Босс или дядя Степа достань воробушка

— Но он же не кричал.

— Это тебя утешает?

— Немножко, — честно отвечает Миша. — Когда взрослые кричат, хуже.

Я молчу. Он тоже молчит пару секунд, потом спрашивает:

— Мам, а если человек сердится, это еще не значит, что он плохой?

Я смотрю на открытую книжку, но строчки уже давно плывут мимо.

— Не значит, — говорю я.

— Вот. Я так и думал.

Он укладывается поудобнее, подсовывает динозавра себе под бок и уже сонно бормочет:

— Ты только ему сразу все не прощай.

— Даже не собиралась.

— И динозавр тоже.

— Очень хорошо.

— Но потом можно еще посмотреть, — добавляет он, зевая. — Вдруг он все-таки исправится.

Я улыбаюсь. На этот раз по-настоящему.

— Ты страшно мудрый человек, ты знаешь?

— Я знаю, — сонно отвечает Миша. — Просто маленький пока.

Через минуту он уже почти спит.

Я закрываю книжку, поправляю ему одеяло и вдруг понимаю: дело уже не в дяде Степе. Меня добивает то, с какой спокойной уверенностью Миша все еще оставляет Степану шанс.

Я сижу на кухне, слушаю его дыхание из комнаты и смотрю в темное окно. В голове крутится одна и та же картинка: Степан протягивает Мише динозавра. Молча, не отводя взгляда.

Я прокручиваю это снова и снова и каждый раз спотыкаюсь об одно и то же: почему больнее всего именно от этого? Не от его слов «наше сотрудничество закончено». Не от того, как он смотрел на документ в Мишиных руках. А от того, как он спокойно отдал игрушку.

Я закрываю лицо руками и сижу так несколько минут.

Потом ложусь на диван, накрываюсь пледом и закрываю глаза. В комнате тихо, только Шурик изредка шуршит в клетке.

Сейчас надо бы просто отключиться. Но в голове снова его лицо, его голос и зеленый динозавр на краю стола.

А завтра мне все равно придется решать, что делать дальше.

Глава 10. Степан

Я захожу в офис ровно в восемь тридцать, и первое, что замечаю — в приемной тихо. Тишина ровная, офисная, правильная. Никаких детских голосов, никакого шуршания в клетке, никаких карандашей на столике у дивана.

Приемная выглядит именно так, как должна выглядеть приемная генерального директора: чистая стойка, ровные папки, стекло без отпечатков. Марина за монитором.

Я останавливаюсь на секунду у входа и позволяю себе короткий вдох. Хотя бы начало дня нормальное.

— Доброе утро, Степан Евгеньевич. — Марина поднимается почти сразу.

— Доброе.

Она ждет, что я скажу что-то еще. Но я не считаю нужным. Вчерашний день закрыт, люди, надеюсь, сделали выводы. Приемная снова похожа на приемную, а не на филиал домашнего кружка с животными.

У двери в кабинет уже стоит Илья с папкой и планшетом. По лицу видно: он пришел не поздравлять меня с победой над хаосом.

— Доклад? — спрашиваю я.

— Да, Степан Евгеньевич.

— Заходи.

Я открываю дверь, прохожу к столу и снимаю пиджак. В кабинете тоже порядок. На столе только документы, ноутбук, телефон и ручка. Никаких зеленых динозавров, никаких детских пометок, никаких следов чужой жизни. Сажусь в кресло, поправляю перед собой папку.

— Что по сделке?

Илья кладет передо мной документы.

— Слияние по графику формально еще держим. Но по документам проседаем.

Я открываю папку.

— Насколько?

— Сильно.

Поднимаю голову.

— Мне не нужны общие слова. Говори конкретнее.

— Тогда так: правки Соболевой по приложению еще не внесены.

На секунду пальцы замирают на бумаге.

— В смысле, не внесены?

— Их начали переносить, но не закончили.

— Почему?

Илья делает вдох, который я уже умею распознавать. Сейчас будет что-то неприятное.

— Один из юристов вчера написал заявление об уходе.

— Прекрасно. И?

— Два стажера остаются, но они не тянут такой объем. Основные юристы сейчас одновременно закрывают суды, договоры по поставщикам и корпоративные согласования. Все завалены работой. — Он говорит ровно, без оправданий. Просто констатирует.

— Я не хочу слушать о проблемах, мне нужны решения.

— Решение ищем.

