебром в месяц. За закрытие глаз на их рейды.

Я посмотрел на Егорку.

— Значит, Воевода связан с ушкуйниками. Он — часть той же цепи, что и Савва.

— То есть... Савва платит ушкуйникам, ушкуйники платят Воеводе. Они все связаны.

— Именно. И вот в чём моя стратегия.

Я нарисовал третью стрелку, соединяющую Савву и Воеводу.

— Савва не может тронуть меня лично — слишком публично, слишком рискованно. Но он платит разбойникам, которым, в свою очередь, платит Воевода.

Я посмотрел на схему.

— Я должен стравить их. Заставить Воеводу поверить, что Савва его подставляет.

— Как?

— Через страх. Воевода боится публичного позора. Боится, что его связь с ушкуйниками всплывёт.

Я наклонился вперёд.

— Я дам ему понять: если я умру от рук ушкуйников, его связь с ними откроется. Но если он защитит меня, даст законную охрану — все останется в тайне.

Егорка уставился на меня.

— Ты хочешь запугивать Воеводу?

Я покачал головой.

— Не запугивать. Предложить сделку. Я уже договорился с ним о том, что дам ему Савву. Теперь я покажу ему, что Савва — угроза не только мне, но и ему самому.

Я нарисовал крестик на круге с надписью «Ушкуйники».

— Ушкуйники, которые платили Воеводе, теперь получили от Саввы заказ на моё убийство. Савва платит им за молчание о доле Воеводы.

Я посмотрел на Егорку.

— Если я умру, правда о связи Воеводы с ушкуйниками выйдет наружу. Есть у меня верный человек. И он явится к князю, если со мной что случится, и все расскажет.

Егорка медленно улыбнулся.

— Хочешь заморочить ему голову? У тебя нет такого человека.

— Воевода этого не знает. Главное — заставить его поверить, что он есть.

Я встал, начал ходить по сараю.

— Воевода получит от меня сообщение. Не напрямую — через посредника. Через кого-то, кому он не может отказать.

Я остановился.

— Нужен слуга Воеводы. Не стрелец, не офицер. Доверенное лицо. Кто-то, кто имеет личный доступ к нему.

Егорка задумался.

— Я знаю одного. Старик Фома. Он приносит Воеводе еду, убирает покои. Работает у него много лет.

— Отлично. Найди его. Передай ему записку для Воеводы.

Я сел, взял чистую бересту, начал писать:

«Воеводе. Ушкуйники, которые платили вам 10 серебром в месяц, теперь получили от Саввы Авинова заказ на убийство Мирона Заречного. Савва платит им за молчание о вашей доле. Если Мирон умрёт, его верный человек сделает так, что князь все узнает. Но если Воевода защитит Мирона прилюдно, всё останется в тайне. Выбор за вами. У вас час на решение».

Я свернул бересту, запечатал воском.

— Передай Фоме. Скажи, что это срочно. Жизнь и смерть.

Егорка взял записку.

— А если Воевода решит просто убить тебя? Прямо сейчас?

— Не решит. Потому что в записке сказано: князь все узнает, если я умру.

Я посмотрел на Егорку.

— Воевода испугается. Он поймёт: Савва его подставляет. Использует ушкуйников, которые связаны с Воеводой, чтобы убить меня. А если я умру, Воевода останется единственным подозрительным звеном в цепи.

— Ты стравливаешь их.

— Именно. Воевода поймёт: Савва — не союзник, а угроза. И чтобы защитить себя, Воевода должен защитить меня.

Я сел обратно.

— Когда Воевода получит записку, он вызовет меня. На ничейную землю. Захочет поговорить, понять, насколько серьёзна угроза.

— И там я предложу ему решение. Публичную защиту. Официальную охрану. В обмен на моё молчание и помощь в уничтожении Саввы.

Егорка посмотрел на схему на бересте.

— Это опасно, Мирон. Очень опасно.

— Знаю. Но у меня нет выбора. Агафья дала мне один день. Это единственный способ остановить ушкуйников, не убегая.

Я встал.

— Иди. Найди Фому. Передай записку. Быстро. Время идёт.

Егорка встал, сунул записку за пояс.

— Хорошо. А ты?

— Я буду готовиться к встрече с Воеводой. Продумывать аргументы. Строить план разговора.

Егорка кивнул, пошёл к выходу, остановился у двери.

— Мирон, а если Воевода не поверит? Если решит, что наводишь тень на плетень?

Я посмотрел на него.

— Тогда мне придётся показать ему, что все так и будет. Дать ему доказательство, что все сведения переданы верному человеку.

— Серапион. Я попрошу его написать письмо. Запечатать. Сказать, что оно будет отправлено князю, если со мной что-то случится. Воевода уважает Обитель. Он поверит, что Серапион так и сделает.

Егорка медленно улыбнулся.

— Ты всё продумал.

— Всё. Теперь иди. У нас мало времени.

Егорка ушёл.

Я остался один, глядя на схему на бересте.

Стратегия клинка. Использовать страх Воеводы против Саввы. Заставить их бояться друг друга.

А я — в центре. Держу баланс. Управляю игрой.

Память Глеба подсказывала — это опасная тактика. Игра с огнём. Один неверный шаг — и обе стороны обрушатся на меня.

Но другого пути нет.

Только вперёд.

Вызов пришёл через час.

Тот же мальчишка принёс записку:

«Рыбацкая избушка. Сегодня ночью. Час после полуночи. Приди один».

Я сжёг записку, как и в прошлый раз.

Воевода клюнул. Испугался. Хочет поговорить.

Ночь была холодной, беззвёздной. Я шёл к избушке на нейтральном берегу, оставив Егорку на полпути — как страховку.

— Если не вернусь через два часа, иди к Серапиону, — сказал я ему. — Скажи, чтобы отправлял письмо.

Егорка кивнул, его лицо было бледным.

— Удачи, Мирон.

Я пошёл дальше, один.

Избушка стояла на берегу, тускло освещённая изнутри свечой. Дым шёл из трубы.

Я толкнул дверь, вошёл.

Воевода сидел за простым столом, в обычном кафтане, без парадного наряда. Его лицо было озабоченным, жёстким. Глаза холодные, оценивающие.

Я заметил тень в углу — кто-то стоял там, скрытый полумраком.

Лучники. Как и в прошлый раз.

Воевода не предложил мне сесть. Смотрел на меня молча, долго.

Затем произнёс холодно:

— Ты либо мудрец, либо самоубийца.

Я молчал, встречая его взгляд.

Воевода продолжал:

— Объясни, зачем ты затеял эту игру. Глупец уже лежал бы на дне, но ты жив. Говори. И говори только правду.

— Я здесь, чтобы показать вам настоящую угрозу.

Я сделал паузу.

— Вы знаете, что Авиновы хотят меня устранить за делишки Касьяна. Вы знаете, что они используют для этого ушкуйников.

— Это не новость. Савва всегда использовал грязные руки для грязной работы.

— Но вот что вы не знаете.

Я наклонился вперёд, мой голос стал твёрже, холоднее:

— Воевода, вы знаете, что ушкуйники платили вам десять серебром каждый месяц. Савва Авинов, заказав мою смерть, платит им, чтобы они молчали о вашей доле.

Воевода замер, его лицо окаменело.

Я продолжал, не отводя взгляда:

— Если меня убьют, доказательство связи Авиновых с ушкуйниками через краденый мех исчезнет. А вы останетесь единственным звеном, которое связывает государева мужа с разбойниками.

Тишина обрушилась на избушку.

Воевода смотрел на меня, его дыхание участилось. Впервые я видел, как он меняется в лице. Ярость смешивалась с паникой.

Он встал резко, его голос был низким, угрожающим:

— Ты смеешь запугивать меня?!

Я покачал головой.

— Я показываю вам настоящего врага.

Я сделал шаг вперёд, мой голос стал жёстче:

— Савва использует ушкуйников не против меня. Он использует их против вас.

Воевода нахмурился.

— Что ты хочешь сказать?

— Подумайте. Если я умру от рук ушкуйников, кто будет виноват? Кто получит вопросы из столицы?

Я наклонился к нему:

— Вы. Потому что на вашей территории безнаказанно творится разбой, убивают людей. Потому что вы не можете с этим справиться. Князь пришлёт дозорщика. Начнётся дознание. И тогда всплывёт всё.

Воевода медленно сел обратно, его лицо было напряжённым.

— Ты говоришь, что Савва готовит мне ловушку?

— Именно. Моя смерть — лишь повод для проверки из столицы. Савва готовит смещение, чтобы поставить своего человека на ваше место.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Савва — не ваш союзник. Он — ваш враг. И он использует меня как приманку, чтобы уничтожить вас.

Воевода молчал долго, его пальцы барабанили по столу.

Затем он произнёс медленно:

— Допустим. Что ты предлагаешь? Я не могу отправить за тобой армию.