Я листаю документ дальше. На второй странице натыкаюсь на формулировку, которую Соболева уже вычищала. На третьей — еще одну. На четвертой хочется закрыть папку и больше никогда не открывать — какой-то канцелярский лепет. Чувствую, как челюсть сжимается сама собой.

— Кто это правил?

— Лебедев.

— Кто брал его на работу?

Илья молчит.

— Я задал вопрос.

— Вы.

Закрываю папку и отодвигаю ее к краю стола.

— Найдите профессионала на разовую работу.

— Ищем.

— Быстрее ищите.

— Степан Евгеньевич, мы уже обзвонили шесть человек. Все заняты. У кого-то проекты на месяц вперед, у кого-то на два. Еще двое готовы подключиться только после следующей недели. Ищем в других городах.

— Предложите больше денег.

— Предлагаем.

— Еще больше.

Илья не сразу отвечает. Прикусил язык, взвешивает, стоит ли говорить дальше. Мне это молчание не нравится.

— Говори.

— Даже если найдем человека сегодня, ему нужно войти в курс дела. У нас нет на это времени.

— Значит, найдите того, кто войдет быстрее.

— Такой человек уже есть.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на него в упор, давая понять, что сейчас лучше остановиться. Илья смотрит в ответ.

— Даже не продолжай.

— Степан Евгеньевич...

— Я сказал: не продолжай.

Он все равно продолжает.

— Соболева знает ситуацию, видит слабые места, уже вычистила половину того, что наши сейчас возвращают обратно. Если без эмоций — она нам нужна.

— Вопрос по Соболевой закрыт.

— Документы не закрыты. — Его голос звучит спокойно, но я слышу в нем упертость, за которую Илья когда-то получил повышение. И за которую теперь, возможно, получит выговор.

— Илья.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Вчера из-за ее ребенка и хомяка было сорвано совещание.

— Совещание вы довели до конца. — Он не цепляется, просто уточняет. И от этого еще обиднее, потому что он прав.

Медленно кладу ладонь на папку, пальцы давят на картон.

— Найдите другого специалиста. До вечера.

— Понял.

— Предлагайте больше денег, подключайте другие города, вытаскивайте людей из отпусков, делайте что хотите. К вечеру у меня должен быть вариант.

— Хорошо.

— Про Соболеву я больше слышать не хочу.

— Понял.

Илья кивает, забирает папку и выходит, прикрыв за собой дверь. Я остаюсь один. В кабинете так тихо, что слышен звук вентилятора в ноутбуке.

Пытаюсь сфокусироваться на бумагах. Но взгляд цепляется за пустой край стола, где вчера еще лежал дурацкий зеленый динозавр.

Илья прав. Я это знаю. Но признать вслух, значит согласиться, что вчера я перегнул. А я не перегибаю. Я принимаю решения, и они всегда верные.

Просто иногда последствия этих решений выглядят как пустой стол и тупая боль в висках, которая не проходит даже после кофе.

Я пытаюсь работать. Именно пытаюсь, потому что дело не идет. Открываю документ, читаю первый абзац и сразу вижу место, где Соболева вчера поставила бы красную пометку. Или зеленую. Теперь у нас в офисе, видимо, все важное помечается зеленым.

Челюсть сжимается сама собой. Нет. Не смешно.

На полях старой версии остались ее короткие комментарии — неровный почерк, жесткие формулировки, никакой вежливой юридической ваты. «Слабое место», «размыто», «вынести отдельно», «не прятать риск». Я читаю это и понимаю, что она была права почти в каждом пункте.

И это раздражает сильнее всего. Не она, не Илья, и даже не Лебедев, хотя Лебедев тоже старается изо всех сил.

Меня раздражает то, что правильное решение лежит передо мной на столе, а я вчера сам выгнал это решение из офиса вместе с ребенком, клеткой и зеленым динозавром.

Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. За стеклом серое небо, дождь, но я его почти не вижу — взгляд уходит в себя.

Это не тоска. Это бесячая, холодная необходимость. Это злость на факт, который не получается отменить приказом или повышением голоса.

Она нужна.

Нет, это не значит, что я передумал и стал мягче. Это значит, что сделка не обязана страдать из-за моего раздражения. Я сам выгнал единственного человека, который сейчас способен вытащить эту сделку из болота. Отличное управленческое решение, Макаров. Просто в рамку и на стену.

Плечи ноют от напряжения, которое не отпускает со вчерашнего вечера. Провожу ладонью по лицу, несколько раз моргаю, возвращая фокус. Потом нажимаю кнопку селектора.