— Не нужна армия. Нужен законный повод обезвредить Савву.

Я наклонился вперёд.

— Дайте мне законное место. Назначьте меня вольнонаёмным смотрителем пристаней с правом доклада лично вам. Публично возьмите под защиту.

Воевода нахмурился.

— Зачем?

Я объяснил:

— Тронуть меня теперь — значит объявить войну вам. Савва не пойдёт на это, ему нужен законный вид. Это не защита, это ловушка для него.

— А ушкуйники не посмеют тронуть человека Воеводы. Потому что это будет означать прямое оскорбление государевой власти. И тогда на них начнётся настоящая охота.

Воевода смотрел на меня, оценивая.

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебя неприкосновенным?

Я покачал головой.

— Я хочу, чтобы вы сделали меня вашими глазами в делах Авиновых.

Я наклонился ближе.

— Я буду докладывать вам обо всех их действиях. Обо всех схемах, обманах, нарушениях. Вы получите полную картину их преступлений. И тогда у вас будет легальный повод конфисковать их имущество.

Я посмотрел на него.

— В обмен я получаю публичную защиту. Официальный статус. И Савва больше не сможет использовать против меня ни суды, ни бандитов.

Воевода молчал, его взгляд был тяжёлым, оценивающим.

Затем он медленно кивнул.

— Сделка.

Он встал, подошёл ближе.

— Твоя жизнь в обмен на лояльность. Ты будешь моими глазами в делах Авиновых.

Он наклонился, его голос стал угрожающим:

— Но знай: одной ошибки будет достаточно, чтобы я стёр тебя в порошок.

— Понял.

Воевода выпрямился.

— Завтра утром приходи в Волостной двор. Публично. Я объявлю о твоём назначении. Дам тебе охрану — двух стрельцов. Они будут при тебе постоянно.

— Это будет сигнал. Для Саввы. Для ушкуйников. Для всей Слободы. Ты под моей защитой.

— Благодарю.

Воевода развернулся, пошёл к двери, остановился на пороге.

— Мирон Заречный. Ты играешь в опасную игру. Но я вижу, что ты умеешь играть.

Он посмотрел на меня через плечо.

— Не разочаруй меня.

Он вышел, растворился в ночи.

Я остался стоять в избушке, глядя на дверь.

Сделано. Получил публичный щит от центральной власти.

Официальный статус. Охрана. Защита.

Теперь Савва не может использовать ни суды, ни бандитов. Потому что я — человек Воеводы.

Память Глеба подсказывала — это опасная игра. Я только что продал себя Воеводе. Стал его инструментом. Его глазами.

Но я жив. Агафья будет в безопасности. И у меня есть щит.

Теперь можно взять меч. И нанести финальный удар по Авиновым.

Я вышел из избушки, пошёл обратно к Егорке.

Холодный ветер дул в лицо, но внутри было тепло.

Завтра утром начнётся новая игра. Публичная. На виду у всей Слободы.

И эту игру я выиграю.

Утро было ясным, холодным. Я шёл на Торговую площадь вместе с Егоркой, чувствуя, как внутри всё напряжено, как струна.

Сегодня. Публичное объявление. Щит станет видимым.

Агафья проводила меня до двери, её лицо было бледным, но решительным.

— Ты обещал, — сказала она тихо. — К закату всё решится.

— Решится. Сегодня.

Торговая площадь была полна народу — купцы, торговцы, простой люд. Самое людное место в Слободе.

Именно здесь. На виду у всех.

Мы с Егоркой стояли у края площади, ждали.

— Мирон, ты уверен, что Воевода придёт? — прошептал Егорка.

— Придёт. Ему нужно показаться. Чтобы все видели, что я под его защитой.

Прошло несколько минут. Люди торговались, кричали, смеялись. Обычный день.

Затем по площади прошёл звук — лязг доспехов, топот сапог.

Я обернулся.

Офицер стрельцов Воеводы шёл через площадь. Тот самый, что арестовывал Касьяна. Данила Ратный.

За ним — двое стрельцов с копьями.

Толпа расступалась, затихала. Все смотрели.

Данила подошёл прямо ко мне, остановился. Его лицо было серьёзным, официальным.

Он поднял руку, привлекая внимание толпы.

Затем произнёс громко, так, чтобы все слышали:

— Мирон Заречный!

Я выпрямился.

Данила продолжал, его голос звучал чётко, властно:

— По указу Воеводы за особые заслуги в деле о хищении княжеского имущества ты назначаешься вольнонаёмным Смотрителем пристаней Воеводы!