— Марина.

Пауза, я слышу, как она на той стороне набирает воздух.

— Да, Степан Евгеньевич?

— Свяжитесь с Соболевой. Завтра к девяти.

Марина молчит ровно столько, чтобы я понял: она переспросила бы, если бы могла. В горле пересыхает, но я не добавляю ни слова.

— Передать что-то еще? — осторожно спрашивает она.

Сжимаю переносицу двумя пальцами, чувствуя, как начинается тупая боль за глазницами.

— Может прийти в полном составе.

— То есть...

— С ребенком и хомяком, Марина. — Голос звучит ровно, но суше обычного. Подчиненные такого тона обычно боятся больше, чем крика.

Новая пауза. Марина, видимо, переваривает.

— Поняла.

— Подготовьте малую переговорную. Бумага, карандаши, вода. Проверьте, чтобы дверь закрывалась плотно. И никаких документов туда даже не заносить.

— Сделаю.

Отпускаю кнопку и какое-то время смотрю на селектор, невидящим взглядом упираясь в черный пластик.

Вот так. Без объяснений, без реверансов, без «я был неправ». Я не был неправ. Я просто оказался в ситуации, где правильное решение и удобное решение разошлись в разные стороны. Соболева нужна. Значит, завтра она будет здесь.

Я убираю папку в сторону и вдруг замечаю на краю стола зеленый след — маленькую дугу от карандаша. Стереть бы. Беру салфетку, но так и застываю с ней в руке.

Смотрю на пустое место, где лежал динозавр. Вспоминаю серьезное детское лицо и короткое: «Ты не прошел проверку».

Кладу салфетку обратно на стол, не использовав.

В кабинете порядок, в приемной тишина, никаких лишних вещей. И все равно что-то в этом порядке неправильное — какое-то неосязаемое, глухое чувство пустоты, которое не вытравить ни отчетами, ни новыми проектами.

Я возвращаюсь к документам.

Завтра к девяти. Пусть приходит. На этот раз правила будут моими.

Глава 11. Надежда

Телефон звонит в половине седьмого вечера, когда я как раз заканчиваю мыть посуду и вытираю руки о кухонное полотенце. На экране — Марина. Офис Макарова. Я смотрю на имя пару секунд, чувствуя, как внутри все напрягается само собой. Даже не могу предположить, чего ждать от этого звонка.

— Слушаю.

— Надежда, добрый вечер, — голос Марины ровный, спокойный, без намека на вчерашнюю неловкость. — Степан Евгеньевич просил передать: завтра к девяти. И чтобы вы были готовы к полноценной работе.

Я молчу. Мне кажется, Марина сама чувствует, как странно это звучит после вчерашнего “в ваших услугах я больше не нуждаюсь”.

— Надежда?

— Да, я слышу.

— Что передать Степану Евгеньевичу?

— Но... — я запинаюсь, ненавижу себя за это.

— Можно в полном составе.

Я смотрю в окно, где уже темнеет, и чувствую, как тяжелеет голова. Он возвращает меня, как будто ничего не было. Вот прямо вся суть Степана Макарова в двух словах. Не “извините”. Не “нам нужно обсудить”. Не “я погорячился”. Просто: завтра к девяти. А я должна сказать «да», потому что мне нужны деньги.

Я закрываю глаза.

Очень хочется сказать что-нибудь колкое. Например: “Передайте Степану Евгеньевичу, что у меня уже другие планы”. Или: “Миша сказал, что с вами опасно иметь дело”.

Но я молчу. Потому что вспоминаю Корсакова. Его кабинет, стеклянный стол, сухой голос:

“Сделку нужно ускорить, Соболева. Мне нужен результат, а не ваши переживания.”

Мне нельзя сейчас хлопнуть дверью, даже если очень хочется. А хочется.

— Передайте, что я приду.

— Хорошо.

Марина кладет трубку, а я еще какое-то время стою у окна, сжимая телефон в руке. Миша играет в комнате, Шурик шуршит в клетке. Все как всегда. И ничего не как прежде.

Как у Макарова все просто.

Будто он не выставил меня вчера из офиса. Будто Миша не стоял перед ним с динозавром и не говорил: “Ты не прошел проверку”. Будто я сейчас не чувствую одновременно унижение, облегчение и что-то еще, совсем неуместное.

Нет, никуда я завтра не пойду. Пусть разбирается сам.

А потом вспоминаю Корсакова. Блин.

Он звонил сегодня утром. Спросил, как идет работа. Я сказала, что нормально. Не сказала, что Макаров меня выгнал. Не смогла. Язык не повернулся признаться, что я не справилась. Он бы не понял. Он бы сказал, что я не профессионал. Или, еще хуже, забрал меня со сделки, а тогда мне действительно нечем было бы платить за квартиру, за кружки Миши, за няню.

Я соврала.

Сказала, что все в порядке, что документы почти готовы, что работа идет по плану. Корсаков сказал: «Хорошо. Держи меня в курсе», и повесил трубку.

Теперь завтра мне придется идти к Макарову и делать вид, что ничего не произошло. А Корсакову врать дальше.

Я закрываю глаза и долго сижу так, в темноте, пока Миша не зовет меня читать.

* * *

Утро начинается с того, что я три раза просыпаюсь, смотрю на будильник, потом все равно встаю раньше и долго изучаю содержимое шкафа.

Черные брюки, белая блузка, пиджак. Слишком строго, будто я иду на допрос. Тогда серое платье. Нет, слишком мягко, будто я хочу понравиться. Я раздраженно закрываю шкаф.

В итоге выбираю темно-синий костюм, который говорит: “Я пришла работать”. Никаких дополнительных смыслов.

После завтрака я проверяю папку с документами — в третий раз за утро. Шурик в клетке деловито перебирает лапками сено, Миша возится в комнате, собирает рюкзак. Я слышу, как он поет что-то себе под нос, и это немного успокаивает.

Я прошу его проверить, все ли он собрал, сама поправляю волосы перед зеркалом. Внутри все дрожит, но снаружи я должна выглядеть спокойной и собранной.

Дверной звонок разрывает тишину.

Смотрю на часы. Восемь пятнадцать. Кого это принесло в такое время?

Миша выбегает из комнаты, Шурик замирает в клетке, будто тоже ждет объяснений.

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает Миша.

— Нет.

Я подхожу к двери и смотрю в глазок. За ней стоит Николай Петрович Воронцов. Сердце делает неприятный рывок вниз.

Я открываю.

— Николай Петрович?

Он улыбается. Широко, доброжелательно, почти по-семейному. В руках у него бумажный пакет, из которого выглядывает детский сок и какие-то булочки.

— Деда! — Миша бежит к деду.

Николай Петрович сразу светлеет.

— О, богатырь! Я смотрю, я вас не разбудил.

— Нет, мы уже встали — осторожно отвечаю я. — А вы...

— Да вот, в город приехал по делам, но встречу перенесли. Вот и подумал: чего зря время терять? Заберу внука погулять. Парк, может, зоопарк, мороженое. Погода, конечно, не очень, но мальчику надо воздухом дышать.

Сказано вроде мягко. Но последняя фраза все равно попадает точно туда, где у меня и так синяк.

— Ну что, пойдем сегодня уток проверим? Они там без тебя, наверное, совсем расслабились. — обращается он к Мише.

— А зоопарк?

— Если мама разрешит.

Оба смотрят на меня. Отлично. Они хотят официально сделать из меня главного злодея утра.

— Мне нужно на работу, — говорю я медленно.

— Так я поэтому и пришел, — спокойно отвечает Николай Петрович. — Ты работай. Мы погуляем. Потом пообедаем. Я привезу его обратно или куда скажешь.

Я напрягаюсь.

Внутри сразу поднимается знакомая, старая, липкая тревога. Потому что Воронцовы не просто бабушка и дедушка. По документам они опекуны. По документам у них больше прав, чем у меня. И каждый их добрый жест всегда стоит где-то рядом с фразой: “Мы же лучше знаем”.

— Я не знаю, — говорю я. — У нас сегодня день сложный.

— Тем более, — мягко отвечает он. — Мальчику зачем в этом участвовать?

Он прав, вот что хуже всего.

— Мам, — тихо говорит Миша. — Я могу с дедой. А потом ты меня заберешь?

Я смотрю на него. Он уже в предвкушении прогулки. Парк, дедушка, утки, зоопарк — все это явно лучше, чем сидеть у Марины с карандашами и пытаться не мешать взрослым.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Только телефон у дедушки включен. И вы мне пишете. И фото присылаете.

— Наденька, конечно, — говорит Николай Петрович.

Вот это “конечно” мне не нравится. Но выбора у меня не много.

Миша убегает в комнату. Я стою в прихожей и чувствую, как натянута каждая мышца.

— Надя, — тихо говорит Николай Петрович. — Ты не волнуйся. Он с нами все-таки не чужой.

Я смотрю на него.

— Я знаю.

Только это и страшно.

Через десять минут Миша уже в куртке, с рюкзачком и динозавром под мышкой. Шурика он оставляет дома после долгих переговоров.

— Веди себя хорошо.

— Ага! — Миша берет деда за руку, и они выходят.

Дверь закрывается. В квартире становится слишком тихо, а в груди пусто и тревожно.

Я стою еще несколько секунд, потом быстро собираю сумку, документы и выхожу, пока не успела передумать.

В офисе я ровно в девять.

Прохожу мимо малой переговорной, дверь открыта. На столе лежит бумага, карандаши, бутылка воды. На диване плед. Я смотрю на все это несколько секунд и только потом понимаю: он правда подготовил место для Миши.

Марина встречает меня привычным «Здравствуйте», но я вижу: она смотрит за мою спину, туда, где обычно стоит Миша.

— Вы сегодня одна? — осторожно спрашивает она.

— Одна, — отвечаю я коротко.

Она не уточняет. Просто кивает и сообщает, что Степан Евгеньевич уже в кабинете.

Я прохожу внутрь. Дверь открыта, он сидит за столом и что-то читает. Когда я вхожу, поднимает голову, и его взгляд скользит за мою спину.

— Одна?

— Сегодня да.

— Разумно.

Пауза. Секунда, не больше.

— Садитесь, — говорит он сухо, и я сажусь напротив.

На столе лежат документы по сделке. Я замечаю на полях свои пометки зеленым. И новые — карандашом, мужским почерком. Лебедев, наверное. Или кто-то из внутреннего отдела.

— Нам нужно отправить на согласование контракт и все приложения сегодня, — говорит он без вступления. — Иначе сдвинется весь график.

— Я поняла.

Он кивает и отодвигает папку ближе ко мне.

Мы начинаем работать. В кабинете тихо. Только шорох бумаг и щелчок ручки. Иногда я чувствую его взгляд на себе, когда он думает, что я не смотрю. Он проверяет меня. Или пытается понять, почему я одна.

Но он не спрашивает, а я не объясняю.

Через час я краем глаза смотрю на телефон. Нет сообщений от Миши, нет звонков от Воронцова. Набираю сообщение: «Как дела?»

Отправляю. Кладу телефон экраном вниз и снова смотрю в документы.

Макаров замечает.

— Ждете звонка?

— Нет, — отвечаю я слишком быстро.

Он не верит, но не уточняет. Работаем дальше.

Телефон вибрирует через двадцать минут. Я вздрагиваю и тут же тянусь к нему. Макаров, конечно, это видит.

На экране сообщение от Николая Петровича.

Фото: Миша стоит у фонтана в парке, держит динозавра за шею и улыбается так широко, будто вчерашнего дня не было. Подпись: “Гуляем. Все хорошо.”

Я выдыхаю.

— Все в порядке? — спрашивает Макаров.

— Да. Миша в парке.

— Я не спрашивал, где он.

— Мне показалось.

Он молчит секунду.

— Работайте, Соболева.

Я кладу телефон экраном вниз, но через несколько минут все равно снова кошусь на него.

Это раздражает и мешает, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что дедушка может быть сколько угодно добрым, парк сколько угодно хорошим, а Миша сколько угодно довольным на фото.

Но ребенок не рядом. А у меня давно выработалась привычка проверять мир каждые пять минут, если в этом мире есть Миша без меня.

К четырем часам я уже понимаю: мы не успеваем. Не катастрофически, но хвост остается — одно мерзкое приложение, которое нельзя перенести на завтра, потому что завтра все документы уже должны лежать на согласовании у Корсакова.

Макаров тоже это понимает. Я вижу по тому, как он молча перечитывает страницу, потом откладывает ее в сторону и смотрит на часы. Взгляд скользит по циферблату, челюсть чуть сжимается — он просчитывает варианты, и ни один ему не нравится.

— Сколько вам нужно времени, чтобы закончить?

— Час, — говорю я. — Если не возникнет новых сюрпризов.

— Значит, полтора.

Телефон вибрирует почти сразу. Николай Петрович. Я отвечаю, уже чувствуя, как внутри все сжимается. Этот привычный спазм под ребрами появляется каждый раз, когда кто-то из Воронцовых напоминает о себе.

— Наденька, мы нагулялись. Миша немного устал, но держится молодцом. Ты дома?

Я закрываю глаза на секунду. Нет, я не дома. Я в офисе, и у меня еще полтора часа работы, которую нельзя отложить.

— Николай Петрович, я… — начинаю я и замолкаю, потому что не знаю, как объяснить человеку, что я не могу забрать ребенка прямо сейчас.

Макаров поднимает взгляд.

— Что?

Я прикрываю телефон ладонью.

— Мне нужно забрать Мишу.

Он снова смотрит на часы, потом на меня.

— Водитель отвезет вас и привезет обратно. Нужно закончить сегодня.

Я даже не сразу нахожу, что ответить.

— Это не обязательно.

— Так будет быстрее.

Киваю, потому что спорить бесполезно, и возвращаюсь к телефону.

— Я еще в бизнес-центре на Ленина. Подъезжайте сюда, я вас дождусь.

— Хорошо, минут через тридцать. — соглашается Воронцов, и я слышу в его голосе недовольство. — Только Надя… ребенка пожалей. Он уже устал.

Слова падают ровно туда, куда он целился — в мою вечную, липкую вину. Сжимаю трубку сильнее, пальцы давят на корпус.

— Я знаю.

И именно это бьет больнее всего. Потому что я действительно знаю. И все равно не могу придумать, как сделать лучше.

Я сбрасываю звонок и несколько секунд смотрю в стол.

— Проблема? — спокойно спрашивает Макаров.

— Сейчас Мишу привезут сюда.

Он молчит. Я уже готовлюсь услышать что-нибудь про дисциплину, организацию жизни и прочие упреки, но он только нажимает кнопку селектора.

— Марина.

— Да, Степан Евгеньевич?

— В малую переговорную чай, воду и что-нибудь поесть для ребенка.

Пауза. Марина, кажется, переваривает неожиданную заботу.

— Хорошо.

— И плед.

Я поднимаю голову. Степан уже снова смотрит в документы, будто ничего особенного не сказал.

— Не смотрите так, — говорит он сухо, даже не поднимая глаз. — Вернемся к пункту про ограничения.

Отвожу взгляд. Пальцы сами собой сжимаются в кулак под столом.

— Спасибо.

Он ничего не отвечает. Только перелистывает страницу.

Через двадцать пять минут Миша появляется в приемной — румяный, растрепанный, с динозавром под мышкой и пакетом из зоопарка в другой руке. Николай Петрович идет следом, улыбается Макарову слишком внимательно, говорит что-то вежливое про «не буду мешать работе». Я киваю, принимаю Мишу.

Мне не нравится эта улыбка Воронцова, но сейчас не время разбираться.

Николай Петрович уходит, а мы втроем идем в малую переговорную. Степан садится на диван, раскладывает перед собой документы. Я заканчиваю правки в последнем приложении, пальцы бегают по клавишам, глаза скользят по строкам.

Миша бодро держится первые полчаса. Потом начинает тереть глаза кулаками — сначала одним, потом другим, будто это может помочь. Но сидит тихо за столом, играет с динозавром, не дергается, не просится домой. Это трогает сильнее, чем если бы он ныл.

— Мам…

Поднимаю голову.

— Что?

— Я не хочу спать.

— Конечно, не хочешь.

— Вообще.

И сразу, предательски, очень сладко зевает.

Макаров, не поднимая головы от документов, говорит:

— Иди сюда.

Я моргаю. Смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Куда? — осторожно спрашивает Миша.

— Сюда. — Степан чуть двигается на диване, освобождая место рядом с собой. — Посиди пять минут на диване, тут удобнее.

Миша переводит взгляд на меня. Я на Степана. На его лице нет ни улыбки, ни особой мягкости, только спокойная деловая интонация человека, который решил задачу самым эффективным способом.

— Иди, — говорю я осторожно.

Миша подходит так, будто проверяет минное поле. Садится рядом с Макаровым, держа динозавра за хвост. Потом как-то само собой получается, что он прислоняется плечом к Степану. Потом укладывает голову.

Макаров буквально замирает: рука с документом остается в воздухе, пальцы застыли на полуслове. Он явно не понимает, что теперь делать с ребенком, который решил использовать его как мебель. Весь его вид излучает растерянность, которую он отчаянно пытается скрыть.

— Миша… — начинаю я.